Журнал Виктора Франкенштейна

Вокруг шеи Дэниела закрепили петлю, на голову ему натянули грубый мешок — не знаю, было ли в том желание пощадить его чувства. Когда на лице его возникнет гримаса смерти, будет ли кому по силам вынести это зрелище? Да. Толпе. Вслед за тем палач поставил его, хорошенько примерившись, над люком.

Крики и вопли усиливались — палача торопили, чтобы тот дернул рукоятку. Одно резкое движение, и доски под Дэниелом раскрылись. Он полетел вниз, словно падающий в воздухе камень. Толпа лаяла, требуя его смерти, а тело его тем временем билось в последних судорогах жизни. Палач ухватил его за ноги и резко дернул книзу. Тогда Дэниел затих. Жизнь покинула его.

Ранее я видел момент зарождения новой жизни; теперь я увидел миг ухода, когда пламя и энергия исчезли столь же быстро, как появились.

Многие рванулись к телу, желая заполучить что-нибудь на память, но цепи констеблей каким-то образом удалось сдержать толпу. Снова раздался рев; оскорбления, грязные словечки, скабрезные песенки вызвали во мне чувство стыда и отвращения к себе подобным. Палач перерезал веревку и, снявши тело, положил его на деревянную доску. Теперь Дэниела должны были, по обычаю, отдать анатомам, чтобы те немедленно принялись священнодействовать над ним в помещении неподалеку. Об этой работе мне было известно достаточно, потому задерживаться в Ньюгейте я не стал.

С трудом высвободившись из тисков толпы, я быстро зашагал по направлению к Флит-стрит и к реке. Там я сел в лодку, чтобы переправиться в Лаймхаус. Лодочник греб против леденящего ветра, я же рад был холоду. Он утихомирил мою кровь. Он успокоил мои возбужденные нервы. Сошедши с лодки неподалеку от мастерской, выше по течению, я медленно пошел по пустынному берегу. Жалкая это была картина: небольшие деревянные причалы и узкие каменные лесенки, спускающиеся к воде.

Подошедши к мастерской, я не обнаружил там признаков жизни. Все оставалось таким же, как три месяца назад: разрушенное, пустое место, пол усеян битым стеклом и обломками. Приливу, должно быть, случалось подниматься выше обычного, поскольку среди этого хаоса виднелись лужи речной воды. Всякая надежда на то, чтобы восстановить или починить сломанные приборы, была явно беспочвенной: всему моему предприятию суждено было превратиться в развалины. Я поднял с пола стул, поставил его посередине мастерской и сел. Отсюда, через отверстие в сломанной двери, мне видно было реку. Я ждал. Решимость моя была до того сильна, а внимание до того обострено, что я почти не чувствовал холода. Я знал, что он придет сюда, что он пожелает встретиться со мной и, если обладает даром речи, говорить со мной. Все содеянное им имело целью лишь одно — отомстить мне. Он не упустит возможности повстречаться со своим создателем в месте, где восстал из мертвых.

Я прождал весь день. Спрятавшись от дождя и ветра, я сумел с помощью фосфорной спички развести огонь из разломанных деревянных полок, что лежали на полу. Перед самым наступлением сумерек я вышел на причал. От воды шел запах керосина и смолы, слышалось негромкое бормотание прилива, бившегося о деревянные стенки набережной. Я заметил, что по течению плывет бревно, упавшее, вероятно, с торгового судна, — но что это? То, что я принял за бревно, оказалось пловцом, вытянувшимся в воде; я видел, как руки его движутся подобно некоему механизму; следа за ним не оставалось. Фигура приблизилась и подняла голову из воды. На мгновение ее осветил масляный фонарь, висевший в переулке на северном берегу. То было существо — оно плыло к мастерской, не отклоняясь от курса. Он наверняка увидел меня, но не подал никакого знака — ни приветствия, ни узнавания. Затем он снова нырнул, и я потерял его из виду.

Возвратившись в мастерскую, я сел. Я был совершенно спокоен.

Послышался звук, словно что-то взбиралось на причал, двигаясь с трудом, тяжеловесно, а вслед за тем — шаги. Внезапно предо мною вырос он. От одежды его шел пар; я заметил, что она до странности быстро высыхала у меня на глазах. Он обладал неким поразительным внутренним теплом.

