Художник зыбкого мира

– Почему это я «слишком горд»? Ты что этим хочешь сказать, Норико?

Моя дочь отвернулась, поправляя заколку в волосах.

– Норико, что значит «слишком горд»? Что ты имеешь в виду?

– А то, что тебя не волнуют такие пустяки, как мое будущее, это же совершенно понятно. Ведь ты, папочка, даже свою газету еще не дочитал.

– Ну вот, теперь тебя совсем куда-то не туда занесло. По-моему, ты только что сказала, что я «слишком горд». Будь добра, поясни, что ты имела в виду?

– Я просто надеюсь, папа, что к назначенному часу ты будешь иметь достаточно презентабельный вид, – отрезала Норико и пулей вылетела из комнаты.

И я снова, как часто бывало в те трудные дни, задумался о том, как непохоже поведение Норико на то, что было в прошлом году во время брачных переговоров с семейством Миякэ. Тогда она была спокойной, уверенной, даже, пожалуй, излишне самоуверенной. Конечно, Дзиро Миякэ она хорошо знала и, видимо, не сомневалась, что они непременно поженятся, а потому, наверное, и воспринимала переговоры как некую обременительную формальность. И конечно, потрясение, которое ей довелось испытать, оказалось для нее весьма тяжким. И все же ей не следовало заниматься инсинуациями на мой счет. В общем, сегодняшняя маленькая перепалка вряд ли способствовала приведению нас в необходимое во время «миаи» расположение духа и, несомненно, внесла свой вклад в то, что случилось тем вечером в отеле «Касуга-Парк».

Много лет этот отель, выстроенный в европейском стиле, считался одним из наиболее приятных мест в городе. Однако теперь его хозяева решили сменить интерьер и сделали его, на мой взгляд, почти вульгарным – явно желая поразить воображение клиентов-американцев, у которых отель «Касуга» очень популярен и считается почему-то «очаровательно японским». Впрочем, тот зал, который зарезервировал для нас господин Кио, оказался очень даже приличным, и главным его плюсом был роскошный вид, открывавшийся из широких окон на западный склон холма Касуга и раскинувшийся внизу большой город, мерцающий множеством огоньков. Все остальное, впрочем, особого восторга не вызывало: самый обычный круглый стол, вокруг него стулья с высокими спинками, на стене большая картина. Картину я узнал: это была работа художника Мацумото, которого я знавал до войны.

Вполне возможно, из-за напряжения, вызванного «миаи», я выпил несколько больше, чем собирался, ибо сам тот вечер помню не слишком отчетливо. Я, правда, почти сразу составил себе вполне благоприятное впечатление о Таро Сайто, своем потенциальном зяте. Он показался мне человеком умным, ответственным и воспитанным, а также обладавшим той приятной уверенностью манер, которая так нравилась мне в его отце. Когда Таро Сайто спокойно и в то же время в высшей степени галантно приветствовал нас с Норико у входа в отель, мне сразу вспомнился другой молодой человек, который несколькими годами раньше в аналогичной ситуации произвел на меня очень хорошее впечатление. Я имею в виду своего зятя Суйти и то, как он вел себя во время «миаи» Сэцуко в гостинице «Империал» (во всяком случае, так она называлась раньше). И на мгновение мне пришла в голову мысль о том, что, возможно, любезность и доброжелательность Таро Сайто тоже неизбежно поблекнут со временем, как это произошло с Суйти. Впрочем, Таро, надо надеяться, никогда не придется столкнуться с тем горьким опытом, который, насколько мне известно, выпал на долю Суйти.

Что же касается самого доктора Сайто, то он, как всегда, отлично владел ситуацией. Несмотря на то что до этого вечера мы с ним ни разу как следует не были представлены друг другу, мы были фактически знакомы уже много лет и всегда вежливо здоровались, встретившись на улице, подчеркивая этим взаимное уважение. С его женой, привлекательной женщиной лет пятидесяти, я также всегда здоровался при встрече, но не более того. Теперь же я с первого взгляда понял, что и она не менее достойная личность, чем ее супруг, и наверняка способна уладить любую неловкую ситуацию, если таковая возникнет. Единственным членом семейства Сайто, который не произвел на меня благоприятного впечатления, был их младший сын, Мицуо, молодой человек лет двадцати.

