Сентябрь

Он смотрел на нее грустный и радостный. У него не было к ней чувства обиды за то, что этот город перестал к нему благоволить и не удержал его до конца на мраморном пьедестале, как статую Зигмунта. Нет, Бурда был великодушен, он даже прощал Варшаве, что она не Берлин, не Лондон, не Нью-Йорк. Может быть, даже немного сочувствовал: бедной маленькой Варшаве придется расплатиться за слабость, непослушание, непокорность, за то, что нетерпеливо дергала свою узду.

С минуту он постоял, потом направился к машине. Но тут, именно в этот момент, в его душе произошел отчаянный перелом. Как только он сделал шаг, притаившаяся из уважения к министерскому созерцательному настроению машина рванулась навстречу. Часовой взял «на караул», рассыльный, стараясь опередить шофера, ринулся к дверцам машины и, выпятив грудь, стал во фрунт. Кучка любопытных прохожих замерла на тротуаре. Машина бесшумно двинулась вперед. Полицейский на перекрестке сделал неожиданный поворот, поднял руку в белой перчатке, как бы отклоняя нависшие на пути ветки деревьев, и, чтобы дать дорогу правительственной машине, задержал движение.

Эта, казалось бы, пустяковая сцена потрясла Бурду. Как будто судорога пробежала по его мышцам. С ослепительной ясностью он вдруг понял, как дорога ему вся эта милая сердцу бренная жизнь. Как незначительно и ничтожно все остальное: и самолюбие, и гордость, и личное достоинство, и коллективное, и национальное. Тот мир, бледные тени которого, казалось, таили столько очарования, дохнул сейчас на него могильным холодом. Бурда приехал в министерство, поднимаясь по лестнице, радостно махал рукой в ответ на приветствия, поклоны, щелканье каблуков. А сердце сжималось от страха: сколько дней сможет он еще наслаждаться этим покорным преклонением перед его персоной?

А вечером дома, от волнения не находя себе места, он подошел к буфету и залпом выпил стакан водки. Но это не помогло. Тогда он выбежал на улицу и пошел, не разбирая дороги. Город затемнен, ночь — хоть глаз выколи. Не глядя, не зная, куда идет, еле нащупывая ногами ровную поверхность тротуара, он неожиданно на кого-то наткнулся.

Его ладонь ощутила шершавое сукно и металлическую пуговицу. Загремел чей-то зычный, привыкший приказывать голос:

— Что за холера, ты ослеп или пьян? А ну, дыхни!

— Спокойно! — Бурда сразу даже не сообразил, что ночь лишила его всех регалий и знаков отличия. — Что вы кричите?

— Что? Я тебе покажу… Молчи и следуй за мной!

— Постой, милый человек… — Ошеломленный натиском полицейского, Бурда сбавил тон.

— Как ты сказал? Человек? Я на службе! А ну, пошли, не то…

Бурда машинально вырвал свой локоть из цепкой руки полицейского и отскочил.

— Сопротивление властям… Ничего, в комиссариате тебе покажут! — Полицейский догнал его и снова схватил. Теперь, когда задержанный совершил конкретный проступок, полицейский чувствовал себя увереннее: у него есть все основания составить протокол. Бурда так кипел от злости, что, прежде чем выдавить из себя те несколько слов, которые, по его мнению, должны были действовать, как магическое заклинание, то есть назвать свою фамилию, вынужден был сделать несколько шагов. Но запах алкоголя настроил полицейского на весьма скептический лад:

— Все что-нибудь такое плетут, когда налижутся.

Только после того, как Бурда пригрозил разделаться с нахалом в комиссариате, тот пошел на попятный, принялся взваливать вину на темноту, неспокойное время и в конце концов любезно отпустил:

— В будущем советую не сопротивляться, полиция этого не любит.

Он не стал проверять, министр Бурда или не министр, быстро свернул за угол и исчез в темноте.

