Художник зыбкого мира

– Еще раз извини за прямоту, но дело в том, что скоро явится госпожа Судзуки и скажет, что мне пора отдыхать. Боюсь, я и впрямь пока не в состоянии подолгу принимать гостей, даже если это мои старые друзья и коллеги.

– Да, конечно, это ты меня извини. Я совершенно не принял во внимание…

– Не пори чепуху, Оно! Сиди, время еще есть. Да и не можешь ты просто так уйти – это я к тому, что у тебя явно еще что-то на уме, и лучше уж ты говори поскорее. – Он вдруг рассмеялся и сказал: – Нет, честное слово, у тебя такой вид, словно ты просто в ужасе от моих отвратительных манер!

– Ничего подобного! Это я проявил редкостную бестактность. Хотя я действительно пришел поговорить только о предстоящем замужестве Норико.

– Ну-ну.

– Но, видишь ли, – решился я, – в этом деле могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Такие переговоры – дело вообще деликатное, и я был бы тебе исключительно признателен, если бы ты как можно осторожнее отвечал на любые вопросы, которые тебе зададут.

– Естественно! – Мацуда смотрел прямо на меня, и в глазах его играли веселые искорки. – Я буду отвечать исключительно осторожно.

– Особенно на вопросы относительно прошлого.

– Но я ведь уже сказал, – и в голосе Мацуды послышался холодок, – что в любом случае имею сообщить о вашей семье только самое наилучшее.

– Да, конечно.

Мацуда еще некоторое время пристально смотрел на меня, потом вздохнул и сказал:

– В последние три года я этот дом практически не покидаю, но по-прежнему внимательно слежу за тем, что происходит в нашей стране. И прекрасно понимаю, что сейчас кое-кто готов осудить таких, как мы с тобой. Причем именно за те достижения, которыми мы когда-то так гордились. Я думаю, Оно, именно это тебя и тревожит. Ты, наверное, думаешь, что я стану восхвалять тебя за то, что, возможно, лучше было бы забыть?

– Ничего подобного, – торопливо возразил я. – Нам обоим действительно есть чем гордиться. Просто речь идет о брачных переговорах, и нужно учитывать деликатность ситуации. Впрочем, ты меня совершенно успокоил. И я знаю, что твои суждения в любом случае будут в высшей степени разумны.

– Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, – кивнул Мацуда. – Но нам ведь с тобой и впрямь кое-чем следовало бы гордиться, Оно. Не обращай внимания на то, что сегодня болтают люди. Еще совсем немного, буквально несколько лет, и такие, как мы, смогут высоко держать голову, помня о том, что пытались сделать. Мне остается лишь надеяться, что я сумею дожить до этого дня. Мое заветное желание – увидеть, как полностью реабилитируют то, на что я потратил всю свою жизнь.

– Еще бы! И я испытываю в точности те же чувства. Но в том, что касается брачных переговоров…

– Я ведь уже сказал, – прервал меня Мацуда, – я проявлю особую осторожность и вообще – сделаю все, что в моих силах.

Я с благодарностью ему поклонился, и после небольшой паузы он спросил:

– Но скажи мне, Оно: если ты именно из-за переговоров так беспокоишься о своем прошлом, то ведь наверняка ты посетил и еще кое-кого из старых знакомых?

– Нет, ты первый, к кому я пришел. Я и понятия не имею, где теперь большая часть наших старых друзей.

– Ну а Курода? Мне кажется, он по-прежнему живет в нашем городе.

– Вот как? Я с ним не общался с тех пор, как… в общем, с войны.

– Если нас с тобой тревожит будущее госпожи Норико, то Куроду, наверное, все-таки стоило бы разыскать. Как бы это ни было тебе неприятно.

– Ты прав. Но я совершенно не представляю, где он живет.

– Понятно. Что ж, будем надеяться, что их детектив тоже этого себе совершенно не представляет. Хотя порой эти детективы весьма предприимчивы.

– Это верно…

– Оно, да ты же бледен как смерть! А выглядел таким здоровяком, когда пришел. Вот что значит – общаться с тяжелобольным!

Я рассмеялся:

– Ничего подобного! Просто дети порой – такая головная боль!

Мацуда снова вздохнул и сказал:

– Мне иногда говорят, что я многое в жизни потерял, потому что так и не женился и детей не завел. Но стоит мне посмотреть вокруг, и уже кажется, что дети – это одно сплошное беспокойство.