Подавив внезапно охватившее меня неимоверное желание убежать от него, я остался сидеть.

— Вы меня разыскали, — произнес я.

Он взглянул на меня с выражением крайне пытливым. Глаза его сверкали, словно в глубине их горела свеча или лампа. Тогда-то я понял, что в глазах этих кроется глубочайший ум. Затем он склонил голову.

— Все материальное отбрасывает тень, — был его ответ.

Я был удивлен — нет, совершенно поражен — чистотой и отчетливостью его дикции. Казалось, я разговариваю не с дьяволом, но с ангелом.

— Что вы натворили? — спросил я его.

— Я? Ничего. Что натворили вы? Способны ли вы смотреть на меня без слез?

Словно под воздействием обуревавших его чувств, он повернулся и вышел на причал, однако через мгновение возвратился и снова встал передо мной. Теперь я внимательно осмотрел его. Каким-то образом ему удалось раздобыть брюки и рубашку, а также крепкие кожаные сапоги, доходившие ему до икр. На нем по-прежнему был черный плащ, который он взял у меня в ночь своего сотворения, шляпу же он забыл или потерял. Длинные желтые волосы, разделенные на макушке, доходили ему до плеч и придавали ему вид неестественно древний. Кожа его, изборожденная морщинами и складками, выглядела все столь же безобразной.

— Зачем вы ее убили? — спросил я его.

— Я хотел, чтобы вы обратили на меня свой взор.

— Что?!

— Я хотел, чтобы вы думали обо мне. Хотел пробудить в вас участие к моей судьбе.

— И для этого вы убили Гарриет?

— Я знал, что тогда вы не сможете отмахнуться от меня. Пренебречь мною.

— Разве у вас нет совести?

— Мне приходилось слышать это слово. — Он улыбнулся — вернее говоря, в лице его мелькнуло нечто, принятое мною за улыбку. — Мне приходилось слышать множество слов, для которых здесь, — он постучал себя по груди, — я не нахожу никаких чувств. Но ведь вы, сэр, способны это понять?

— Вещей, напрочь лишенных морали, в корне злонамеренных, я не понимаю.

— Неужто и малейшего представления о них у вас не имеется? Не хотите же вы сказать, что плохо знаете меня?

Тут я осознал, что голос его был голосом юноши — того юноши, каким он некогда был, — и что источник моего ужаса таился в несоответствии сладкозвучных речей искаженному облику существа.

— Надеюсь, память вам не изменила?

— Я молю Бога о том, чтобы это произошло.

— Бога? И это слово мне приходилось слышать. Стало быть, вы мой Бог?

Должно быть, на лице моем отразилось презрение или отвращение, ибо он издал жалобный вой — совершенно не в той манере, в какой мы беседовали. Одним внезапным движением он поднял лежавший на полу огромный дубовый стол, не избежавший повреждений, и поставил его на ножки.

— Но это вы помните? Ведь это моя колыбель. В ней меня качали. Или же вы предпочитаете делать вид, будто меня породила река? — Он сделал шаг ко мне. — Вы были первым, что увидел я на этой земле. Стоит ли удивляться, что ваша фигура представляется мне более сущею, нежели все прочие твари земные?

Я отвернулся, испытывая отвращение к себе за то, что создал это существо. Он, однако же, понял мое движение по-своему. Проявив невиданное проворство, одним прыжком он оказался передо мной.

— Вы не можете меня покинуть. Вы не можете заткнуть мне рот, какую бы неприязнь ни вызывали у вас мои слова. На дне ли морском, в горных ли недрах — мой голос настигнет вас повсюду. — Он помолчал. — Я не лишен разума. Вероятно, вы позаботились и об этом?

— Я уповал на то, — сказал я, охваченный печалью и душевною слабостью, — что вы будете естественным человеческим созданием.

— Ну вот. Тут-то вы и попались. Вы подтвердили то, что я давно обнаружил. Вы в ответе за мое существование — это и вправду так.

Я склонил голову, но молчания моего было недостаточно, чтобы его убедить.

— Разве просил я меня ваять? Разве требовал вывести из тьмы?

Я не мог заставить себя взглянуть на него.

— Слышите ли вы порывы холодного ветра? Мне они — что сладкий шепот, тихая колыбельная.