Это приключение отбило у Бурды всякую охоту продолжать прогулку. «Советую не сопротивляться! Полиция этого не любит!» Какой важный совет! Сколько тут можно сделать практических выводов! Он подхлестывал себя этой иронией, подталкивая к решению, которое, в сущности, уже давно созрело…

До этого вечера все дни проходили в невообразимой сутолоке, и вот сейчас у Бурды было такое чувство, как будто этот грубый полицейский показал всю бессмысленность его отчаяния и заставил измученный мозг заново проверить все цифры, все результаты подсчета прибылей и убытков. Он вернулся домой. Как пуст дом без Каролины! Весь во власти мучительных дум о прожитом, метался Бурда между гостиной с мебелью в стиле ампир и громоздким, отделанным под дуб кабинетом. Как глупо, по-мальчишески рассуждал он несколько дней назад, когда, все равно как во время встречи с Вестри, столь поспешно махнул рукой на грандиозную комбинацию Бека. Потеряв надежду на большой выигрыш, он признал единственным выходом большой проигрыш и не принял во внимание никаких других возможностей.

А между тем другие возможности все же существовали. Надо было без ложной амбиции и без провинциальной самонадеянности учесть требования Гитлера. Все обдумать и все взвесить. Конечно, это катастрофа. Но меньшая, меньшая, меньшая, черт возьми! «Меньшая!» — кричал он самому себе, глуша бунт своего собственного сознания. Зачем же он потерял столько дней? Бурда бросился к телефону. Надо поймать Бека! Как это он мог за все эти дни ни разу с ним серьезно не поговорить! Наконец повезло. Бек был на месте, но принял лепет Бурды довольно холодно:

— Мы ведь только тем и занимаемся, что пытаемся найти какой-то разумный, приемлемый для обеих сторон выход.

— Но если это так просто, надо решиться… Черт с ним!.. Как крайность… просто согласиться! — У Бурды от отчаяния в горле застрял комок, и он с трудом проглотил его.

— Дорогой мой, но внешней политикой, пока меня не снимут с поста, занимаюсь я! Извини меня, но с твоим предложением я не могу согласиться. В данный момент самое главное — спокойствие…

Эта неудача, однако, оглушила Бурду ненадолго. Мысль его снова заработала. В своем стремлении пророческого предвидения будущего он напряг воображение до предела. Катастрофа… Хорошо, но как это будет конкретно выглядеть? Огромное волнение и возмущение, как он говорил тогда Фридебергу. Тут даже армия может подвести. Да-да, это не подлежит сомнению. Полиция — другое дело. Ее можно удержать, она и так в руках. И какая полиция! Она умеет дать в морду, в этом он убедился лично. Хорошо. Допустим, что мы справимся. А потом что?

Ответить на это было нелегко. Уравнение со многими неизвестными, а сколько во всем этом опасного. Он был так близок к Беку. И хотя бы назло Ромбичу проводил небольшие операции против армии, когда Рыдз чересчур возомнил о себе. А Бек сейчас за все отблагодарил его хамскими поучениями. Почему? Непонятно. Ясно было только одно: такой большой скандал — да что тут говорить, не скандал, а государственный переворот — нужно было устраивать не по линии раздела между группой Бека и группой Рыдза. Нужно было бы придумать что-то новое, тем более что без армии этого не сделаешь. Если б можно было ее хотя бы нейтрализовать…

Почему Бек не хочет? Спятил? Может быть, так же, как Бурда, в эти дни он не видит всех последствий страшной катастрофы? Не заглядывался, видимо, на варшавские сумерки возле Замка, не прислушивался к приятному урчанию правительственной машины, не встречался с полицейским и не выслушивал его поучений, которых хватило бы ему с лихвой на весь остаток жизни и даже на первое время на том свете?

Не находя практического решения, Бурда предался мечтаниям. Как все должно произойти и выглядеть? Допустим, армия нейтрализована. Полиция занимает правительственные здания, перекрестки улиц, мосты, телефоны, вокзалы. Собираться группами запрещено. В рабочих кварталах патрулируют бронеавтомобили. Манифест президента. Мосцицкий должен остаться. Смена…

Он вскочил с дивана, зрачки его расширились, как после атропина. «Пока меня не снимут с поста», — сказал Бек. Конечно. Ну конечно же. Теперь ясно, почему он был так резок. Бек разглядел этот вариант раньше Бурды. Смена, смена правительства. Несколько менее известных имен можно еще оставить. А старика надо прогнать. Ну и, конечно, Бека — слишком засиделся, успел всюду пролезть. Хитрая лиса. Наверно, в мае, когда его речи аплодировала почти вся страна, он именно поэтому и был такой кислый.

