– Ничего, – снова засуетился Семен. – Реликвия! Государственное имущество. Ценность, так сказать. Ни за границу, ни в личный музей, ни это… прошу вас.

– Да что с ним, милочка? – спросила обеспокоенная Зинаида Павловна. – Человек как человек был и вдруг… Да из-за чего? Что-то я ничего не пойму.

Понимали пока только сам Семен да еще Валерий Михайлович. Но ни тот, ни другой не хотели нам объяснять, в чем тут дело. Из других купе уже тоже начали собираться люди, кто-то рассерженно просил пропустить его в вагон-ресторан. В купе стало довольно шумно. Кто-то спрашивал, что хорошего продают в магазине. И это при всем при том, что никто и не знал толком, что же произошло.

– Семка! – нервно крикнула Тося. Она вся преобразилась, стала вдруг не такой красивой, как прежде, злой, обиженной, ничего не понимающей и от этого словно даже оскорбленной.

– Тише, товарищи, – сказал Степан Матвеевич. – Тише, пожалуйста! В вагоне дети, а вы тут такой шум устроили. Прошу разойтись. Ничего особенного не произошло, просто макет здания. Уверяю вас. И ничего более.

Пассажиры попытались было разойтись, правда, не все, а лишь те, которые стояли ближе, но тут же опомнились и остановились.

– Вход закрыт, – жалобно объявил Семен. – И прошу учесть, что лежало под полкой Таисии Дмитриевны, так сказать, под нашей полкой. И, стало быть, имеем преимущественное право и не позволим оспаривать. Не позволим! – вдруг окреп его голос. – Никому не позволим! Потому как под полкой Таисии Дми… и бабуся завещала! Да, да! Она нам, мне это завещала! У нотариуса заверено, с печатями и со всем прочим. Потому как собственность, личная, персональная, святая, испокон и во веки веков! Вот даже в газетах пишут. И никому. Руки прочь! Не трогать! Мое! Размое и перемое! Голову оторву!

Тут уж было не до шуток. С Семеном творилось что-то неладное.

Тося была близка к обмороку. Из коридора все напирали. Никто ничего не понимал. Тут сейчас была нужна решительная рука. Я так и стоял, прижатый к столику. Иван! Не знаю уж, что он сообразил. А скорее всего ничего не сообразил, кроме того, что пассажиров надо разогнать по своим местам, а там уж и разобраться со всем, что еще произошло в нашем купе.

– Милочка, – обратилась Зинаида Павловна к Тосе, – вашему мужу дурно.

– Дурно? – переспросила Тося. – Ах, дурно. Наверное, дурно. Ах, что это с ним произошло? Ведь никогда он таким не был. Ведь он никогда так со мной не разговаривал.

– Вот что! – громко, заглушая шум в вагоне, крикнул Иван. – Разойдитесь, пожалуйста! Я сейчас начну в окна выбрасывать тех, кто не разойдется. Вы русский язык понимаете? Вас вот, например, в какое окно? С северной или с южной стороны? С северной? Правильно. Там прохладнее. Так, так. Пожалуйста, за ремень, за пояс, чтобы мне удобнее было. Падали когда-нибудь из вагона на ходу? Нет. Сейчас упадете. Что? Не хотите? Так, так. Вы? Что? И вам тоже не хочется? Тогда разойдитесь, пропустите. Вон там гражданин желает выпасть из окна. Я сейчас. Я помогу. Я вышвырну, если есть желающие. Ну и хорошо, ну и прекрасно! Ведь понимаете же, понимаете! Ну и молодцы! Вас? Нет желания. Благодарю вас! И вас благодарю! Вот и хорошо. И хорошо… и хорошо. Честное слово, позову, если понадобитесь.