Когда я взглянул на него, он стоял на полу на коленях, весь — униженное отчаяние; если я когда-либо и чувствовал к нему жалость, это было в тот миг. Вновь проявивши некую сверхъестественную способность читать мои мысли, он обернулся и некоторое время неотрывно смотрел на меня.

— Вам жаль меня, — произнес он, — но я — я буду жалеть вас.

— К чему мне ваша жалость?

— К чему? Вы повинны в моих несчастиях. Я не искал жизни, не создавал себя. Ты еси муж, сотворивый сие!

С этими словами он указал на меня — дрожащий перст его словно целил мне в сердце. Не выдержавши его жгучего взгляда, я опять склонил голову и заплакал.

— Плачьте же, — сказал он. — Теперь и после.

Не знаю, долго ли просидели мы вместе молча.

Компанию нам составляли шум ветра да легкий смех реки, и ничего более. Наконец он поднялся и направился к двери, выходившей на Темзу.

— Полюбуйтесь, — произнес он, — крысы и те бегут при моем приближении. Страх, что вызываю я в этих созданиях, был первым свидетельством моего существования, когда я покинул это место в ночь своего рождения, холодную и бурную. Я расскажу вам одну историю, сэр. Вам должно знать о делах рук своих.

Глава 14

— Ощущение мое было таково, будто я вышел из темноты, однако природы темноты этой я не понимал. Вслед за тем последовали свет и тепло, неописуемый уют и наслаждение — я словно парил в некоей роскошной среде. Полагаю, именно тогда я издал свои первые звуки.

— Вы пели.

— Стало быть, то было пение? Звуки исходили из моего нутра, словно все фибры существа моего впервые изливались наружу гармоничным потоком. Я пребывал в состоянии сильнейшего возбуждения. Здесь. — Он коснулся своих гениталий, не выказывая ни стыда, ни смущения. — Затем я увидел вас. Полагаю, я сразу понял, что вы — мой автор, что вы перенесли в мое тело жизнь. Однако чувства благодарности я не испытывал — одно лишь любопытство: каким дыханием, каким движением вы меня наделили? В тот момент во всем мире не было для меня чуда большего, нежели мое собственное существование — и со всем тем я не понимал, что значит существовать! Вы, полагаю, обратились ко мне с какими-то словами — то было некое проклятие, некий запрет; мне же казалось, будто незнакомый голос ваш происходит из той тьмы, откуда я недавно выбрался. Он был трагичным и глухим, словно эхо. Я отвернулся от вас. То был не страх. Поверьте мне, страх мне почти неведом. То было благоговение. За пределами этой комнаты я увидел огромную реку и мир. Я почувствовал, что впереди — океан. Я почувствовал жизнь.

Затем помню, как я прыгнул в воду, в которой чувствовал себя естественно, будто обретши свою стихию. Я знал — откуда, не могу сказать, — что двигался к открытому морю, и ликовал от сознания своей быстроты и ловкости. Холода я не ощущал — или, скорее, не понимал, что значит холод. Вода тоже, казалось, была живым существом и радовалась моему присутствию; она текла по моим членам и подымала меня, неся вперед. Так я за короткое время добрался до моря. Я принялся нырять в его волнах, преисполненный радости, шедшей изнутри. Но тут ко мне приблизился парусник. Когда я вынырнул на поверхность, людей на судне охватил ужас, до того сильный, что один из них, дабы избавиться от меня, кинулся за борт, другие же издавали крики и проклятия, породившие во мне уверенность в том, что я не из них. Вы спросите, откуда мне это стало известно — мне, лишь недавно выброшенному в мир. Я пришел к мысли, что разум — сила творческая, дающая столько же, сколько берет. Подобно дару речи, она явилась ко мне незваною гостьей.

