Сентябрь

Гостиная и столовая были залиты ярким светом. По праздничному протертые и начищенные до блеска фарфор и хрусталь заполнили полки серванта. На круглом столике у окна красовалась большая японская ваза, полученная по наследству от деда Скарлетт. Того деда, из-под Житомира. В свое время он купил ее за несколько сотен десятин чернозема. Розовые и голубые самураи наклонили свои похожие на огурцы лысые головы, выставили кривые короткие сабли и размахивали полами расшитых золотом одеяний. Он смотрел на них и радовался их возвращению, что-то уютное и привычное было в их надутых и стилизованных позах.

Однако натешиться ими вдоволь он не успел. Из спальни вышла Скарлетт. В розовом халате, похожем на самурайское кимоно, она остановилась у дверей с воинственным, как у самурая, видом. Только у нее были пышные волосы, тщательно уложенные нежными маленькими колечками наподобие ионической капители. Хуже всего то, что она была совершенно спокойна.

Бурда не выдержал и попытался сразу перейти в атаку. Он был слишком измучен и поэтому пустил в ход самый серьезный аргумент, с тем чтобы ошеломить ее и заткнуть ей рот. А тогда можно будет лечь спать.

— Чего так смотришь? Я же не мог раньше, война…

Но она тут же перебила его и, сделав шаг вперед, набросилась с яростью:

— Ты думаешь, что я буду это терпеть? Мало того, что распутничал в мое отсутствие, так у тебя хватило еще наглости вызвать меня, а самому где-то всю ночь шляться? Ты думаешь, что я это тебе позволю? Скажи, который теперь час?

Он невольно взглянул на часы: был третий час.

— Как тебе не стыдно, золотко, в такую минуту…

— Это я должна стыдиться? Чего я должна стыдиться, скажи на милость?

— Дорогая моя Скарлетт, я еле на ногах стою…

— Еще бы! В твоем возрасте каждую ночь так беситься!..

Бурду охватила ярость, шагнув навстречу жене, он нервно крикнул:

— Война на носу! А ты… Надо потерять голову, чтобы…

— Война, ну и что же? Думаешь, если война, так можно распутничать? Вот это логика!

— Война, понимаешь?! Война! — Он схватил ее за руку и больно сжал.

Она вырвалась в бешенстве.

— Знаю, что война! Ты уже полгода меня пугаешь войной! Ну так что, что война? Не первая и не последняя. Война или не война, но я эти амуры из головы у тебя выбью! — кричала она. — Ты мне войной не прикрывайся!

Бурда повернулся к двери. В машину? Может, в министерство? Только бы подальше от нее. Но Скарлетт с быстротою лани загородила ему дорогу.

— Удираешь? Признаешься?

— Бога ради скажи: в чем?

— Я целую ночь ехала, целый день, как служанка, порядок наводила, а ты…

— Да успокойся же ты наконец!

Как бы не так! Она и не думала успокаиваться. Целый час длился этот обмен бессмысленными обвинениями. Супруги разбушевались не на шутку. Вот уже появились на божий свет все давно похороненные супружеские преступления. Шел четвертый час, когда она наконец бросила последнее, самое тяжкое обвинение — визит Нелли Фирст.

Бурда, однако, был слишком измучен, чтобы понять, что именно привело Скарлетт в такую ярость, и в свою очередь напомнил ей того молоденького уругвайского дипломата, из-за которого год назад она перегрызлась с Гостинской. В ответ на него была двинута целая лавина его секретарш, жен подчиненных, мимолетных курортных знакомств. Прошло еще четверть часа, еще полчаса. И вот наконец первый приступ рыданий:

— Я тут этот фарфор…

— Больно нужно… Больно нужно было его распаковывать. Именно сейчас, когда каждую минуту может…

— Ах так? Значит, фарфор тебе не нужен…

— Вот он где у меня! И ты, и он!

— Ах так? Значит, не нужен? — И дрезденская тарелка полетела на пол и со звоном рассыпалась на куски.

«Какая нелепость, какая нелепость весь этот скандал!» — мелькнуло у него где-то в мозгу, но, подхваченный стремительно нарастающей злобой, он только расхохотался:

— Идиотка, кухарка!