Здорово это у Ивана получилось. Мне бы никогда так и не сделать. Пассажиры разошлись по своим купе, правда, нехотя, но все же разошлись. Да и ничего интересного не оказалось. Так, от жары с одним стало плохо, с ума сошел человек, но не буянит. И не будет буянить, потому что с ним жена, врач и еще четверо здоровых мужчин. Да и ссадят его на ближайшей станции, потому что сумасшедших в фирменных поездах не возят.

– Спасибо, Иван, – сказала Зинаида Павловна. – А вы, Семен, давайте-ка вот на эту полку. Ложитесь. Успокойтесь, Семен, успокойтесь. От жары это все.

С верхней полки свесилась нога Валерия Михайловича, вслепую отыскивая точку опоры.

– Нет и нет! Обязан, так сказать, хранить и блюсти реликвию, завещанную и прочее и прочее. Прошу очистить и так далее.

– Да никто у вас вашу реликвию и не собирается отбирать, Семен. Ваша реликвия, и хорошо.

– Никто? – вдруг совершенно спокойно спросил Семен и даже для верности переспросил еще раз: – Никто?

– Никто, – подтвердила Зинаида Павловна.

– Так никто? – обратился Семен к нам.

Да черт с ним, с этим чемоданом! Мне бы только семью до Марграда довезти. И пропади все пропадом!

– Никто, – с чистым сердцем ответил я.

– Конечно, никто, – подтвердил Степан Матвеевич.

– Никому он не нужен, кроме вас, – сказал Иван.

– Никому? – вроде бы даже удивился Семен, но в голосе его чувствовалась неподдельная радость. – Господи! Никому!

19

– Нет, позвольте, – возразил Валерий Михайлович, опустив вниз и вторую ногу. – Нет, позвольте. Как это никому? Общественное достояние! Всем это, понимаете, всем!

– Нет! – прохрипел Семен. И не узнать теперь было его. Совсем другой человек стоял перед нами и защищал что-то глубоко личное, свое, единственное, без чего и прожить-то нельзя, из-за чего можно не ехать в Усть-Манск к своей маме, из-за чего он и Тосю-то, жену свою, забыл.

– Позвольте, – снова сказал Валерий Михайлович и, выставив свой помятый зад, начал медленно сползать с полки. И вот он уже стоял на полу пока что в одних носках, но это, видимо, его сейчас нисколечко не огорчало и не волновало. И брюки и рубашка нигде не теснили его, а, напротив, имели вид униженный и оскорбленный. Все на нем топорщилось и вылезало друг из друга. – Вас плохо воспитали, мой друг! У нас все для человека. У нас человек человеку друг, товарищ и брат. Во вверенном мне управлении торговли промышленными товарами широкого потребления такого работника не потерпели бы. Вы бы ведь налево стали подрабатывать? А? Что-то плохо слышу.

– Нет! – крикнула Тося. – Семен, что же ты?

Семен посмотрел на нее, но не увидел.

– Успокойся, друг Семен, – продолжал Валерий Михайлович. – Успокойся и уясни себе, что этого хватит на всех. И зачем волноваться, делать другим неприятности, рвать, кричать? А что надо? А надо установить очередь, список. Вот у вас, друг мой, и ручка, и лист чистой бумаги.

– Опись, – быстро проговорил Семен.

– Нет описи, – повысил голос Валерий Михайлович. – Нет и не было. Чистый лист, на котором и надо составить список. Так и быть. Вы первый. Только не наделайте глупостей! Не тащите все, что попадет под руку. С выбором, с выбором. И вообще, может, только на разведку.

– Не хочу на разведку, – уже несколько спокойнее и увереннее сказал Семен.

– Конечно, кому захочется за просто так? – согласился Валерий Михайлович. – Тогда первый я. А?

– Нет, я, – согласился Семен.

– На том и остановимся. Я не против. А вы, товарищи?

– А все-таки прилягте, – сказала Зинаида Павловна Семену.

– Нет уж! – ответил тот. – Покой нам только снится! Отдыхать теперь некогда. В разведку, в бой!