Под конец туманные просторы океана утомили меня, и я пустился назад, к суше. Инстинкт заставил меня отправиться сюда, возвратиться к месту моего происхождения. Я обнаружил, что вы ушли, но все орудия вашего ремесла были на месте. Возможно, вы решили, что я уничтожил их, влекомый негодованием и яростью к вам — своему создателю. Это не так. Я сбросил их на пол и расшвырял их, опасаясь, что с их помощью вы сумеете отослать меня обратно, вернуть в то состояние небытия, из которого я пришел. Затем, взявши у вас шляпу с плащом, чтобы скрыть свою наготу и жалкий вид от чужих глаз, я попытался найти место вдали от тех, где обитают люди. Я набрел на одинокую тропинку у берега реки. На протяжении нескольких миль я не встретил никого, пока, пред самым рассветом, не увидел одинокого путника, идущего впереди меня. Наделенный, как можно заметить, огромными силой и проворством, я двигался по тропинке очень быстро, и не прошло и нескольких мгновений, как он почувствовал мое присутствие. Я остановился и спустился к кромке воды, чтобы не тревожить его более. Благодаря вашим шляпе и плащу мне удалось остаться незамеченным, однако он, ускорив шаг, сошел с тропинки на соседнее поле. Им двигал своего рода инстинкт. Я пошел вперед и под конец добрался до местности, которая, как мне теперь известно, зовется устьем — местности, покрытой болотами и лугами. На вид она казалась дикой, но вдали, за деревьями и глубоким ручьем, я заметил свет. Медленно приблизившись, я увидел, что идет он из одинокого жилища. Рядом был крытый соломой сарай — простая каменная постройка с одним входом; когда, без труда перешагнувши ручей, я подошел к ней, то почувствовал желание укрыться и отдохнуть. Да, отдых необходим даже мне. Путешествие утомило меня, и я, к облегчению своему, обнаружил, что сарай пуст. Внутри имелась лесенка, позволявшая забраться на небольшой чердак, в нишу, где была сложена солома. Улегшись там, я заснул.

Разбудил меня звук голосов. Но прежде, чем я продолжу свой рассказ, поведать ли вам о моих снах? Сделать это легко. Снов я не видел. С тех пор как я обрел жизнь в этой комнате, я ни разу не видел снов. Услыхав голоса снаружи, я тотчас пробудился. Я до сих пор помню эти слова. «Отец, поглядите — в поле заяц, вон он, скачет мимо лошадей». То были первые слова, которые я запомнил, — я распознал их, распознал в них не одни лишь звуки, но движения разума, признаки его. Я понимал эти слова нутром. Я узнал их, и тотчас же на меня нахлынул целый сонм аналогий. Мир предо мною переменился в корне. Эти люди — работник и его дочь — были в глазах моих правителями и ангелами, они привели меня в царство света, где слова отворили мне врата в самое жизнь. Бо́льшую часть дня провел я в этом покойном месте, слушая их тихие разговоры. Они туда не входили — они ни разу не вошли туда, — и постепенно я начал полагать его своим обиталищем. Вам хочется узнать, как я живу? Нужды мои проще ваших. Для поддержания сил мне хватает пищи более грубой, чем та, которая потребна людям, живущим в роскоши; я обнаружил, что могу есть листья с деревьев, пить воду из ручья, не испытывая ни малейшего неудобства. Впрочем, была там и еда получше. У работника с дочерью имелся запас репы в сарайчике позади их дома, и глубокой ночью я, взявши ее, пировал, словно то была изысканнейшая пища в мире. Вскоре я услышал, что они удивились исчезновению припасов, однако грешили на лисиц или на крыс. Я уже говорил вам о власти их слов, мало-помалу открывавших предо мною мир. Я обнаружил, что, когда я слушаю их, на уста ко мне просятся новые, незваные слова, образуя цепочки и связи, что становятся предложениями. Мощь языка, верно, заложена в глубине нас, и потому стоило мне пробудиться, как ткань его и построение возникли где-то внутри меня во всей полноте своей.

Мне не страшны ни сильная жара, ни крайний холод — они не причиняют мне ни малейшего неудобства, — но нужду в платье я испытывал. Ложась спать, я заворачивался в ваш черный плащ, но понимал, что, решись я выйти к незнакомцам, мне потребуется и другая, более пристойная одежда. Вот почему однажды вечером я выбрался на болота у самого устья в поисках деревни или городка, где возможно было бы найти подобные вещи. Счастливая случайность, а также решение не отклоняться от берега привели меня в городок Грейвсэнд. Улицы в тот ночной час были совершенно тихи и безлюдны. На одной узкой дороге я увидал вывеску портного и поставщика платья для джентльменов. Без труда взломавши дверь, там, в темноте, я снабдил себя всеми предметами туалета, какие могли мне понадобиться, включая этот шейный платок тонкого льна, который вы изволите видеть на мне сейчас. Чем я, право, не джентльмен?