Еще тогда, в мае, когда он был вынужден занять свой пост, отвергая требования Гитлера, чтобы дать время созреть своей комбинации, Бек сжег за собой мосты. Уже тогда у него осталось только два выхода — выигрыш или проигрыш. Полная победа или полное поражение. Или стать таким, как Муссолини, может, только чуточку поменьше, или эллинский эдем.

Именно поэтому третьего выхода он не захотел, не захотел неполного поражения. Видя дом в пламени, он не хочет спасать мебель, так как знает, что он ею пользоваться больше не будет. Что за подлый эгоизм!

Мечтать, можно еще помечтать! Итак, смена правительства. У власти остаются те, кто… гм… не успел восстановить против себя Гитлера. Однако все, кто стоял у кормила, независимо от своей воли и воззрений вынуждены были это сделать… Бек втянул их в игру. А они были слишком ограниченны, чтобы расшифровывать ее до конца. Следовательно, должны будут вынырнуть новые…

Бурда подошел к зеркалу, посмотрел себе в глаза.

Может, у будущего премьера будет орлиный нос, выступающий вперед подбородок, серые проницательные глаза и представительная седина на висках. У него будет… А может быть, и нет. На первых порах такому правительству предстоит тяжелая и мучительная работа. «Народ дураков» назвал бы этого премьера предателем. Впрочем, может, из всего этого ничего и не выйдет. Пожалуй, лучше выдвинуть какого-нибудь почтенного разиню. Славоя? Жаль, погорел в последние, полгода. Может, Козловского [46]? Конечно, Леося! С Гитлером никогда не задирался, последнее время стоял от всего в стороне, к тому же недалекий и руководить им нетрудно. Принял бы первые помои на себя… Да, он согласится, до сих пор не может забыть вкуса власти. А потом, через год… переформирование кабинета. И эти серые глаза на Вежбовой улице?

Нет, это тоже неразумно! Вежбовой! Она станет второстепенным переулком. Конец великим комбинациям Бека. Этот шулер пускал пыль в глаза, имея на руках всего два валета! Ничего не поделаешь, придется сократить его ведомство… А может, остаться у себя? К черту! К черту! Сколько этих воеводств останется — Поморское, Силезское? Из-за Познани и то придется торговаться, в худшем случае, спасти хотя бы Вжесню… Нет, лучше взять финансы и промышленность, что-нибудь второстепенное… Переждать… Для внутренних дел подойдет Костек, одно его имя заменит несколько полицейских рот, умеет работать. Гражданский комиссар в случае войны — это все равно что министр внутренних дел в случае успеха всей комбинации. А теперь за работу. Нельзя терять ни минуты.

Снова целая неделя беготни. Что за адская работа! Бек поражал его — ведет сразу четыре игры и старается обмануть каждого партнера. Втянул в конфликт Англию, науськал общественность, угрожал Германии, вместе с тем не отрезал путь к взаимному соглашению, Россию оставил в стороне. Но у Бека было полгода времени и всего четыре партнера. А у него, у Бурды, сколько осталось времени? И осталось еще полдюжины других игр, более трудных, потому что они велись не с государствами, а с отдельными людьми, которые отлично во всем разбираются, видят друг друга насквозь и им всюду мерещатся хитрость и обман.

В Замке Бобковский сделал Бурде несколько внушений. У Шембека появилась кое-какая перспектива расстаться наконец с пожизненным «вице». При случае надо устроить Янека в одно из южноамериканских посольств. Даже в армии — с Каспшицким — можно было бы кое о чем договориться. Наиболее податливым был, конечно, Леось, но он мало на что годился: руководить археологами — это не так уж много.

Серьезнее всех был Шембек. Надо вступить за спиной Бека в контакт с немцами, выпросить хоть немного времени на подготовку операции. Открывать карты перед Шембеком рискованно. К счастью, Бек, с тех пор как Риббентроп пустился в свои путешествия, прилагал все усилия, чтобы выиграть время для бесед, переговоров, может быть, даже для сделок. Если взяться как следует за Шембека, убедить его в собственной слабости, можно было бы, пожалуй, добиться хотя бы другой интонации в переговорах: мы, мол, просим время у немцев не на пустые разговоры, а на подготовку страны к принятию их требований.