Теперь, когда я вспоминаю тот вечер, мне кажется, что мои подозрения насчет юного Мицуо зародились сразу, как только я его увидел. Я, правда, не могу с уверенностью сказать, что именно меня насторожило, – возможно, он напомнил мне Энти, того молодого человека, с которым я встретился в квартире Куроды. Так или иначе, стоило нам приняться за еду, я почувствовал, что мои первые подозрения постепенно подтверждаются. Хотя Мицуо и полностью соблюдал декорум, я постоянно ловил на себе нечто враждебно-обвиняющее во взглядах, которые он бросал, передавая мне, скажем, блюдо через стол.

А чуть позже мне в голову вдруг пришла мысль о том, что на самом-то деле Мицуо относится ко мне точно так же, как и остальные члены его семьи, – просто он еще не успел научиться достаточно искусно это скрывать. Теперь я уже постоянно сам поглядывал на Мицуо, как если бы именно он являлся индикатором того, что же на самом деле думают о нас эти Сайто. Но поскольку Мицуо сидел довольно далеко от меня, а его сосед, господин Кио, непрерывно о чем-то с ним беседовал, у меня так и не появилось возможности самому хоть какое-то время пообщаться с юношей.

– Мы слышали, вы хорошо играете на фортепиано, госпожа Норико, – заметила, помнится, госпожа Сайто.

Норико со смущенной улыбкой возразила:

– Я слишком мало упражняюсь, чтобы играть действительно хорошо.

– Я в молодости тоже играла, – сказала госпожа Сайто. – Но теперь тоже редко подхожу к инструменту. У нас, женщин, всегда времени не хватает для подобных занятий, верно?

– Да, вы правы, – пробормотала моя дочь, явно нервничая.

– А я очень плохо в музыке разбираюсь, – вступил в разговор Таро Сайто, не сводя глаз с Норико. – Да еще и мама постоянно обвиняет меня в том, что мне медведь на ухо наступил! В итоге ей удалось доказать, что вкуса у меня нет, и теперь приходится спрашивать у нее, кого из композиторов мне следует любить.

– Какой вздор! – притворно возмутилась госпожа Сайто.

– Вы знаете, госпожа Норико, – продолжал Таро, – я как-то купил записи фортепианных концертов Баха. Бах мне очень нравился, но мама все время эти записи критиковала, а меня обвиняла в дурновкусии. Ну разве я мог тягаться с таким великим знатоком музыки, как она? В итоге Баха я теперь практически не слушаю. Но теперь, может быть, мне на помощь придете вы, госпожа Норико? Вам Бах нравится?

– Бах? – На мгновение мне показалось, что моя дочь вообще не понимает, о чем ее спрашивают. Потом она вдруг улыбнулась и сказала: – Да, очень. Очень нравится.

– Ага! – торжествующе воскликнул Таро. – Теперь и маме придется кое-что переоценить!

– Мой сын вечно говорит всякие глупости, госпожа Норико. Я никогда не критиковала творчество Баха в целом. Но что касается фортепианной музыки, разве вам не кажется, что Шопен гораздо выразительнее?

– Да, конечно, – подтвердила Норико.