Возвратившись к себе в сарай, я улегся спать. Я привык дожидаться, когда проснутся работник с дочерью — их раннее пробуждение доставляло мне удовольствие. Ее детский лепет был для меня музыкой, я внимательно прислушивался к любым, самым незначительным их разговорам. А тут еще и новые одежды придали мне смелости, и вот, увидав, что они работают в отдаленных полях, я вошел в их тесное жилище и осмотрел его устройство. Оно было достаточно скромно: там стояли простые стол со стульями да пара кресел у камина, выложенного камнем, однако везде было чисто прибрано — возникавшее там чувство уюта не поддается описанию. Я представил себе, каково это — жить с ними одной жизнью; впрочем, покамест это мне было не по силам. Потом я заметил полку с книгами. Взявши из любопытства одну, я вышел из дома.

Мне посчастливилось наткнуться на сокровище под названием «Робинзон Крузо». Поначалу слова виделись мне через пелену: хоть и знакомые мне все до единого, написаны они были на некоем языке, мне непонятном. Но и тут, подобно тому, как было прежде со звуками и речью, я почувствовал, что вокруг меня складывается мир; власть слов будто подымалась кверху из глубин моего собственного «я», и потому в момент, когда я начал узнавать фразы и предложения, я узнал самого себя. Я проговорил слова вслух — казалось, одно следовало за другим в полной гармонии; одно будто дополняло другое, а все вместе они сливались в прекрасную музыку смысла. Полагаю, в предыдущей своей ипостаси я горячо увлекался чтением, иначе не взялся бы столь рьяно за изучение страниц, что были предо мною. Приключения человека, выброшенного кораблекрушением на необитаемый остров, до того меня увлекли, что я не заметил ни захода солнца, ни появления луны. Я читал, словно от этого зависела моя жизнь. Для меня это и было жизнью: войти в состояние другого, едва пробудившимися глазами взглянуть на незнакомый пейзаж — то был род блаженства. Я вновь принялся нараспев произносить слова из книги и обнаружил, что в голосе моем сложилась некая мелодия. Слова питали меня. Я говорил вам, что разум — сила творческая; в невинности своей я полагал, что смогу инстинктивно выучиться изъявлению человеческой страсти. Будь я естественным человеком, я бы, верно, обладал натурою благожелательной.

Из тех замечаний, которыми работник и его дочь обменивались меж собою во время своих трудов, я узнал, что мать девушки умерла от болотной лихорадки — обычного в этих местах недуга — и что похоронена она на небольшом погосте в двух милях отсюда, за равнинами — так они называли поля. Чтобы сводить концы с концами, работать им приходилось много, но я научился им помогать. Среди ночи я копал им репу и другие корнеплоды и относил их в сарай, откуда некогда брал еду. К тому же, используя свою огромную силу, я приносил им дрова и сухие бревна — их я складывал на задах садика. Дары эти приводили хозяев в изумление. Я слышал, как отец славил обитавших по соседству «добрых духов» и «эльфов», предполагая, что это результат их щедрости.

Девушка, разумеется, надлежащего образования получить не могла, но отец старался прививать ей основы знаний. По вечерам он, должно быть, занимался с нею чтением и письмом, ибо наутро она своим ясным голосом декламировала ему выученные отрывки. По сути, благодаря ей я впервые узнал, что поэзия способна давать утешение беспокойному духу и возвышать разум, вызывая мысли о вечности:

…Блаженным состояньем, при котором Все тяготы, все тайны и загадки, Все горькое, томительное бремя Всего непознаваемого мира Облегчено покоем безмятежным… [23]

Сознаюсь, более я не помню. Отец, бывало, наставлял ее по части истории родных мест, рассказывая обо всех великих событиях, прокатившихся над этим речным краем, не нарушив его покоя. Так узнал я о давних битвах, о гибели древних цивилизаций, о римлянах, саксах и нормандцах, плававших по великой реке. Разделял я и восхищение девушки пред историями о сотворении мира, об Адаме и Еве, об ангеле с огненным мечом. Отец ее, согласно своим понятиям, читал ей главы из Библии, чтобы она в полной мере познакомилась с книгою, которую он называл священной, не имеющей себе равных во всем мире. Признаюсь, и сам я, услыхав первые предложения, которые он ей прочел, испытал благоговение столь же сильное и с нетерпением ожидал завтрашнего урока.

Думаю, я был бы счастлив, проживи так всю жизнь. По ночам я бродил по равнинам вблизи устья, подпевая ветру и приобщаясь тайн земли. Я ложился наземь и шептал слова, которые выучил, познал. Я был свободен, как солнце, и, как солнце, одинок. Дом мой был там, где подымался прилив и колыхались волны, там, где обитали приятели мои по ночным блужданиям — совы и лисы. Есть удовольствие в полях, пустынных, лишенных тропинок; есть упоение в одиноком бреге. Я сидел, не шевелясь, и наблюдал за небесами, что обращаются у меня над головой, и размышлял, не от них ли я произошел. Или же я беру начало от неспешных вод речных? Или от милостивой земли, вскормившей все в мире растения и цветы? Когда при первых лучах света предо мною возникал дикий голубь, я делался частью его существа и принимался клевать землю; когда над головою моей пролетала чайка, я принимал ее взмывающую форму; когда я наблюдал за выдрою на берегу, то чувствовал гладкость ее тела. Во всем сущем чувствовал я силу единой жизни — той, которую разделял и я, которая зиждилась на энергии и радости.

Возможно, я и дальше оставался бы в этом блаженном состоянии, не откройся мне мое истинное «я». Вы, я вижу, отворачиваетесь? Я не помнил, чем я некогда был, но все же мое инстинктивное понимание слов и речи уверили меня в том, что я существовал и прежде в некоей отличной от нынешней форме. Затем мне вспомнились бумаги, которые я взял с вашего стола и как попало рассовал по вместительным карманам вашего плаща. Поначалу проку мне в них не было. Но теперь, обнаруживши в себе дар понимания, я сумел взглянуть на них другими глазами. Вам и без меня известно о том, что я нашел ваш журнал, где описывались недели, предшествовавшие моему созданию, и гнусные обстоятельства, при которых меня отыскали и доставили к вам. Вот они — доказательство дела ваших рук. Вы спасли меня, не знающего, что я умер, от пустоты смерти; вы изъяли меня из могилы и заново вывели на свет и воздух, и тогда во мне возникли новые источники мыслей и чувств. Вы полагаете, я вам благодарен? Теперь мне известно, что я был молодым человеком, которого выбрала себе в жертвы чахотка; помнится, вы упоминаете о том, что я был студентом медицины в лондонской больнице. У меня была сестра, — не так ли? — которая заботилась обо мне, пока я не умер. О, если бы только смерть моя продолжалась вечно! Ибо вскоре я узнал, что жить заново значит вызывать страх в каждом встречном. Мой обновленный вид подобен обезображенному человеческому и от этого еще более отвратителен. Вскоре узнал я и то, что мой удел — прятаться и скрывать лицо от взглядов всего живого, вздрагивать, услышав человеческие шаги, и отыскивать темный, тихий угол. Как по-вашему, кто преподал мне эти уроки?

Преподаны они мне были самым жесточайшим образом, повергнувшим меня в стыд. Я до того привык к голосам отца с дочерью, что едва ли не считал себя частью их небольшого общества. Мне отчетливо представлялось то время, когда я буду ими принят, а возможно, и приглашен в их дом в качестве друга и гостя. И вот однажды утром я услыхал, как отец рассуждает о влиянии луны на приливы, вспоминая, как несколькими годами раньше прилив поднялся до того высоко, что полностью затопил окрестные поля.

«О, луна — великая чаровница», — произнес я вслух.

Я не отдавал себе полного отчета в том, что заговорил открыто. Слова мои были встречены молчанием.

«Кто там? — крикнул отец; в голосе его звучало нечто похожее на страх. — Выходи!»

«Голос у него любезный, — сказала дочь. — Выходите, сэр».

«Боюсь, — ответил я, — что личность моя может оказаться вам неприятна».

«Незнакомых мы видим редко, — сказала она. — Но мы не из пугливых».