Но все это тянулось очень медленно. Нужно было разговаривать со своими и с чужими. Но свои могли побежать к Беку. Тот неумный телефонный разговор мог открыть Беку глаза на то, что в правительственных кругах нашелся кто-то, кто точит зубы на послебековское наследство. А чужие могли пойти к англичанам. Трудно было учесть, кто сейчас чей агент. Известно было только одно: все в этом дипломатическом болоте, как филателисты марками, обменивались новостями и сенсациями.

Наконец он добился почти искренней беседы с итальянцем. Отсрочка! От этого зависит будущее Европы. У итальянца загорелись глаза, от нетерпения он даже слегка подпрыгнул на стуле. Бурда видел, что этот макаронник не может дождаться, когда гость уйдет, чтобы тут же ринуться к телефону и перед всеми — англичанами, французами, аргентинцами, японцами, бельгийцами, норвежцами, представителями Люксембурга и Монако — похвастаться первосортной сенсацией: Польша готова принять требования Германии. Борясь со слабостью, с трудом сдерживая себя, чтобы не съездить по этой оливковой жирной роже, Бурда стал выкладывать единственное, что могло его удержать: свои соображения о Муссолини и его исторической роли. И он сам, эта ничтожная, покорная дуче марионетка с напомаженными волосами, так же войдет в историю, как тот, который передал весть, решившую судьбы Европы. Но самое главное — отсрочка и тайна. Бурда умолял итальянца сохранить это в тайне в течение самого короткого периода, ну хоть месяц, хоть две недели. Итальянец соглашался весьма неохотно. Ему не терпелось войти в историю.

А время летело, величественное, неудержимое время. Подобно тому как десять дней назад Бурда принял неизбежность катастрофы как должное, теперь он отгонял от себя все вести, свидетельствующие о ее приближении. Он не мог помешать объявлению всеобщей мобилизации — и Бек, и Рыдз были настроены против него, у обоих, как у него неделю назад, была надломлена воля.

Принимая свое личное падение как неизбежность, они не слишком заботились о судьбе таких, как Бурда. Но он не сидел сложа руки — в среду снова предпринял наступление на Шембека и в этой новой попытке вовлечь его в игру как будто продвинулся дальше, чем до сих пор. Казалось, все начинает удаваться. Слабый Бобковский охотно откликался на его предложения, но был глуп. Он только руками разводил. Не представляя себе возможности договориться с Рыдзом, Бурда всю ночь бушевал в обществе военной верхушки. Результаты были неопределенные. Его слушали, поддакивали, но боялись Ромбича: все знали, что Ромбич любое предложение Бурды встретит в штыки.

Бурда вернулся под утро. Дома было настоящее столпотворение — наконец вернулась Скарлетт. Кухарка и горничная носились как угорелые, шофер был отправлен за ящиками; одним словом, Скарлетт наводила так называемый порядок. Стучали молотки, трещали доски, шелестела солома, позванивали дрезденские тарелки, чешский хрусталь, чашки из японского фарфора. Вид мужа, желтого от бессонной ночи, не улучшил мрачного настроения Скарлетт, и она встретила его неприязненно:

— Где был?

Он пытался выступить с контратакой:

— Почему ты задержалась на целую неделю?

Тут Скарлетт вспыхнула:

— А кто велел мне собирать все это барахло?! Хорош гусь — сидит себе, горя не знает, а я одна должна обо всем заботиться: запаковывать фарфор, отправлять багаж… даже фигуру себе испортила…

Она выглядела очень хорошо: крупная, загорелая, голубоглазая, похожая на кошку. Но усталый и замученный Бурда смотрел на все это пышное великолепие не в силах ни оценить его, ни сделать что-нибудь самое обыкновенное — поцеловать, погладить по лицу или сказать ласковое слово, способное успокоить ее. И когда пять минут спустя его вызвали снова в президиум, она все еще продолжала ворчать и вслед ему неслись ее насмешки.

Бурда не знал, что его ждет, и приготовился к худшему. Полученные им сведения были весьма неутешительны. Железнодорожное сообщение нарушено, телефонная связь прервана, совершена новая серия покушений и провокаций. В Лодзи у какого-то немца нашли несколько килограммов динамита и нитроглицерина.