– Кто третий? – спросил Валерий Михайлович. – Вы? Нет. Давайте третьей отправим Зинаиду Павловну, нашу несравненную, пекущуюся о нас и заботящуюся.

– О чем вы? – не поняла Зинаида Павловна. – Спасибо, но мне сейчас ничего не надо.

– Сейчас не надо. Очень может быть. А потом, в будущем?

– У меня нет будущего. И, пожалуйста, не возвращайтесь к этому. " – Зинаида Павловна! Друг мой! Да у вас еще именно все в будущем! – запел Валерий Михайлович. – Да вы…

– Вот, – возник откуда-то писатель Федор с несколькими листочками в руках, – окончание рассказика.

– Поздно, Федя, – как бы даже сожалея, сказал Валерий Михайлович. – Работа редактора не по мне. Так уж получилось. Мы теперь в управлении торговли трудимся.

– Да разве я из-за того, что вы редактор?

– Был, был, а теперь нет.

– Я ведь из самых дружеских чувств. Я помочь хотел вам с вашими вещами. Чтобы человеком вы себя чувствовали, а не вешалкой для костюмов. – Писатель Федор еще иногда покачивался, но уже гораздо меньше и осмысленнее и очень часто даже в такт толчкам вагона.

– Ерунда все это, – наставительно сказал Валерий Михайлович. – Ерунда и самовнушение. Сосите свою водочку и не лезьте в дела, в которых ни черта не смыслите!

– Это уж слишком, – сказал я. – Зачем вы с ним так? Человек ведь помочь хотел. А если не нужна вам эта помощь, так откажитесь вежливо. Ведь человек перед вами!

– Как же, как же, – сказал Валерий Михайлович. – Вижу. Но не нужна мне помощь неудавшегося писателя Федора, и пусть он катится, вежливо говорю, к черту!

Писатель Федор посмотрел на него странным взглядом. Я было подумал, что сейчас снова начнется шум. Но писатель только сказал:

– Я вас прощаю, уважаемый Валерий Михайлович.

– Ха-ха-ха! – расхохотался тот. – Вы посмотрите только, он меня прощает!

– Я бы не сделал этого, – сказал я. – Я бы с вами не так поговорил!

– Это ничего, – сказал Федор. – Это пустяки. Возьмите вот, будет желание – прочтете. Тут немного. Совсем немного.

– Спасибо, Федор, – сказал я. – Я обязательно прочту.

– А вот в конец списка! – с угрозой сказал Валерий Михайлович. – К самому закрытию! Когда уже ничего и не останется!

– Да ведь мне это ни к чему, – отозвался Федор, повернулся и пошел в свое купе.

– Я не хочу иметь с вами дела, – сказал Степан Матвеевич и сел на свое место, отвернувшись к окну.

– Пойду подышу. – И Иван двинулся в конец коридора.

– И я, пожалуй, – сказал я.

– Так вас на какую очередь записать, Артюша? – спросил Валерий Михайлович. – Хотите на третью?

– Ничего я не хочу, – ответил я.

– Очень и очень напрасно. В вашем теперешнем положении я бы не стал пренебрегать хорошими возможностями.

– Да о чем вы тут все время? – спросил я. – Чем это вас так взвинтил чемодан?

– Я боюсь, – сказала Тося.

– Не бойтесь, – попросил я. Я бы сказал ей и еще что-то, но вот только не знал, нужно ли ей это. Я имел в виду Ивана. Вот уж с тем-то ей бы никогда не стало страшно.

– А чемодан сдадим в Марграде, – пообещал я.

– Нет уж! – взвился Семен. – Личная, так сказать, соб…

– Чемодан мы никому не отдадим, – просто сказал Валерий Михайлович. – И точка. Да вы и сами не захотите, когда узнаете.