– Ты не так уж далек от истины.

– И все же приятно было бы думать, что можешь оставить свои сбережения детям.

И это правда.

Прошло еще несколько минут, и, как и предсказывал Мацуда, появилась госпожа Судзуки и что-то тихонько ему сказала. Он с покорным видом кивнул, улыбнулся мне и сказал:

– Ну вот, сейчас моя няня меня уведет. Но ты, разумеется, можешь оставаться здесь сколько угодно. Ты уж извини меня, Оно.

Позже, ожидая на конечной остановке трамвая, чтобы подняться вверх по крутому склону холма в город, я испытывал приятный покой, вспоминая, как Мацуда сказал, что он «в любом случае имеет сообщить о нашей семье только самое наилучшее». Я, конечно, и так мог бы не сомневаться в этом, но все же неплохо иногда повидаться со старым приятелем и восстановить с ним контакт. В общем, я не зря съездил вчера в Аракаву!

Апрель, 1949

Три-четыре раза в неделю, гуляя по вечерам, я, как прежде, выбираю ту тропу, что ведет вниз, к реке и деревянному мостику, известному тем, кто жил здесь до войны, как Мост Сомнений. Мы называли его так потому, что еще совсем недавно было достаточно пройти по нему на тот берег, и ты попадал в наш «веселый квартал»; ну, а те, кого, так сказать, мучила совесть, долго стояли на мосту, раздираемые сомнениями: то ли предаться вечерним развлечениям, то ли вернуться домой, к жене. Но если порой и меня можно было увидеть на Мосту Сомнений, когда я, опершись о перила, задумчиво смотрел на воду, то это отнюдь не означало, что я действительно предаюсь подобным сомнениям. Просто я очень люблю стоять там, когда садится солнце, и любоваться происходящими вокруг переменами.

Немало новых домов уже выросло у подножия нашего холма. И дальше у реки, где год назад был всего лишь поросший травой пустырь, городская корпорация тоже строит многоквартирные дома для своих будущих сотрудников. Эти дома пока не достроены, и, когда солнце висит низко над рекой, их можно принять за оставшиеся после бомбежек руины – таких еще много в некоторых районах города.

Но с каждой неделей руин становится все меньше, и теперь, чтобы их увидеть, нужно, наверное, отправиться в самый северный наш район, Вакамия, или в ту часть города между Хонтё и Касугамати, которая особенно сильно пострадала от бомбежек. А ведь еще год назад весь город лежал в руинах. Например, этот район за Мостом Сомнений, бывший наш «веселый квартал»… В прошлом году он напоминал пустырь, заваленный мусором, а теперь там работа так и кипит и каждый день происходят какие-то перемены. Прямо перед заведением госпожи Каваками, где когда-то толпы искателей наслаждений с трудом протискивались по узкой грязной улочке, прокладывают широкую асфальтированную дорогу, по обе стороны которой уже виднеются фундаменты новых просторных офисов.

И когда – не так давно – госпожа Каваками сообщила мне, что та же строительная корпорация предложила выкупить ее помещение за кругленькую сумму, я воспринял это совершенно спокойно, ибо полностью уже смирился с тем фактом, что рано или поздно ей все равно придется закрыть свой бар и переехать.

– Не знаю, как мне и поступить, – говорила она мне в тот вечер. – Нет, это просто ужасно – ведь здесь прожито столько лет! Я всю ночь не спала – только об этом и думала. А с другой стороны, сэнсэй, теперь, когда Синтаро-сан ко мне больше не ходит, единственным моим надежным клиентом остались только вы. Нет, я просто теряюсь в сомнениях!

И действительно, сейчас, пожалуй, кроме меня у нее постоянных клиентов и не осталось; Синтаро и носа не кажет в ее заведение после того эпизодика прошлой зимой – у него явно не хватает мужества встретиться со мной лицом к лицу. Не повезло госпоже Каваками, она-то не имела к тому, что произошло между мной и Синтаро, ни малейшего отношения.

Прошлой зимой мы с ним, как обычно, выпивали вечерком у нее в баре, и Синтаро впервые упомянул о том, что его заветное желание – получить место преподавателя в одной из новых средних школ. Он поведал мне, что, оказывается, уже подал несколько заявлений в разные школы. Прошло уже много лет с тех пор, как Синтаро был моим учеником, и у него, естественно, не было ни малейших причин спрашиваться у меня, устраивая свои дела; да и по части рекомендаций, я прекрасно понимаю это, есть много других людей – теперешний работодатель Синтаро, например, – к которым ему уместнее обратиться. И все же, признаюсь, меня несколько удивило, что он даже не посоветовался со мной насчет своего желания работать в школе. А потому, когда зимним днем, вскоре после Нового года, Синтаро возник на пороге моего дома, нервно хихикая и повторяя: «Ах, сэнсэй, я понимаю, что это просто наглость с моей стороны – явиться к вам без приглашения!», я испытал даже некоторое облегчение: все снова возвращалось на круги своя.

Я разжег жаровню в гостиной, и мы уселись к ней поближе, грея руки. Я заметил, что на старом поношенном пальто Синтаро тают одинокие снежинки, и спросил:

– Что, снова снег пошел?

– Чуть-чуть, сэнсэй. Не такой ужасный снегопад, как утром.

– Извини, что у нас в гостиной так холодно. По-моему, это вообще самая холодная комната в доме.

– И совсем тут не холодно, сэнсэй! У меня дома куда холоднее. – Он счастливо улыбнулся и потер руки над жаровней. – Как это мило с вашей стороны, сэнсэй, что вы меня приняли. Вы всегда были очень добры ко мне. Мне и не сосчитать, сколько вы для меня сделали.

– Ну довольно, Синтаро. На мой взгляд, я как раз маловато уделял тебе внимания в прошлом. Так что, если есть что-то, чем я могу загладить эту свою вину перед тобой, охотно послушаю.

Синтаро рассмеялся и снова стал растирать руки.

– Ей-богу, сэнсэй, это же просто смешно! Да вы столько сделали для меня, что мне и не сосчитать!

Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– Ладно, Синтаро, говори, в чем дело? Чем я могу тебе помочь?

Он удивленно вскинул на меня глаза и снова рассмеялся:

– Простите, сэнсэй, я тут у вас так хорошо согрелся, что и позабыл, зачем пришел сюда и имел наглость вас потревожить.

Он рассказал, что у него имеются все основания для оптимизма: из надежного источника он узнал, что к заявлению, поданному им в старшую школу Хигасимати, начальство отнеслось в высшей степени благожелательно.

– Но понимаете, сэнсэй, похоже, есть все же одна или две маленькие зацепки, которые несколько смущают комиссию.

– Вот как?

– Да, сэнсэй, и мне, наверное, следует говорить с вами откровенно. Эти два крошечных пятнышка на моей биографии связаны с моим прошлым.

– С прошлым?

– Да, сэнсэй, именно с моим прошлым. – Синтаро нервно хихикнул. Затем, с трудом подыскивая слова, продолжил: – Вы ведь знаете, сэнсэй, как высоко я вас ценю и уважаю, ведь я столь многому у вас научился. Я всегда буду гордиться тем, что вы удостоили меня своей дружбой.

Я кивнул, и он, переведя дух, снова заговорил:

– Дело в том, сэнсэй, что я был бы очень вам признателен, если бы вы сами написали в комиссию – просто чтобы подтвердить некоторые сделанные мной заявления.

– И какие же заявления ты имеешь в виду, Синтаро?

Синтаро снова глупо хихикнул и, вытянув руки над жаровней, пояснил:

– Это ведь только для того, чтобы успокоить комиссию, сэнсэй! Вы, возможно, помните, как мы однажды спорили с вами – по поводу моей работы во время китайского кризиса?

– Во время китайского кризиса? Я что-то вообще не помню, чтобы мы ссорились, Синтаро.

– Простите, сэнсэй, возможно, я преувеличиваю. Настоящей ссоры действительно не было. И все же я проявил определенную неучтивость и позволил себе выразить несогласие с вами – короче говоря, я сопротивлялся вашим предложениям, касавшимся моей работы.

– Извини, Синтаро, но я совершенно не помню, о чем ты говоришь.

– Естественно, это же такая мелочь! Она легко могла выпасть из вашей памяти, сэнсэй. Но, увы, в данный момент для меня это очень важно. Может быть, вам будет легче вспомнить, если я подскажу, что случилось это на вечеринке по случаю помолвки господина Огавы – по-моему, в отеле «Хамабара». В тот вечер я, наверное, выпил больше, чем нужно, и имел наглость откровенно изложить вам свою точку зрения.

– Я смутно припоминаю этот вечер, но деталей совершенно не помню. И все же, Синтаро, какое отношение к сегодняшнему дню имеет какая-то крохотная давнишняя размолвка меж нами?

– Простите, сэнсэй, но, оказывается, все же имеет. Кое в чем комиссия должна быть абсолютно уверена. В конце концов, нужно ведь, чтобы американские власти были довольны… – Синтаро нервно запнулся. Затем сказал: – Я умоляю вас, сэнсэй, попытайтесь вспомнить! Я всегда был – и останусь! – вам благодарен за все, чему у вас научился, но мои взгляды порой несколько не совпадали с вашими. И я, пожалуй, без преувеличений могу утверждать, что у меня возникали сильные сомнения относительно того направления, какое избрала в свое время наша школа. Вы, наверное, помните, что, хотя я в итоге всегда следовал вашим указаниям, но у меня имелись определенные опасения насчет плакатов, посвященных войне с Китаем, и однажды я даже изложил их вам…

– Плакаты, посвященные войне с Китаем? – пробормотал я. – Да, да, я припоминаю твои работы. Для нашей страны это был критический период, когда от каждого требовалось раз и навсегда твердо решить, чего именно он хочет. Насколько я помню, ты хорошо нарисовал, мы твоей работой даже гордились.

– Нет, сэнсэй, я не о том. Вы же должны помнить, что я действительно сомневался в правильности той работы, которую вы мне поручили! Ну, постарайтесь вспомнить: в тот вечер в отеле «Хамабара» я ведь открыто поспорил с вами по этому вопросу. Еще раз прошу вас простить меня, сэнсэй, за подобную назойливость.

Помнится, я некоторое время молчал. Видимо, где-то в это время я встал, потому что помню, что когда заговорил, то стоял спиной к двери, ведущей на веранду, и обращался к Синтаро через всю комнату.

– Так ты хочешь, – сказал я наконец, – чтобы я написал в твою комиссию письмо, которое как бы освобождало тебя от всякого влияния с моей стороны? Ты ведь об этом, в сущности, речь ведешь, верно?

– Ничего подобного, сэнсэй! Вы все неправильно поняли! Я по-прежнему горжусь тем, что меня считают вашим учеником. Просто если бы удалось заверить комиссию, что в вопросе об издании плакатов, посвященных войне с Китаем…

Синтаро снова запнулся. Я немного раздвинул двери на веранду, и ледяной воздух тут же устремился в эту щель, но мне было все равно. Я смотрел в сад, на медленное кружение снежных хлопьев.

– Синтаро, – сказал я, – а почему бы тебе просто не принять собственное прошлое? Ты ведь в свое время немало выиграл, заслужив теми своими плакатами почет, уважение и множество похвал. Возможно, в мире теперь несколько иное мнение о твоих тогдашних работах, но лгать о себе все же не стоит.

– Это верно, сэнсэй, – сказал Синтаро. – Я отлично вас понимаю. Но в данном случае я был бы в высшей степени вам благодарен, если бы вы все же написали в комиссию по поводу этих плакатов. Вот, у меня с собой фамилия и адрес председателя комиссии.

– Синтаро, пожалуйста, послушай меня…

– Сэнсэй, я очень вас уважаю и всегда благодарен за советы и науку, но поймите, мне еще работать и работать. Это прекрасно, предаваться размышлениям и философствовать, когда ты на пенсии. Но я-то пока вынужден существовать в трудовом мире и кое о чем должен позаботиться, если хочу получить место, которое, кстати, по всем прочим показателям и так уже почти мое. Умоляю вас, сэнсэй, пожалуйста, войдите в мое положение!

Я не ответил, продолжая смотреть, как снег падает на ветви деревьев в моем саду. Не оборачиваясь, я услышал, что Синтаро встал.

– Вот имя и адрес, сэнсэй. Если можно, я оставлю это здесь. Я буду невероятно вам благодарен, если вы еще раз обдумаете мою просьбу, когда у вас найдется минутка свободного времени.

Последовала пауза – я полагаю, он еще надеялся, что я обернусь и позволю ему уйти, сохранив хоть какое-то достоинство. Но я продолжал смотреть в сад. Снег хоть и шел все время, но успел лишь слегка запорошить кусты, а стоило чуть дохнуть ветерку, и вовсе почти весь осыпался с ветки клена за окном. Лишь на каменном столбе с фонарем у задней стены сада красовалась пышная снежная шапка.

Я услышал, как Синтаро еще раз извинился и вышел из комнаты.

Со стороны может, наверное, показаться, что я был излишне неуступчив в разговоре с Синтаро. Но если знать, какие события предшествовали этому визиту, легко можно представить себе, почему я столь неприязненно отнесся к его попыткам уклониться от ответственности за прошлое. Ведь Синтаро явился ко мне всего через несколько дней после «миаи» Норико.

Переговоры относительно предполагаемого брака Норико с Таро Сайто тянулись всю осень, но продвигались довольно успешно; в октябре состоялся обмен фотографиями, и вскоре господин Кио, наш посредник, принес нам приятное известие: молодой человек прямо-таки мечтает познакомиться со своей будущей невестой. Норико, естественно, тут же устроила целое представление, заявляя, что ей надо еще подумать, хотя всем было уже совершенно ясно: дочери моей уже двадцать шесть, а потому вряд ли она так просто откажется от брака с Таро Сайто.

Так что я уведомил господина Кио, что мы охотно принимаем предложение устроить «миаи», то есть смотрины. Вскоре были согласованы и дата – один из дней ноября, – и место встречи: отель «Касуга-Парк». Сейчас – и вы, возможно, согласитесь со мной – этот отель имеет несколько вульгарный облик, и меня подобный выбор даже немного расстроил. Но господин Кио заверил нас, что закажет отдельный кабинет, и намекнул, что семейству Сайто очень нравится тамошняя кухня, и я в итоге дал свое согласие, хотя и без особого энтузиазма.

Господин Кио также предупредил нас, что может получиться большой «перевес» членов семьи будущего жениха – во всяком случае, собирался прийти и его младший брат, а не только родители, – и посоветовал нам с Норико тоже взять с собой кого-нибудь из родственников или близких друзей для дополнительной, так сказать, поддержки. Но Сэцуко жила далеко, а больше никого, чтобы попросить присутствовать на «миаи», у нас не было. Видимо, именно ощущение того, что мы можем оказаться в невыигрышном положении, вдобавок к неудачному, с нашей точки зрения, выбору места, и заставило Норико нервничать больше обычного. Короче говоря, эти несколько недель перед смотринами оказались для нас достаточно трудными.

Часто, едва вернувшись с работы, Норико с раздражением спрашивала: «Ну, и чем ты тут целый день занимался, папа? Как всегда, наверное, бродил по дому и хандрил?» А я вовсе не «бродил и хандрил», а, напротив, прилагал все усилия для того, чтобы брачные переговоры на этот раз закончились успешно. Но, считая, что в столь ответственный период не стоит тревожить Норико подробностями моих действий в данном направлении, я отделывался весьма невнятным рассказом о том, как провел день, тем самым лишь побуждая ее продолжать свои нелепые инсинуации. Теперь-то я понимаю, что зря не обсуждал с ней некоторые вещи открыто, ибо моя уклончивость лишь вызывала у Норико еще большее напряжение. Если бы я был с ней откровеннее, это могло бы, наверное, предотвратить многие неприятные моменты в наших тогдашних отношениях.

Помнится, однажды, когда Норико вернулась с работы домой, я подрезал в саду кустарники. Она вполне вежливо поздоровалась со мной с веранды и исчезла в доме. А через некоторое время, когда я уже сидел на веранде и любовался садом, оценивая результаты своей работы, Норико, успевшая переодеться в кимоно, принесла чай, поставила поднос между нами и тоже села. Стоял один из тех восхитительных дней, которыми была отмечена у нас прошлая осень; сквозь не опавшую еще листву пробивались лучи нежаркого солнца. Норико, проследив за моим взглядом, вдруг сказала:

– Папа, зачем ты так сильно обрезал бамбук? Теперь он выглядит каким-то кривобоким.

– Кривобоким? Ты так думаешь? А по-моему, он вполне ровный. Видишь ли, приходится учитывать, с какой стороны больше молодых побегов.

– Папа, ты, как всегда, суешься не в свое дело! А теперь, небось, и вон тот куст хочешь испортить?

– Испортить? – Я повернулся к дочери. – Ты что этим хочешь сказать? Что все остальное я уже испортил?

– Во всяком случае, азалии так и не сумели оправиться. Вот что значит, папа, когда у человека слишком много свободного времени! Такой человек в итоге всегда начинает совать свой нос в то, что его вмешательства вовсе не требует.

– Извини, Норико, но я что-то не совсем понимаю, о чем ты. Значит, по-твоему, и азалии теперь выглядят кривобокими?