— Спокойствие, главное — спокойствие! — умолял он Славоя. — Любой ценой, но избегать поспешных действий! Держать население в страхе! Никакой мести, никаких самосудов! Еще ничего не потеряно.

Когда в кабинет ворвался Шембек, Бурда подумал, увидев блеск в его глазах: «Макаронник все-таки помог!» Шембек доложил шепотом: «Гитлер готов разговаривать! Липский высылает своего советника с рапортом! Ждем его с часу на час!»

Это известие так взволновало Бурду, что он весь четверг носился по городу, не в силах где-либо задержаться больше чем на полчаса. В этот день должно было решиться все. Он делал что мог: сторожил Бека, расшевелил весь Замок и в конце концов Славою прямо в глаза сказал, что он опасается, как бы Бек, видя свою личную катастрофу, не вздумал потащить их всех за собой в пропасть. В первое мгновение после такого признания он даже испугался и поспешно взглянул на Славоя: может, лучше взять свои слова обратно? Но тот только усы взъерошил: «Почему катастрофа? Нельзя быть пораженцем! Никогда у нас не было такой полиции».

После полудня приехал советник из Берлина. Бурде не сразу удалось узнать, как обстоят дела. Бек держал своего заместителя при себе, не позволяя ему отлучаться ни на минуту. Наверно, что-нибудь пронюхал своим длинным носом. Впрочем, советник ничего нового не сообщил. О предложении вести переговоры по-прежнему было известно через посредничество Лондона и Парижа. Единственной новостью было только то, что в половине седьмого вечера Липский должен был быть у Риббентропа.

— Сделайте божескую милость! — Бурда схватил Шембека за плечи. — Телеграфируйте ему, чтобы соглашался, соглашался в принципе! И не только на переговоры, но и на уступки. Не торгуйтесь, как перекупщики! Нам осталось только соглашаться и уступать. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше!

Шембек смотрел на него, не совсем понимая, о чем тот говорит. Он клялся, что Бек смягчился и Готов на капитуляцию.

Наступил теплый, тихий вечер. Столица не зажигала света. Скверы и бульвары казались похожими на лес, и весь город приобрел уютный облик старинной шляхетской усадьбы. Неуютно было только людям. Словно зная во много раз больше, чем руководители этой страны, что их ждет, люди нервно суетились, закупали продукты, наполняли водой ванны, писали завещания.

Бурда минут пять глядел из окна на беспокойно оживленную улицу и снова был близок к безысходному отчаянию.

После девяти вечера ему принесли запись передачи берлинского радио. В официальном гитлеровском коммюнике сообщалось, что польская сторона не приняла ультимативных требований Германии. Это было похоже на конец. Бурда попытался выяснить, кто имел наглость отклонить ультиматум. На Вежбовой клялись, что впервые об этом слышат. Может быть, в записи передачи что-нибудь перепутано. Но сообщали, что передача принята и проверена дважды. Что это могло означать? Одни говорили, что их ультиматум отклонен. Другие — что вообще никакого ультиматума не получали. Бек, снова интрига Бека.

Бурда поехал на Вежбовую. У Шембека дрожали руки. С минуты на минуту ожидал он телеграмму от Дипского. Шембек еще раз отрицательно покачал головой: нет, никакого ультиматума он не получал. Только в половине одиннадцатого пришла короткая телеграмма из Берлина: «Беседа продолжалась несколько минут, он спросил меня, имею ли я полномочия для ведения переговоров. На мой отрицательный ответ спросил снова, знаю ли я, что в ответ на британское предложение канцлер согласился вести переговоры с польским правительством и что полномочного представителя этого правительства ожидали в Берлине тридцатого. Я ответил, что узнал об этом только окольным путем. Риббентроп еще раз выразил надежду на то, что у меня есть полномочия для ведения переговоров, после чего, встал, пообещав доложить канцлеру о моем визите».

Они тоже встали и как-то машинально уставились друг на друга.

— Конец, — сказал Бурда.

— Но почему же! — тонко и пронзительно крикнул Шембек, как смертельно раненный заяц. — Ведь никаких угроз! Никаких обещаний! Собирается только доложить канцлеру!

Раздался звонок: это Бек вызывал к себе Шембека. Тот сгреб под мышку со стола все бумаги и побежал. Бурда, хотя его и не приглашали, пошел за ним. Ему уже нечего было скрывать, нечего выигрывать и нечего проигрывать.

Посредине огромной комнаты стоял Бек. Он весь сгорбился, у него было старое, изможденное лицо, и он кашлял. Бурду встретил без удивления, только где-то в уголке губ таилась презрительная ирония.

— А, явился наместник трона, — приветствовал он Бурду, не протягивая руки. — Ну как, утомился? Я думаю, столько беготни…

Бурда сделал два шага ему навстречу и остановился. В эту минуту он уже не помнил о том, что недавно так безошибочно разгадал бековские планы, помнил только прозвучавший минуту назад заячий вопль Шембека.

— В посольство! Сейчас же в посольство! — закричал Бурда, сжимая кулаки. — Разыщите, кто там еще есть… Скажите, что все условия, перечисленные по радио…

Бек только скривился, а Шембек испуганно пояснил: с Берлином нет связи.

— Берлин сам отсоединился, — добавил Бек, — чтобы кто-нибудь случайно не успел сообщить о нашей капитуляции.

Глаза у Бурды загорелись мрачным огнем. Он смотрел Беку в лицо и с минуту ждал, пока кипевшая в груди ненависть не созреет и не превратится в слова. Бек выдержал этот взгляд. Зато Шембек беспокойно завертелся, что-то пискнул и, пугливо озираясь, выбежал из кабинета.

— Как ты мог! — Бурда сделал еще шаг вперед. — Так обмануть нас! Как ты можешь… смотреть мне в глаза…

Бек пожал плечами и бросил, не глядя на него:

— Столько тебя учил. Государственный деятель…

— …всегда одинок! — закончил Бурда. — Знаю. Помню. И про «народ дураков» тоже помню…

— И среди этого народа ты не исключение. Выучил только эти два правила, а что из них следует — это уже выше твоего понимания.

— Что, что, хотел бы я знать?! — Бурда снова подскочил к Беку. — Учи, продолжай учить меня дальше! Учи, как брехней и обманом держать за морду самых близких, самых преданных!..

— Ого, с этой преданностью, дорогой мой, ты прав! Но не в этом дело. Чего ты сейчас с ума сходишь? Бесишься, что я с мая сопротивлялся Гитлеру? Нужно было покориться его воле? А откуда ты знаешь, — неожиданно крикнул он, наклонившись к самому лицу Бурды, — какова была его воля?

Ошеломленный, ничего не понимая, Бурда попятился. Буравя его пронизывающим взглядом, Бек наступал:

— Эх ты, простофиля! Бегал, нашептывал, старался очернить меня перед подчиненными! И все за моей спиной, за моей спиной! Пытался завербовать заграничных дипломатов ничуть не умнее себя. Да если бы я захотел, я бы мог тебя в тюрьме сгноить за государственную измену! И все для чего? Для того, чтобы отдаться Гитлеру, пусть, мол, приходит, пусть берет, что захочет: автостраду, Поморье, Силезию! Нужна ему твоя автострада, дурак ты этакий! Без нее он пропадет, что ли?

— А что, — бормотал Бурда, — что же тогда?

— Научись быть скромным! Если уж родился в этой ничтожной стране, так будь хоть скромным и делай то, что под силу этой стране! Может, ее хватит только на растопку… Не лезь со своими лакейскими услугами, пока тебя не вызвали. Научись по крайней мере хоть этому! Понял?

Но Бурда не понимал. Он чувствовал себя побитым, уничтоженным и смешным, как ученик первого класса, которого отчитали старшие.

— Я тебе не позволю ставить палки в колеса! — еще раз крикнул Бек и даже помахал кулаком. — Ступай и делай то, что тебе приказано, — и не лезь, а то… А язык держи за зубами! Крепко держи! Понял?

— Слушаюсь! — вырвалось у Бурды. Он повернулся и, пошатываясь, как пьяный, побрел к двери, пробормотав на прощание: — Значит, все кончено…

Бек посмотрел на него, отвернулся и закашлялся. Щеки у него тряслись, огромный нос покраснел. И, вытянув палец, не то угрожая, не то приказывая закрыть дверь, он долго кашлял.