— Вот тебе за идиотку! — запустила она блюдцем в стену. Блюдце мягко треснуло, как яйцо. — А это за кухарку! — загремела она на всю квартиру, сгребла оставшиеся тарелки и, прихватив заодно тяжелую бронзовую пепельницу, швырнула на пол.

Он вскочил и схватил ее за руки. Выпучив глаза и побагровев, она извивалась и отбивалась изо всех сил и наконец, угодив ему коленом в живот, вырвалась, схватила вторую пепельницу и запустила в мужа. Бурда нагнулся. Раздался звон разбитого зеркала. Злость и страх обуяли его.

— Сумасшедшая! — подбежал он к ней снова.

— Прочь! — заорала она, размахивая хрустальным графином, как стилетом.

«Как нелепо! Зачем все это? Кому от этого лучше? Кто из нас двоих переубедит другого? Кого и чему это научит? Безумие, абсурд!» В голове мелькали разумные мысли, но больше всего ему хотелось схватить эту выдру, эту кухарку, эту идиотку, скрутить ей руки, бросить на колени, заткнуть подушкой ее крикливый рот, выпороть ремнем, дать коленкой под зад и выгнать на улицу. Да, на улицу. Именно там ее место.

От удара графином по локтю левая рука повисла, как парализованная. Он застонал и с еще большей яростью схватил ее за шиворот. Она рванулась, графин упал на пол, а Скарлетт подлетела к японской вазе.

— Только тронь меня, только тронь! — Она схватила вазу, и вся ее поза свидетельствовала о том, что она готова и ее швырнуть.

Под ногами противно скрежетали осколки разбитой посуды. Нервно хохоча, Бурда подбежал к ней:

— Кретинка! Сумасшедшая! Выдра!

Поднять вазу Скарлетт не могла, тогда она просто столкнула ее на пол. Мелькнули удивленные брови самураев, раздался сухой треск, словно лопнула электрическая лампочка. Бурда остановился.

В обезображенной гостиной, где начищенный до блеска паркет был усыпан осколками фарфора, они стояли, разделенные грудой черепков драгоценной вазы, и смотрели друг другу в глаза с таким удивлением, как будто только сейчас внезапно прозрели. После двух часов ожесточенной ссоры они, наверно, уже и не помнили, с чего она началась. Полминуты, минуту царила полная тишина. «Может быть, вазу удастся еще склеить», — подумал Бурда. Но ничего не сказал. Было очень тихо.

Так тихо, что они услышали, как в холле на маленьком столике словно что-то зашевелилось внутри черной блестящей коробки. Послышался звук, похожий на поспешное глотание слюны, как будто у телефона не хватало смелости сказать что-то ужасное. Бурда нахмурился — надо идти, взять трубку — и все же тешил себя иллюзией: а вдруг это просто так, случайно, может, вдруг это еще не…

Первым отважился телефон и затрещал отчаянно, бесцеремонно.

Часть вторая

1

С четверга на пятницу нес дежурство Маркевич. Сколько дней прошло со времени их приезда в Бабицы? Неделя? Трудно поверить. Что сохранилось от настроения первого вечера? Ни разу с тех пор не долетала до них, даже издалека, песня девушек. Ни разу они не видели хозяев, вполголоса беседующих возле хат. Даже собаки и те по ночам лаяли как-то по-иному, протяжно завывая. Неделю назад деревня встретила их очень сдержанно. А как здесь убого и уныло теперь, когда жизнь вокруг замерла.

Крестьяне притихли, это факт. Не то чтобы их тянуло куда-нибудь подальше от границы. Напротив, они боятся, как бы их не выселили — на главной магистрали, кажется, именно так и случилось. Здесь, в батальоне, тоже поговаривали о выселении, но Потаялло отсоветовал: какого черта гнать людей из такого глухого, медвежьего угла? Крестьяне не знают, что их решено не трогать, и на всякий случай предпочитают не попадаться на глаза, не беспокоить господ военных, не накликать на себя такую страшную беду, как выселение с насиженных мест.