И вот так, скованно, отвечала моя дочь на любой вопрос всю первую половину вечера. Что, впрочем, отнюдь не было для меня неожиданностью. В кругу семьи или в компании близких друзей Норико усвоила очень бойкую манеру общения и говорит остроумно и красноречиво, а вот во время официальных встреч мне часто приходилось видеть, как она с трудом находит нужный тон и больше молчит, производя впечатление чрезвычайно стеснительной особы. Именно это и происходило в данном случае, и я уже начинал беспокоиться, ибо мне было совершенно ясно – и гордо приподнятый профиль госпожи Сайто также свидетельствовал об этом: семья Сайто отнюдь не принадлежит к старомодному типу, где предпочитают, чтобы женщины сидели и помалкивали. Я, собственно, так и думал и предупреждал Норико, когда мы готовились к смотринам, что ей стоит как можно лучше продемонстрировать свою живость, ум и острый язык. И она была полностью с моими стратегическими соображениями согласна и выразила самое решительное намерение вести себя «совершенно естественно». Я даже немного испугался, как бы она не переборщила и не вышла за рамки приличий. Но, увидев, с каким трудом она, односложно и даже как-то угодливо, не поднимая глаз, отвечает на вопросы Сайто, которые наперебой пытаются ее разговорить, я сразу представил себе, в каком она пребывает отчаянии.

Впрочем, если не считать скованности Норико, застольная беседа протекала весьма непринужденно. Особенно старался доктор Сайто, проявивший поистине великолепное умение создавать в компании легкую приятную атмосферу, и если бы я постоянно не чувствовал на себе взгляд юного Мицуо, то, пожалуй, мог бы даже забыть опасность положения и расслабиться. В какой-то момент, помнится, доктор Сайто, удобно откинувшись на спинку стула, заметил:

– Оказывается, сегодня в центре города снова состоялись демонстрации. Вы знаете, господин Оно, когда я ехал на трамвае, на одной из остановок в наш вагон вошел человек с огромной ссадиной на лбу. Он сел рядом со мной, и я, естественно, спросил, хорошо ли он себя чувствует и не нужен ли ему врач. Но он, как оказалось, уже побывал у врача и теперь снова собирался присоединиться к своим товарищам, вышедшим на демонстрацию. Как вам это нравится, господин Оно?

Доктор Сайто говорил самым обычным тоном, но у меня в тот миг возникло ощущение, что все за столом – включая Норико – перестали жевать, чтобы не упустить моего ответа. Вполне возможно, конечно, что мне это просто показалось, но что я помню совершенно отчетливо, так это с каким напряженным вниманием наблюдал за мной в эти минуты юный Мицуо.

– Да, очень жаль, – сказал я, – что доходит до увечий. Видимо, чувства у молодежи так и бурлят.

– Ох, как это верно, господин Оно! – вздохнула госпожа Сайто. – Чувства, конечно, могут бурлить, но зачем же доходить до рукопашной! Столько покалеченных! А мой муж еще уверяет, что это даже хорошо. И я, честное слово, не понимаю, что он имеет в виду.

Я ожидал, что доктор Сайто как-то прореагирует на ее слова, однако в разговоре почему-то возникла очередная пауза, и глаза всех присутствующих вновь обратились ко мне.

– Это вы справедливо заметили, – обронил я, – увечий, к сожалению, действительно слишком много.

– Моя жена, как всегда, искажает мои слова, господин Оно, – вмешался наконец доктор Сайто. – Я никогда не утверждал, что уличные потасовки – это так уж хорошо. Хотя и пытался доказать, что во время этих демонстраций люди получают не только увечья, что в них заложен куда более глубокий смысл. Плохо, конечно, что потасовки все же случаются и люди калечат друг друга. Однако в основе этого лежит потребность людей открыто, во всеуслышание выражать свое мнение – вот что действительно важно! А вы разве думаете иначе, господин Оно?

Возможно, я несколько мгновений колебался с ответом, во всяком случае, меня опередил Таро Сайто:

– Нет, отец, сейчас все действительно просто выходит из-под контроля! Демократия – это прекрасно, и все же она отнюдь не означает, что наши граждане имеют право бунтовать, как только они с чем-то не согласны. В этом отношении мы, японцы, пока что похожи на неразумных детей. Нам еще нужно долго учиться, как справляться с той ответственностью, которую налагает на общество демократия.