Я услыхал, как она подошла ближе к сараю, и инстинктивно забился в угол. Потом я увидал ее очертания на фоне отверстия.

Глазам ее понадобилось мгновение, чтобы привыкнуть ко мраку; и все-таки она меня увидела. Подобного выражения ужаса и страха мне не доводилось наблюдать ни на чьем лице никогда. Издавши невнятный звук, она упала на пол сарая. Отец окликнул ее по имени — звали ее Джейн — и бросился к ней. Он тотчас же заметил меня.

«Господи помилуй! Что это такое?!»

Выражения смятения и ужаса на лице его мне никогда не забыть.

Он поднял дочь на руки и стремглав кинулся в поля — страх придал ему силы. Они бежали от меня, словно гнушаясь мною. Я, считавший себя достойным человеческого общества, был для них существом жутким, кошмарным. Подошедши к месту, где она упала, я с силою топнул оземь; вслед за тем я упал на колени и замолотил по земле кулаками. Возможно, я завыл или закричал; не помню. Но в мыслях моих были ярость и отмщение — я жаждал отомстить отцу с дочерью, роду человеческому и вам, моему создателю!

Не знаю, долго ли я пребывал в этом состоянии полнейшего отчаяния. Я понял тогда, что уповать на человеческое сочувствие мне не придется никогда, хоть я и не причинил вреда ни одному созданию на земле, даже самому крохотному. Разве нанес я кому обиду? Так я сидел, покинутый всеми, пока меня не поднял шум лошадей и голосов. Слух у меня сверхъестественно тонкий — вам это наверняка известно, — они были еще далеко, однако шум становился все ближе.

Когда они приблизились, я почувствовал, что лошади беспокоятся, и бежал из сарая, будто совершивший некое огромное, чудовищное преступление. Дабы они не увидали меня с дороги, я пустился в бегство по угодьям, лежавшим за домом, и спрятался в русле пересохшего ручейка. В тот момент я презирал все живое — все мертвое. Дрожа, оставался я сидеть в своем укрытии. Я мог бы выйти всем им, людям и лошадям, навстречу, но не в состоянии был еще раз лицезреть выражение ужаса, что вызывал у других. Они приблизились к дому — ввосьмером, трое с мушкетами; среди них был и сам хозяин. Он указал на сарай, где прятался я. Один из них прокричал что-то — предупреждение ли, угрозу ли, — и они с взведенными ружьями очень медленно подошли к постройке. Меня там, разумеется, обнаружить им не удалось. Тогда они повернули назад и направились к дому; окружили его, и хозяин вошел внутрь, но через несколько секунд появился снова. Видно было, как они спорят меж собою. Через пару минут, разбившись по двое, они двинулись осматривать местность вокруг. Я опустился на дно сухого русла, чтобы не возвышаться над уровнем плоского ландшафта. Двое из них оказались совсем вблизи меня. Я услыхал, как они говорят. Один из них воскликнул что-то касательно «диавола» или «монстра». Упоминались древние местные легенды и присутствие некоего существа, называемого ими Молдуорком. Однако познания их, очевидно, были слабы и неточны. Они миновали мое укрытие и вновь соединились с остальными подле дома. Посовещавшись меж собою, все они отправились прочь.

Я дождался наступления темноты и вернулся. Стыд и смятение мои опять уступили место гневу. Разве заслуживаю я, чтоб меня называли диаволом, монстром? Я двигаюсь, я существую, я шевелюсь в своей темнице.

Набравши поленьев и сучьев, я соорудил из них внутри домишка высокую гору. Донесшийся с моря свирепый ветер разогнал облака, скрывавшие звезды. Он наполнил меня решимостью, и я поджег сухие ветви дерева. В неутолимой ярости своей я принялся плясать вокруг дома, не сводя глаз с огромного диска луны на западном горизонте. Затем, с громким торжествующим криком, я поднес огонь к жилищу Вскоре ветер подхватил пламя; под конец оно охватило весь дом, и за краткое время он превратился в дымящиеся развалины. Я достиг своей цели.