Из батальона приходят все более неожиданные приказы и предписания. По всей границе, влево от Бабиц, в той стороне, где дивизия и дальше, каждую ночь внезапно поднимается пальба и так же быстро прекращается. Говорят, похитили нашего солдата в полукилометре от границы. А к нам прокрались два немца, дезертиры, ругают Гитлера. «Прощупывают, где у нас слабые места», — уверяет Потаялло. Поэтому он запряг в работу Шургота, держит людей в боевой готовности, однажды даже объявил ночную тревогу — солдаты натянули подштанники с небольшим опозданием против уставного времени; только один ефрейтор не явился по сигналу, и час спустя его вытащили из хаты какой-то вдовы. У Дуды после этого происшествия хватило запаса, пожалуй, на три унтер-офицерские проповеди.

В ночной службе есть свои хорошие стороны. Маркевич вместе с дежурным унтер-офицером обходит посты. Ночь темная, звездная и теплая. Лягушки… что для них инструкция из батальона, да и выселения они не боятся. Их кваканье позволяет ориентироваться: позиция третьего взвода — у болотца.

— Стой, пароль! — Рядовой Сек кричит по привычке.

Маркевич снова ему объясняет:

— Вполголоса, черт побери, почем ты знаешь, может, сзади ползет немец, высматривает, где ты стоишь, а потом пырнет тебя ножом между ребрами!

Каска, ремешок у подбородка. Глаза Сека едва видны в темноте. Черт побери, он и теперь ничего не понял.

Обход квартир. Перед сеновалами — дежурные. На глиняном полу — ровный ряд сапог. Сено и портянки, главным образом сено. В ночном дежурстве есть свои хорошие стороны. Обойдешь так вот все, что полагается, а потом вернешься в хату командира роты, сядешь возле телефона, закуришь. Долг выполнен. Судьба почти полутораста человек в надежных руках. Маркевич машинально взглянул на эти свои надежные руки.

Он вышел во двор: в хате душно, накурено. Дуда сидел допоздна — выписывал ведомости на солдатское довольствие. Провисшая крыша сеновала закрыла четверть неба. Собака заскулила и умолкла. Дверь хаты тихо затворилась, слабый ветерок пронесся по двору, распространяя едва уловимый аромат душистого горошка. Откуда Маркевичу знать, что впоследствии он будет искать в памяти эту минуту да так и не вспомнит?

Со стороны болотца раздались крики и залаяли собаки, три сразу, а то и больше.

Маркевич постучал в окошко:

— Дежурный, слетайте-ка узнайте, что за шум! Опять, наверное, Сек.

Капрал выбежал, оправил пояс, скрипнули доски у лаза в заборе. Собаки зашлись лаем.

Маркевич стоял, прислушиваясь. Кто-то бежал, тяжело хлюпая сапогами по размякшей земле сада.

Столкнулся с дежурным, несколько фраз слились воедино. Голоса приближаются.

Словно ток ударил Маркевича, прошел от ног к сердцу. Он кинулся к лазу. Не успел перевести дух, как оба солдата очутились рядом с ним.

Пограничник в круглой шапке, которая казалась теперь такой явно штатской рядом с касками пехоты, тяжело дыша, опирался на плечо дежурного.

— Немцы… — Секунды две он не мог перевести дыхание, как его ни тормошил Маркевич, пока не выдавил из себя снова: — Немцы…

Маркевич окаменел. Капитан, телефон. Телефон, капитан. Два эти слова сталкивались в его мозгу, как бильярдные шары, отскакивали друг от друга и снова сближались. Даже странно, что он все еще стоит на месте, уставился на раскрытый рот пограничника, терпеливо слушает его хрипение.

— Немцы… — снова повторил пограничник, как будто забыв другие слова.

Тут вмешался дежурный:

— Они что-то услышали…

— Немцы… движение в лесу… шум… — пограничник отпустил плечо дежурного, снял шапку, обмахнулся ею, — я побежал…

— Шум? — Маркевич дернул его за руку; как странно, он словно чем-то разочарован. — Кто шумит? Вы с ума сошли? Что они, орут? Черт вас дери, говорите!

— Громыхает вроде поезда, вроде грозы…

— Так чего же вы крик подняли? Немцы? Атакуют? Стреляют? Перешли границу?