– Вот уж поистине необычный случай! – рассмеялся доктор Сайто. – Похоже, в нашей семье – во всяком случае, по данному вопросу – отец оказался куда более либеральным, чем сын. Впрочем, Таро, наверное, прав. В настоящий момент наша страна подобна малышу, который только еще учится ходить и бегать. Но уверяю вас: душевное здоровье нации в полном порядке. Ведь, увидев, как подрастающий ребенок на бегу разбивает себе коленку, вы не станете запирать его дома, чтобы он больше не падал, не так ли, господин Оно? Или, может, я действительно чересчур либерален, как утверждают мои жена и сын?

И тут я, возможно, снова совершил ошибку – ибо, как уже говорил, выпил несколько больше, чем собирался, – но мне показалось, что есть некое странное несоответствие в том, что у представителей семейства Сайто столь различные точки зрения на один и тот же вопрос. Кроме того, я заметил, что юный Мицуо опять не сводит с меня глаз.

– Я думаю, вы правы, – сказал я доктору. – Но очень надеюсь, что люди все же перестанут калечить друг друга.

Помнится, тут как раз вмешался Таро Сайто и, решительно сменив тему, спросил у Норико, нравится ли ей один из тех новых больших магазинов, что недавно открылись в городе, и какое-то время разговор шел о вещах малозначимых.

Такая вещь, как «миаи», разумеется, нелегко дается любой потенциальной невесте; даже как-то нечестно, по-моему, требовать от молодой женщины каких-то суждений, которые могут оказаться решающими для всей ее будущей жизни, когда она находится под прицелом стольких внимательных глаз. И все-таки, должен признаться, я никак не ожидал, что для Норико это будет так тяжело. По ходу вечера ее уверенность в себе все таяла и таяла. В итоге на любой вопрос она отвечала лишь «да» или «нет». Я видел, что Таро Сайто изо всех сил старается помочь ей расслабиться. Однако обычаи требовали, чтобы он не проявлял особой настойчивости в беседах с предполагаемой невестой, и его попытки начать шутливую беседу то и дело кончались неловким молчанием. Видя, как моя дочь все глубже погружается в отчаяние, я снова и снова поражался тому, сколь сильно все это отличается от прошлогодних событий. Тогда к нам как раз приехала Сэцуко; она, конечно же, присутствовала на церемонии «миаи» и всячески поддерживала сестру, хотя в тот вечер Норико, похоже, ничья поддержка и не требовалась. Меня, помнится, даже слегка раздражало, что Норико и Дзиро Миякэ все время с улыбкой переглядываются через стол, словно посмеиваясь над необходимостью соблюдать формальности.

– А помните, господин Оно, – услышал я голос доктора Сайто, – когда мы с вами виделись в последний раз, то выяснили, что у нас с вами есть общий знакомый. Некто господин Курода.

К этому времени наш ужин уже подходил к концу.

– Да-да, действительно припоминаю, – сказал я.

– А мой младший сын, – доктор Сайто указал на Мицуо, с которым я пока что не обменялся и парой слов, – учится в школе Уэмати, где как раз и преподает господин Курода.

– Вот как? – Я повернулся к молодому человеку. – Значит, вы хорошо знаете господина Куроду?

– Да нет, не очень, – ответил он. – К сожалению, у меня нет способностей к рисованию, так что мои контакты с преподавателями живописи весьма ограниченны.

– Однако о господине Куроде все отзываются очень хорошо, верно, Мицуо? – спросил доктор Сайто.

– Да, очень хорошо.

– А ты знаешь, что господин Оно был когда-то близко знаком с господином Куродой?

– Да, я слышал, – сказал Мицуо.

И тут опять вмешался Таро Сайто, в очередной раз сменив тему.

– Вы знаете, госпожа Норико, – обратился он к моей дочери, – у меня давно уже возникла одна теория, которая объясняет отчасти, почему у меня такой плохой музыкальный слух. Все дело в том, что мои родители никак не могли как следует настроить фортепиано, и я с раннего детства – каждый день, госпожа Норико! – был вынужден слушать, как мама играет на расстроенном инструменте. Вам не кажется, что именно это и послужило причиной моих несчастий?

– Да, возможно, – тихо ответила Норико, не поднимая глаз от тарелки.

– Ну вот! Я же всегда говорил маме, что это ее вина. А она продолжала упрекать меня в отсутствии слуха. Вы не находите, что со мной обращались в высшей степени несправедливо, госпожа Норико?

Норико улыбнулась, но ничего не сказала.

И тут господин Кио, до сих пор тактично остававшийся на заднем плане, решил рассказать один из своих «очень смешных» анекдотов. Если судить по тому, что рассказывала об этом вечере Норико, то он не успел добраться и до середины, когда я вдруг прервал его и, повернувшись к юному Мицуо Сайто, громко спросил у него:

– Господин Курода ведь наверняка говорил с вами обо мне, не так ли?

Мицуо изумленно вскинул на меня глаза и, слегка запинаясь, переспросил:

– Говорил о вас? Я уверен, он часто упоминает вас, но я, к сожалению, не слишком хорошо знаком с ним, а потому мы… – Он не договорил и умоляюще посмотрел на родителей, словно призывая их на помощь.

– Я не сомневаюсь, – решительно поддержал сына доктор Сайто, – что господин Курода всегда вспоминает господина Оно добрыми словами.

– Вряд ли, – сказал я и снова в упор поглядел на Мицуо, – господин Курода такого уж высокого мнения обо мне.

Юноша опять повернулся к родителям, ища помощи, и на этот раз мне ответила госпожа Сайто:

– Как раз напротив! Я совершенно уверена, что он о вас самого высокого мнения, господин Оно.

– Кое-кто, госпожа Сайто, – сказал я, возможно, чересчур громко, – считает, что я, строя свою карьеру, на многих оказывал отрицательное влияние. Настолько отрицательное, что о нем теперь стараются забыть, словно его и не было. И я прекрасно знаю, каково мнение этих людей о моей персоне. Насколько мне известно, господин Курода как раз подобной точки зрения и придерживается.

– Так ли? – Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что доктор Сайто смотрит на меня, как учитель на ученика, который нечаянно сбился, но сейчас продолжит рассказывать урок, выученный наизусть.

– Именно так. И, кстати, теперь я, пожалуй, вполне готов признать обоснованность этого мнения.

– Я уверен, что вы несправедливы к себе, господин Оно… – начал было Таро Сайто, но я прервал его и торопливо продолжил:

– Кое-кто с удовольствием возложил бы на таких, как я, всю ответственность за те ужасные вещи, которые случились с нашей страной и народом. Я признаю, что действительно совершил немало ошибок. Многое из того, что я делал, шло во вред нашей стране. Я признаю: своим влиянием я внес вклад в укрепление того, что в итоге привело к невыразимым страданиям нашего народа. Да, я все это признаю. Видите, доктор Сайто, я полностью готов признать свои ошибки.

Доктор Сайто с озадаченным видом смотрел на меня, напряженно наклонившись вперед.

– Простите, господин Оно, – сказал он. – Вы, видимо, хотите сказать, что переживаете из-за некоторых тогдашних ваших работ? Из-за ваших картин?

– Да, из-за моих картин. Из-за того, чему я учил других. Как видите, доктор Сайто, я готов это признать. Могу лишь прибавить, что в ту пору я действовал из самых лучших побуждений и искренне верил, что служу делу добра и своему народу. Но, как видите, не боюсь теперь признать, что ошибался.

– И все-таки я уверен: вы слишком строго судите себя, господин Оно! – почти весело воскликнул Таро Сайто и, повернувшись к Норико, спросил: – Скажите, госпожа Норико, ваш отец всегда так строг к себе?

И только тут до меня дошло, что Норико давно уже смотрит на меня с откровенным изумлением. Возможно, именно поэтому вопрос Таро застал ее врасплох, и впервые за весь вечер она ответила ему со свойственной ей бойкостью:

– Ну что вы! Папа совсем не строг. Это мне приходится быть с ним строгой, а то он и к завтраку с постели не встанет!

– Да неужели? – Таро Сайто явно обрадовался, что сумел наконец вытянуть из Норико неформальный ответ. – Между прочим, мой отец тоже поздняя пташка. Говорят, пожилые спят меньше молодых, но, судя по нашему с вами опыту, это утверждение представляется мне весьма спорным.

Норико рассмеялась:

– Я думаю, это касается только отцов. Не сомневаюсь, у госпожи Сайто с подъемом никаких проблем.

– Прелесть какая! – шутливо возмутился доктор Сайто, наклоняясь ко мне. – Мы еще даже из комнаты не вышли, а они уже над нами насмехаются!

Не стану утверждать, что до сих пор помолвка висела на волоске, но все же мне кажется, что именно после этих слов доктора мучительная, грозившая провалом церемония «миаи» превратилась в удавшуюся веселую вечеринку. Мы еще довольно долго беседовали и пили сакэ, и к тому времени, когда прибыли вызванные такси, у всех, по-моему, сложилось ощущение, что мы отлично друг с другом поладили. Но самое главное, конечно, то, что Таро Сайто и Норико явно друг другу понравились, хотя они, разумеется, соблюдали все традиционные правила приличия.

К чему притворяться: некоторые моменты этой встречи действительно оказались для меня весьма болезненными; вряд ли я стал бы так легко говорить об ошибках прошлого, если бы обстоятельства не подсказали мне благоразумие и дальновидность такого поведения. И теперь, должен отметить, мне уже трудно понять, как может человек, исполненный самоуважения, стремиться избежать ответственности за свои былые деяния. Возможно, далеко не всегда легко разобраться с ошибками всей своей жизни, но, несомненно, только так можно сохранить достоинство и получить удовлетворение. И кроме того, я уверен: не так уж это позорно, если свои ошибки ты совершил, свято во что-то веруя. На мой взгляд, куда постыднее обманом скрывать свое прошлое или быть попросту неспособным признать собственные ошибки.

Возьмем, к примеру, Синтаро – между прочим, он сумел-таки получить то место преподавателя, которого так домогался. Так вот, Синтаро, по-моему, сегодня чувствовал бы себя куда более счастливым, если б у него хватило мужества и честности признать то, чем он занимался в прошлом. Вполне возможно, тот холодный прием, который он получил у меня зимой, вскоре после Нового года, все же убедил его несколько переменить тактику в своих взаимоотношениях с отборочной комиссией – я имею в виду вопрос об изготовлении им плакатов, призывавших к войне с Китаем. Но скорее всего, Синтаро все так же упорствовал в своем низком лицемерии, стремясь во что бы то ни стало достигнуть поставленной цели. И я, пожалуй, склонен думать, что в нем всегда таился маленький хитрый интриган, которого я когда-то как следует не разглядел.

– Вы знаете, Обасан, – сказал я госпоже Каваками, сидя у нее как-то вечером, – а ведь Синтаро, пожалуй, никогда и не был таким недотепой, каким нам казался. Для него это просто одна из личин, способ завоевывать сочувствие людей и добиваться задуманного. Люди, подобные Синтаро, когда не хотят что-то делать, изображают полнейшую беспомощность и растерянность, и тогда им все, разумеется, сразу прощается.

– Ну что вы, сэнсэй! – Госпожа Каваками посмотрела на меня неодобрительно; оно и понятно, ей не хотелось думать плохо о человеке, который столько лет был одним из ее лучших клиентов.

– А вы вспомните, Обасан, – продолжал я, – как умно, например, он сумел уйти от призыва в армию. В то время как другие теряли на войне все, в том числе и жизнь, наш Синтаро продолжал тихо трудиться в своей маленькой студии, словно вокруг ничего и не происходило.

– Но, сэнсэй, ведь у господина Синтаро больная нога…

– Больная или не больная, а призывали-то всех поголовно. Разумеется, и его в итоге разыскали, но тогда до конца войны оставались уже считанные дни. Вы знаете, Обасан, Синтаро как-то сказал мне, что из-за войны потерял целых две рабочих недели. Вот чего ему стоила война! Поверьте, Обасан, наш старый приятель далеко не так простодушен, как кажется.

– Ну, все равно, – устало вздохнула госпожа Каваками. – Он, похоже, никогда уж больше сюда не вернется.

– Да, Обасан, вы правы: этого клиента вы, должно быть, потеряли навсегда.

Госпожа Каваками зажала в пальцах тлеющую сигарету и оперлась о стойку, с тоской озирая свой маленький бар. Как обычно, кроме нас там не было ни души. Предзакатные лучи солнца с трудом просачивались сквозь противомоскитную сетку на окнах, отчего помещение казалось куда более обветшалым и грязным, чем поздним вечером, когда все окутано тьмой и лишь стойка освещена низко висящими светильниками. Снаружи еще вовсю шли строительные работы. Не меньше часа почти непрерывно ухал копер, оглушительно ревели тяжелые грузовики, от грохота дрелей в баре звенели стекла. И, проследив за взглядом госпожи Каваками, я вдруг подумал, до чего же неуместным и жалким будет выглядеть ее бар среди новых многоэтажных зданий, которые городская корпорация уже начала возводить вокруг.

– Вы знаете, Обасан, – сказал я, – вам, пожалуй, действительно стоит серьезно подумать о переезде. И принять предложение того покупателя. Оно мне, кстати, кажется весьма удачным.

– Да, но я здесь так давно… – Она махнула рукой, отгоняя сигаретный дым.

– Ничего, Обасан, вы могли бы открыть отличный новый бар где-нибудь в Китабаси или даже в Хонтё. И можете не сомневаться: я непременно буду заходить к вам каждый раз, как только окажусь в тех краях.

Госпожа Каваками помолчала, словно прислушиваясь к звукам стройки, потом широко улыбнулась и сказала:

– А ведь когда-то здесь был такой прелестный уголок, помните, сэнсэй?

Я тоже улыбнулся, но ничего не ответил. Конечно, я помнил наш старый «веселый квартал»! Сколько радости он нам принес, какой замечательный дух Дружеской дискуссии царил здесь, какими искренними были всегда наши споры! Но, с другой стороны, далеко не все настроения, что господствовали здесь, пошли нам на пользу. Возможно, даже к лучшему, что тот наш маленький мирок растаял в дымке прошлого и больше уже не вернется. Мне захотелось сказать об этом госпоже Каваками, но я передумал, решив, что это было бы бестактно. Ведь ясно же, что старый квартал ей необычайно дорог, она провела здесь большую часть жизни, вложила в свой бар столько сил и средств, и теперь ей трудно смириться с мыслью, что все это ушло навсегда.

Ноябрь, 1949

Я отлично помню свою первую встречу с доктором Сайто и вполне уверен в точности всех деталей, хотя с тех пор прошло уже шестнадцать лет. Это случилось летом, на следующий день после нашего переезда в только что купленный дом. Погода, помнится, была замечательная, и я возился в саду – изгородь поправлял или чинил калитку, – то и дело здороваясь с новыми соседями, проходившими мимо. В какой-то момент, стоя спиной к тропинке, я почувствовал, что кто-то остановился рядом и наблюдает, как я работаю. Обернувшись, я увидел мужчину, примерно моего ровесника, который с интересом изучал новое имя, появившееся на воротах.

– Значит, вы и есть господин Оно, – улыбнулся он мне. – Что ж, для нас это большая честь – иметь в соседях такую знаменитость. Видите ли, я и сам отчасти принадлежу к миру искусства. Моя фамилия Сайто, я преподаю в Императорском университете.