Окончательно убитый этим жестом, Бурда вышел. Город был затемнен. Машина буквально ощупью пробиралась эти несколько шагов до президиума. Славоя не было. В затемненных душных залах, как тени, бродили директора, советники, референты. Какие-то двое старших по чину пристали к нему, настойчиво домогаясь какой-то инструкции. Он грубо оборвал их:

— Декрет о гражданском комиссаре готов? Ну, так чего они тут болтаются? Назначить дежурных, а остальные — спать.

Не совсем еще ясно понимая зачем, заехал к себе. Хасько сидел в кресле у дверей кабинета, откинувшись на спинку, и храпел. Было около часу. Разбудил Хасько и спросил, какие новости.

Как это ни странно, новостей не было. Только из Главной инспекции вооруженных сил прибыло… распоряжение. Хасько удивительно быстро очнулся и сказал своим сладеньким голосом, краем глаза наблюдая за Бурдой — дошло ли:

— Слушаюсь, пан министр! Прибыло распоряжение, чтобы все коммюнике перед публикацией давали… на проверку. В смысле военной тайны…

Бурда смотрел на него, отлично понимая, что имеет в виду эта прилизанная голова. Странно, что он не почувствовал никакой обиды от нового доказательства вмешательства Ромбича в его дела. Хасько протянул разочарованно:

— Разумеется, пан министр, я принял это к сведению. Что мы сейчас можем сказать? Теперь слово за армией…

Бурде хотелось было дать щелчок по этому хитроватому носу. Но уж очень детскими показались ему сейчас интриги Хасько. И он только зевнул. От усталости подгибались ноги, но Бурда не сел, не сел потому, что чувствовал, что тогда уже не встанет.

— Слушайте, Хасько, — сказал он с усилием. — Я устал и поеду спать. Вы останетесь дежурить. Если будет что-нибудь важное, позвоните, понятно? А в общем, улаживайте все сами. Только если что-нибудь очень важное — звоните. Важное, понимаете? Действительно важное.

— Понимаю, — сказал Хасько. — Если, скажем, премьер или кто-нибудь из министров…

— Не валяйте дурака! — рявкнул Бурда. — Вы отлично понимаете, что теперь важно. И только в этом случае. Ясно?

Хасько стрельнул глазами. Он ничуть не растерялся и старался, чтобы Бурда точно сказал, какую важную новость он ждет.

— Бросьте корчить из себя дурака! — Бурда стукнул кулаком по столу и вышел.

На улице царила абсолютная темнота, казавшаяся еще гуще от того, что время от времени ее прорезал ослепительно белый свет автомобильных фар. Быстрые и тихие, словно ночные мотыльки, сновали по городу большие черные лимузины. Через Аллеи с Вислы двумя колоннами со скрипом и цоканьем копыт тянулась непрерывная процессия военных подвод. Пришлось несколько минут подождать разрыва в этом потоке, но вот машина шмыгнула, ревом предупреждая напиравшие слева конские морды. И снова лимузины и выхваченные светом фар фигуры на тротуарах. На площади Трех Крестов, слева, взвился к зениту длинный, тонкий, казавшийся голубым в этом звездном мраке луч прожектора.

В Уяздовских аллеях лимузинов было еще больше. Бурда смотрел на них, сонный и равнодушный. Им овладело такое отчаяние, что казалось даже странным, что он мог ударить кулаком по столу: как он дошел до этого? Скорее бы попасть домой, броситься на кровать и не думать, не думать ни о чем. Как хорошо, что приехала Скарлетт. Нужно ее подготовить к близкому эдему. Кажется, она на что-то злилась. Но это было так давно. Вчера утром. Нет, сегодня. Все равно, это было в том, далеком, давно прошедшем веке. Веке охоты в Беловежской пуще, сосен Юраты, согбенных спин чиновников, подобострастных шепотов, внимательных взглядов в закопанских кабаках. Это было в далеком, вчерашнем веке. Следовательно, у Скарлетт было время, чтобы все забыть.

Приказав шоферу оставаться в машине, он вошел в дом и на цыпочках пробрался через переднюю. Но Скарлетт не спала.