Пограничник отрицательно покачал головой. И страх, который минуту назад парализовал Маркевича, нашел выход уже не в дурацком разочаровании, а в злости. Маркевич стремительно напирал на пограничника:

— Ну, без глупостей, без паники, по порядку.

И вот что в конце концов выяснилось из сумбурного рассказа пограничника. Примерно час назад они услышали отдаленный шум, не то грохот, не то стук. Пограничники удивились: в лесу всегда было тихо. Какого характера шум? Этого он не в состоянии объяснить. Грузовики? Нет, не то. Танки? Пограничник никогда не слышал, как идут танки. Маркевичу самому пришлось себе напомнить; однажды он слышал, как шла танкетка, в общем, похоже на грузовик, только чуть больше шумит. Значит, не грузовик? Да нет же! И не похоже, да и откуда в лесу? И это все?

— Такой глухой, такой далекий. Словно земля где-то дрожит. Я вместе с товарищем пошел в обход, как полагается по уставу, на двести метров от границы, кусточками. Уж мы слушали, слушали. Не прекращается, только будто ближе стало. Ну, значит… — он виновато кашлянул, — я и побежал…

Они стояли молча. Лаяли собаки: вдалеке — угрюмо, поближе — яростно. Маркевич бессмысленно смотрел на пограничника: что делать? Значит, не атака, не стрелковая цепь, не пулеметы… Какой-то шум, гул… Шургот, наверно, над ним посмеется!

Собаки лаяли нестройно, отрывистыми очередями. Одно мгновение, быть может секунды три, пауза в поднятом ими гаме. Пограничник рванулся, ткнул рукой в Маркевича:

— О-о… — Прислушался.

Маркевич уловил какие-то звуки, в самом деле напоминавшие шум поезда, только странно: то поезд будто далеко, потому что не слышно стука колес и пыхтенья паровоза, а то будто близко, потому что звуки очень уж мощные…

Собаки снова залаяли. Теперь, однако, Маркевич без труда улавливал тот же низкий непрерывный гул. Словно грохот поезда, но более сильный. Словно тысячи поездов идут где-то очень далеко. Или, вернее, словно один поезд, но гигантский, колеса у него десятиметровой высоты, а вагоны как четырехэтажные дома, и их не меньше пятидесяти.

Маркевич побежал, на ходу крикнув дежурному:

— Разбудить капитана!

В хате воняет махоркой. Ящик с телефоном. Маркевич вертит ручку, в телефонной трубке что-то попискивает и стонет. Он притопывает ногой. Алло, алло! В дверях пограничник. Керосиновая лампа с прикрученным фитилем. Алло! Маркевич снова вертит ручку. Вдруг в самое ухо раздается: «Семнадцатый слушает!»

— Говорит подпоручик Маркевич из седьмой роты_.

— Мы не знаем подпоручика Маркевича, какой номер?

— Ко всем чертям номер! Важное сообщение…

Телефон опять онемел. Маркевич с минуту дергал ручку. Потом вскочил: дежурный должен знать номер. В сенях он столкнулся с дежурным.

— Капитан сейчас придет… велел капралу звонить…

Потаялло жил рядом. Часовые в сенях: «Пароль!» Ах, старая история, сокровища Потаялло! Капитан натягивает сапоги.

— Что стряслось?

Сообщение Маркевича встревожило его. Они вышли из хаты. Собаки немного поутихли.

— Как поезд, — повторил Маркевич.

— Как море, — сказал Потаялло, — когда большая волна, да?

Маркевич никогда не видел моря. Они поспешили к телефону. Капрал Низёлек доложил:

— Батальон предупрежден, дежурный офицер у аппарата.

— Алло! Говорит восьмой… — Потаялло провел рукавом по лицу. — Так точно, шум слышен и в деревне. Как-как? Есть: наблюдать и докладывать. Так точно, по команде батальона. Так точно, вышлют. Слушаюсь, ждем. Разумеется, без паники, разумеется…

Они снова вышли на улицу.

— Два тринадцать, — разглядел капитан на циферблате. — Это очень важно, теперь нужна точность до минуты. Потом в рапорте хо-хо что может получиться, если неточно указано время.