Я вернулся внутрь остова, лег на почерневший пол и уснул. Проснулся я со свежими силами — да, этим ощущением я обязан вам. Под воздействием тепла, в любой его форме, я восстанавливаюсь и оживаю. Я успел научиться предсказывать грозу и молнию. Я догадываюсь, что они близко, по запаху, наполняющему мои ноздри, и все существо мое возбуждается при их приближении. Вспышка молнии придает мне сил. Изучивши ваши записи о процессе моего перерождения, я понял причину этого. Вы проникли в тайну электрических основ человеческого тела, и власть их я могу засвидетельствовать. Я искал общества молнии и грома и радовался грозам, бушевавшим над устьем. Некий важнейший закон, что управляет этими силами, вызывает к жизни бесконечность.

Читая ваши записи, я, кроме прочего, целиком захвачен был рассказом о том, как меня обнаружили. Там упоминались люди, которые за деньги привезли меня к вам. Мне захотелось их отыскать. Вы описывали паб под названием «Военная фортуна» в Смитфилде, и я полагал, что сумею найти его в огромном городском лабиринте. Мне сделалось ясно, что, прежде чем двинуться от устья, мне необходимо одеться как можно более тщательно. И я оделся. Укутавши тело вашим просторным плащом, лицо я обернул платком так, чтобы видны были одни лишь мои глаза и лоб. В этом обличье я надеялся остаться неузнанным. Мне посчастливилось — в то время стоял морозный туман, и большинство горожан прикрывали рты и носы шарфами или платками, чтобы защититься от испарений. Таким образом, я смогу бродить в толпе незамеченным, если не считать легкого подозрения тех, кто находился ко мне ближе всего; только им могло прийти в голову, что я, если можно так выразиться, принадлежу к не вполне привычному типу.

В этом обличье я и отправился как-то вечером в Смитфилд и спросил дорогу к больнице. Вы ведь хорошо знаете эти места? Паб стоял в паре ярдов от входа, и стоило мне приблизиться, как изнутри до меня донесся хаос голосов и ругательств. Итак, я стал ждать на углу, у самого входа. Ждал я троих. Той ночью шел дождь, но холодные капли меня едва касались. Я мощный источник энергии, потому вода тут же испарялась. Мимо меня торопливо проходили многие, но ни один из них на меня не взглянул. Темного незнакомца в темную ночь следует избегать.

Люди часто заходили в трактир и выходили, однако появлялись они поодиночке или же попарно. Одни, пошатываясь, брели в ночь, другие надвигали шляпу от дождя, третьи бежали по булыжной мостовой Смитфилда. Я был до того сосредоточен на своей цели, что ожидание меня не утомляло. Наконец в ночь вышли трое. Один из них сильно пнул своего спутника, словно тот был его собакою. Тут я понял, что это и есть те трое, кого я искал. Я последовал за ними по небольшой дороге, держась на расстоянии; свернувши за угол, они остановились и завели яростный спор, касавшийся раздела денег. Это, несомненно, была выручка от одного из их кладбищенских ограблений. Я прислонился к стене с другой стороны и очень тихо заговорил:

«Джентльмены, где моя сестра?»

«Кто это?»

«Один из ваших друзей. Спрошу заново: где моя сестра?»

Тут я вышел из-за угла и предстал перед ними.

Мне кажется, у одного из них возник проблеск узнавания.

«Ты что еще за птица такая?»

«Вам это превосходно известно». — Я размотал платок и показал им лицо.

Один из них закричал и во весь опор пустился бежать по переулку. Но не успел он отдалиться, как я крепко схватил его за руку.

«Как видите, — сказал я, — мертвые умеют двигаться весьма быстро. Ну, так где же моя сестра?»

Один из них, самый старший, находился в состоянии испуга до того сильного, что не мог говорить. Другой уставился на меня с выражением крайней тревоги. Я грубо встряхнул его — полагаю, я сломал ему руку; он издал вопль.

«Это не самое страшное из ранений, которое я вам нанесу, коли вы не сообщите мне местонахождение моей сестры. Вы наверняка его помните. Вы забрали оттуда мое тело и переправили по воде к мистеру Франкенштейну. Вы продали меня за гинеи. Где она?»

«У Брокен-док, в Бермондси. — Казалось, он не может продолжать от растерянности или же от страха; тут я встряхнул его снова. — Живет она в последнем доме слева, если от реки подойти. На третьем этаже. Игрушки делает.»

«Как ее имя?»

«Энни. Энни Кит».