20

– Что же это? – спросил я, хотя мне надо было идти, но не хотелось оставлять двух испуганных женщин. Да что мне, собственно, до них? Одна со своим мужем, другая тоже себя в обиду не даст. Да и Степан Матвеевич сидит, хоть отвернулся, хоть и бьется наверняка над своими надуманными проблемами, а все равно потихонечку бдит, чтобы не смели эти два типа хамить женщинам или еще кому.

– Снизойдите до того, чтобы нагнуться. Оно, впрочем, и необязательно нагибаться. Но все же. Хотя можно обратить внимание и издали. Ну и что вы перед собой видите?

Я невольно нагнулся. Макет Марградского универмага был сделан удивительно точно, потрясающе точно. Я даже заметил стекло, треснувшее и скрепленное деревянной накладкой.

– Приглядитесь, приглядитесь, может, что и увидите, – сказал Валерий Михайлович.

– Да, действительно. Эту деревянную накладку я помню. Не далее как десять дней назад ее видел.

– Да только ли в накладке дело? Неверие-то свое, неверие откиньте. Вы ведь заранее уверены, что этого не может быть.

– Чего? – спросил я и тут же увидел, остолбенел, молнией пронеслось: да как же я раньше-то этого не заметил? Ведь в глаза, в глаза бросается.

– Ну что? – спросил Валерий Михайлович.

Ответить я ему ничего не смог, потому что в нем, в этом макете (через стекло все было отчетливо видно), ходили люди, маленькие, не больше мизинца, что-то говорили, покупали, смотрели, требовали, просто стояли, ждали. Это были самые настоящие люди, только уменьшенные в размерах. Так вот в чем дело! Никакой это был не макет! Это было что-то другое. Но что, я все еще не знал.

Наверное, какое-то восклицание вырвалось у меня, потому что вдруг рядом с моим лицом оказались лица Тоси и Зинаиды Павловны.

– Милочка ты моя! – только и сказала Зинаида Павловна.

А Тося ничего не сказала, даже свое вечное «ах, как это интересно!».

– Понимаете теперь? – спросил Валерий Михайлович.

– Ничего не понимаю, – ответил я. – Невозможная вещь!

– Ха-ха! Очень даже возможная. Я об этом универмаге давно слышал, да все не особенно верил. А вот теперь как увидел, так и подумал, что эту игрушечку нельзя из рук выпускать.

– Я первый, – робко напомнил Семен.

– Извольте, извольте. Вы первый и есть. Я второй. Зинаида Павловна, как женщине вам говорю, хотите быть третьей?

– Ах, оставьте меня! Ни третьей, ни сто третьей не хочу быть. Да и детей надо идти посмотреть. Жарко-то как для детей. Ведь мучаются, бедняжки. И вентиляция, как назло, не работает. Пропустите, милочка.

Это относилось к Тосе, которая как-то непонятно, неестественно посторонилась. Зинаида Павловна пошла по коридору.

– Дура! – убежденно сказал Семен.

– Семка, – тихо прошептала Тося, но от этого шепота даже у меня мороз по спине прошел. А вот Семен сейчас, видно, был защищен какой-то непробиваемой броней. Он и на жену-то свою никакого внимания не обращал. Словно не до нее ему сейчас было.

– Степан Матвеевич, – тихо позвал я, – посмотрите, что здесь.

Степан Матвеевич очнулся. Значит, он опять весь уходил в свои гипотезы и планы спасения поезда, которому, кстати, пока ничего и не угрожало. В этом я сейчас был уверен.

– Вот вы про бабусю… – начал он.

– Да вы посмотрите, посмотрите сначала, – поторопил я его, но тихим голосом, потому что мне не хотелось привлекать внимание пассажиров к нашему купе.

– Бабуся ведь неспроста… – продолжил он, но все же приподнялся, шагнул вперед и нагнулся, как только что я.

Я ожидал испуга, удивления, хоть какого-то восклицания, хоть какого-то проявления взвинченных чувств. Но ничего такого со Степаном Матвеевичем не произошло. Он выпрямился и сказал мне: