Помоги проекту - поделись книгой:
— Ребенок у ее сестер в Уайтчепеле. Супруг же… удалился в сельскую местность в поисках успокоения.
— Он сын баронета, не правда ли? Так сказано в «Хронике».
— Верно.
— Это еще более усложняет положение вашего друга. Не выпьете ли со мной стаканчик хересу? Холодно на дворе, не правда ли? — Он поднялся из-за стола и, наполнив два стакана, подошел к окну. — Отсюда прекрасный вид на церковный погост, мистер Франкенштейн. Занятно размышлять о том, сколько человек там похоронено. За прошедшие столетия их накопилось немало. Восстань они из мертвых, во всей округе, я уверен, не останется места.
Пускаться в подобные рассуждения мне не хотелось.
— Есть ли шансы на то, что Дэниела выпустят до суда?
Он засмеялся в самой что ни на есть вежливой манере.
— Боюсь, ни малейшей возможности. Забудьте и думать. Если он невиновен, то убийца, разумеется, по-прежнему бродит по улицам Лондона. Есть надежда, что он убьет кого-нибудь еще при точно таких же обстоятельствах.
— И тогда Дэниела могут оправдать?
— Тогда появятся основания начать защиту. Есть ли у вас какие-либо сомнения относительно невиновности вашего друга?
— Нет. Ни единого.
— Отчего вы так уверены?
На секунду я замешкался с ответом.
— Я прекрасно знаю его. Насилие совершенно чуждо его натуре. В особенности когда речь идет о его любимой сестре.
— Но ведь люди, мистер Франкенштейн, не всегда то, чем кажутся. Они таят в себе секреты. Действуют под покровом темноты.
— Дэниел не таков.
— Прекрасно. Сегодня днем я нанесу визит в полицейский участок и ознакомлюсь с уликами по его делу. Прошу вас не пытаться увидеться с заключенным. Вам нельзя быть замешанным в это дело. Вашим посредником буду я. Власти достаточно хорошо меня знают. Пока же я предложил бы вам уехать из Лондона куда-нибудь на свежий воздух. На нас надвигаются туманы.
— Но Дэниел…
— До суда сделать ничего нельзя. Оставьте мне адрес, по которому я смогу вас найти.
Происшествия того дня и встреча с Дэниелом в темнице напрочь лишили меня сил. Я возвратился на Джермин-стрит, где Фред приготовил мне блюдо из яиц и масла.
— Что, видали вы диавола в облике человечьем? — спросил он меня.
— Что?! Что ты несешь? — Я, верно, посмотрел на него весьма свирепо, ибо взгляд мой заставил его отпрянуть.
— Я про брата, сэр.
— Про брата? — Я секунду помедлил, чтобы собраться с мыслями. — Да, я его видел. Он не дьявол. Он так же невиновен в этом преступлении, как и ты, Фред. — На этом я, свесивши голову, заплакал.
Фред пришел в беспокойство и запрыгал с ноги на ногу.
— Еще масла не желаете, сэр?
Он выбежал из комнаты и возвратился с носовым платком, который с деликатностью положил у моего кресла. Я плакал по себе, плакал по Дэниелу, плакал по Гарриет — то была целая буря слез, омраченная еще и тем, что никакого выхода из положения не предвиделось. Мистер Гарнетт посоветовал мне уехать из Лондона, и я на миг подумал было, не отправиться ли мне в Марлоу, к Биши, но по кратком размышлении отказался от этого плана. Я по-прежнему желал встретиться с существом. Если не удастся унять его или же уговорить скрыться в каком-либо уединенном месте, то мне придется тем или же иным образом прервать созданную мною жизнь. Другого пути не было. Мои электрические приборы в мастерской он разломал; однако неужели не найдется способа использовать энергию батарей, чтобы уничтожить его?
В нетерпении узнать новости о Дэниеле, на следующий день я снова отправился в Бартоломью-клоус, где мистер Гарнетт приветствовал меня с мрачным выражением лица.
— Надежды весьма мало, — сказал он. — Свидетельства очень сильны. Похоже, ваш друг — этот самый мистер Уэстбрук — готов сознаться в преступлении.
— Разве возможно ему сознаться в том, чего не совершал?
— Когда его задержали у Серпентайна, он был не в себе и говорил едва связно.
— Его грубо разбудили ото сна.
— Он бормотал о том, что с сестрой его произошло нечто ужасное.
— Предчувствие. Видение.
— Закону, мистер Франкенштейн, не пристало полагаться на видения. — Он подошел к окну и снова взглянул на двор церкви Святого Варфоломея. — Вы все-таки решили не уезжать из Лондона?
— Мне необходимо остаться на несколько дней.
— Понимаю. Похороны миссис Шелли состоятся в пятницу. Хотите ли вы, чтобы я вас сопровождал?
— Нет. Вы очень любезны. Но я пойду с Биши.
— Церковь Святого Варнавы. В Уайтчепеле. — Он записал на карточке место и время. — Не сочтите за труд передать от меня поклон мистеру Шелли.
Возвратившись на Джермин-стрит, я тут же призвал Фреда и велел ему отправиться в Марлоу способом как можно более скорым.
— Если потребуется, смени лошадей, — сказал я ему. — Лети как ветер. Возьми с собой эту записку. — Я нацарапал послание, в котором умолял Биши покинуть его уединение и приехать на похороны Гарриет. — Лети как ветер, — повторил я, вкладывая записку ему в руку.
— Одна нога здесь, другая там, — сказал он.
— Найти мистера Шелли будет нетрудно.
— Странный он тип, вот что я вам скажу. Одет в синем. Галстук развязан.
Я с нетерпением ожидал их возвращения. Мистер Гарнетт знал толк в предсказаниях: туманы действительно пришли тем же днем, вскоре после полудня, и из окна ничего было не видать, одни лишь серо-зеленые испарения, колыхавшиеся на прерывистом ветру. Фигуры на улице я различал лишь смутно — темные силуэты на фоне движущихся миазмов, и только. Случалось, внимание мое приковывала к себе фигура выше ростом или быстрее других. Что, если это существо ходит взад и вперед у моей двери? Пребывая в беспокойном состоянии рассудка, я едва ли не жаждал столкновения — я был полон решимости в своем намерении укротить его.
Пополудни следующего дня я услышал на лестнице шаги Фреда. Он вошел в комнату один.
— Где мистер Шелли?
— Он шлет свои сожаления, сэр. Сколько он слез пролил!
С этими словами Фред протянул мне письмо, на котором характерной рукой Биши — почерком крупным, разбегающимся — надписано было мое имя. Он просит прощения за то, что остался в Марлоу, в чем виновато его жалкое, ослабленное состояние; у него нет сил на то, чтобы прийти на похороны Гарриет, могущие лишь увеличить испытываемую им печаль, добавив к ней новое бремя горестей. Как бы горько ни упрекал он себя за свою немощь, он понимает, что подобного удара ему не перенести.
Я все еще не способен осмыслить смерть Гарриет, а потому видеть, как ее опускают в землю церковного двора, слушать глупости священника — все это принизит в моих глазах значимость потери.
Далее он сообщал мне, что Годвин с дочерью, дабы находиться поближе к нему, поселились в Марлоу.
Я уже рассказывал о мистере Годвине, социальном философе. Он великий толкователь прогресса, и общество его приносит мне немалое утешение. Его сопровождает дочь Мэри, матерью которой приходилась досточтимая Мэри Уоллстонкрафт. По словам мистера Годвина, пылом и интеллектом она не уступает своей матери. Вполне готов в это поверить. Прошу Вас, поцелуйте за меня сестер Уэстбрук. Я буду писать к ним с первою же почтой.
Краткость этого письма меня удивила, как и нежелание Биши присутствовать на похоронах, однако и то и другое я приписал его непомерному горю.
В ту пятницу утром я пришел на похороны в маленькую церковь Святого Варнавы, прямо за главной улицей Уайтчепела. Сестры Гарриет побелели от горя. Эмили несла Ианте; младенец за всю церемонию не издал ни звука. Некогда Эмили вызывала во мне нежные чувства, но с тех пор эти слабые душевные волнения давно успели меня покинуть. Отец их был с виду крепче и, не побоюсь утверждать, бодрее, чем при последней нашей с ним встрече. Мы вышли в церковный дворик; валил густой снег. Открытую могилу, когда гроб бедняжки Гарриет предавали земле, уже окаймляла белая бахрома. Стоило гробу опуститься на ровную землю, как из купы деревьев позади нас неожиданно донесся шелест, словно кто-то забился в ветвях. Я убежден, что все мы в тот момент испытали внезапный ужас: я усмотрел в этом присутствие существа, для остальных же то был предмет некоего неведомого страха.
— Лиса, — громким голосом произнес мистер Уэстбрук. — Эти лисята всю растительность губят.
Когда все было кончено, ко мне подошла Эмили, по-прежнему держа на руках Ианте.
— Суд над Дэниелом назначен на утро понедельника, — сказала она. — Вы придете?
— Разумеется.
— Есть ли надежда?
— Не стану притворяться перед вами, Эмили, будто я питаю какую-либо надежду.
— Я так и думала. Но вы будете там? — Я еще раз пообещал прийти. — Мистер Шелли писал к нам об Ианте.
— Он говорил мне об этом.
— Его горячее желание таково, чтобы мы продолжали быть ее опекунами. Того же хотим и мы сами.
— Лучше о ней никто не позаботится.
— Мы воспитаем ее так, чтобы почитала отца и преклонялась пред памятью матери.
Устремленность Эмили вновь, как и при первой нашей встрече, поразила меня.
Утром того понедельника я пошел в суд, находившийся в Олд-Бейли; заседательная палата, где должно было происходить слушание, показалась мне более похожей на картонный театр марионеток, нежели на место, где вершится правосудие. Судья разодет был в пурпур и белое, к носу же он прижимал льняной платок, дабы отогнать привязчивый запах гниения — тюрьма кишела болезнями. Присяжные сидели на поставленных в два ряда скамьях по левую руку от членов суда; то были, разумеется, лондонские домовладельцы, обладавшие сполна кичливостью и самодовольством, что присущи этому племени. В основном помещении суда собралась большая толпа, составляли которую лавочники и подмастерья, бродячие мальчишки и исполнители баллад — все, у кого в тот день не было других развлечений или занятий. Были там и репортеры, газетные писаки, являющие собой источник непрекращающихся толчеи и шума. Все это было весьма похоже на жизнь лондонской улицы. По правую руку от суда стояла небольшая деревянная трибуна для свидетелей — туда, к великому любопытству зрителей, ввели Дэниела. Запястья его были скованы кандалами, одет он был в то же платье, что я видел на нем в кларкенуэллской темнице. Наконец судья призвал всех присутствующих к тишине, и судебный клерк речитативом проговорил молитву Божественному Судии, под хранящим взором которого, надо полагать, и должно было происходить все это действо. Дэниел молиться не стал, но все так же спокойно стоял, опустивши глаза на свои руки в оковах. Затем один из сидевших за столом судебных поверенных, тот, что занимал следующее после судьи место, принялся зачитывать обвинения — напыщенным тоном, в полный голос. Дэниел стоял едва ли не навытяжку, не шевелясь, насколько возможно было видеть; он ловил каждое слово, словно речь шла о чужом преступлении. Когда поверенный закончил читать свой перечень, Дэниел оглядел суд с выражением нетерпения на лице.
Его спросили, желает ли он, как ответчик, сделать заявление, и он ответил искренним: «Невиновен!» На свидетельское место — прямо напротив того, где стоял Дэниел, — вызваны были офицеры стражи. Первый из них, Стивен Мартин, рассказал о том, при каких обстоятельствах «обвиняемый» был обнаружен под деревом у Серпентайна. «Это, — сообщил присяжным судья, — озеро, находящееся в Гайд-парке». Присяжные, которым это и без того было наверняка известно, восприняли данные сведения с величайшей серьезностью. Затем Мартин перешел к разъяснениям того обстоятельства, что руки и щеки обвиняемого оказались в крови. Когда же обвиняемый был вслед за тем арестован и отведен в будку часового на углу Куинс-гейт, в кармане брюк его найдено было ожерелье. Говорил Мартин, к большому неудовольствию грошовых писак, быстро, голосом высоким, вызывавшим смех среди зрителей попроще.
Похоже, что по английскому закону обвиняемому позволяется задавать свидетелям вопросы и опротестовывать их слова; в континентальной Европе подобное не принято. Дэниел тут же спросил Мартина, был ли у него, Дэниела, удивленный вид, когда нашли ожерелье.
— Да. Еще бы, — ответил тот в своей быстрой манере. — Вид у вас, ничего не скажешь, ошарашенный был. Только ведь это все оттого, что вы играли роль — Господь свидетель!
— Вы нашли меня спящим под деревом?
— А то где же.
— С какой стати убийце и вору укладываться спать на месте собственного преступления?
— С какой? Да с такой, что обвиняемая персона — ваша, то бишь — есть из ума выживши. — Мартин постучал себя по лбу, к большому удовольствию зрителей.
— Так кто же я, мистер Мартин, — сумасшедший или актер? Не могу же я быть и тем и другим.
— Это уж как вы сами пожелаете, мистер Уэстбрук. Мне все едино. — Мартин от души расхохотался.
Второй и третий стражники описали, как было обнаружено тело Гарриет; рассказы их друг от друга ничем не отличались. Нашли ее двое детей в тени мостика, что пересекает Серпентайн посередине. Дэниел слушал показания свидетелей с огромным вниманием, вытянувши скованные руки перед собой, а в конце лишь склонил голову Задавать им вопросы он не пожелал. Отчет о том, как обнаружили его сестру, словно лишил его на мгновение дара речи.
Впрочем, после, когда судья спросил его, не хочет ли он произнести последнее слово, он поднял голову и спокойно посмотрел на судей.
— Правосудия я здесь не жду, — сказал он. — Я давно уж пришел к выводу, что судебная система в нашей стране насквозь прогнила.
На этом судья перебил его:
— Ваше дело, сэр, — защищаться, а не высказывать ваше мнение об английском законе.
— Но в этом-то и есть смысл моих слов! В том, что в зале английского суда правосудия не найти.
— Смысл не в этом. Слова ваши лишены всякого смысла. — Судья начинал сердиться. — Я отказываюсь принимать их к сведению как бессмысленные.
— Тогда я буду защищаться с помощью простых слов. Я невиновен. Я непричастен к смерти моей сестры. Насилие как таковое вызывает у меня отвращение. Направить же его против члена моего собственного семейства — это для меня немыслимо. Возможно ли обвинять в подобном преступлении брата? Любящего брата, который помогал растить ее с младенческих лет? Нет, нет. Подобное никак невозможно. — Он остановился, пытаясь справиться с охватившими его чувствами. — Как она встретила свой конец — сие мне неведомо. Не знаю, как вышло, что лицо и руки мои были в крови. Не знаю, как вышло, что ожерелье ее было найдено у меня в кармане. Могу лишь догадываться, что виноват здесь некий враждебный заговор. Некая адская сила. Знаю лишь одно: это не я.
Слова его, произнесенные с очевидной искренностью, встречены были ропотом одобрения со стороны зрителей, которых судья быстро заставил замолчать. Дэниела увели, и присяжные удалились в другую комнату.
Я остался в здании суда — одиночества мне было не вынести. Я знал, что Дэниел невиновен, однако теперь ему приходилось защищать свою жизнь, а я тем временем сидел в бездействии и наблюдал за ним. Вдобавок мне известно было, какой вынесут вердикт. Закон — сеть, капкан, он связывает свою жертву, как бы та ни билась, чтобы освободиться. Не прошло и часа, как присяжные возвратились, и Дэниела в кандалах снова ввели в зал. Лицо его было залито краской; всходя на свидетельскую трибуну, он споткнулся. «Невиновен!» — выкрикнул кто-то, и в зале суда послышались разрозненные аплодисменты. Дэниел покачал головой, слегка нахмурившись, и подался вперед, чтобы выслушать вердикт присяжных. Он не заставил себя ждать. Виновен в противозаконном убийстве. После этого наступила тишина — тишина, в которой до сознания присутствующих доходило, сколь мрачна его судьба.
Затем Дэниел с выражением едва заметного волнения повернулся к судье; тот покрыл свой парик черною тканью, устроив из этого настоящую церемонию. Судья перечислил обстоятельства, при которых, как предполагалось, Дэниел убил свою сестру, с явным удовольствием задержавшись на подробностях обнаружения тела. Затем огласил приговор, полагающийся виновному за преступление, которое он назвал «чудовищным убийством» и «злом воистину непостижимым». В этом я был с ним согласен, хоть и знал, что свершивший это деяние находится не здесь. Дэниел выслушал смертный приговор с замечательным спокойствием. В этом я не сомневался, даже не видя его лица — он стоял спиной к залу суда, оборотившись к судье. Покидая зал, держался он прямо и в мою сторону не взглянул.
Глава 13
В утро казни я поднялся до рассвета. Разве мог я спать? Мистер Гарнетт сообщил мне, что Дэниела отвезут в Ньюгейт, где, за стеной, и состоится церемония казни. Всю ночь я провел, воображая терзания приговоренного. Я оделся и вышел на улицу, чтобы разогнать мысли, но тут некий невольный импульс, который было не преодолеть, заставил меня пойти прямо к Ньюгейту. Торопясь поспеть на зрелище, я походил на человека из толпы. Если возможно быть двумя людьми сразу, то состояние мое было таково: я хотел спрятаться ото всех и оплакивать судьбу Дэниела, запершись в какой-нибудь потайной комнате, но в то же время я с горящим взором уже устремился к тюрьме, чтобы посмотреть, как с ним расправятся. Казалось, меня обуял некий дух, что тяготеет над Лондоном в дни повешений, некая жажда крови и наказания, не поддающаяся логике. Позднее в голову мне пришло еще одно соображение. Я подарил жизнь существу, но не влияет ли на меня самого присутствие этого существа?
Когда я добрался до Ньюгейта, было еще очень рано, однако народу там оказалась такая уйма, что дальше дворика церкви Святого погребения мне было не пройти. Дети, уже собравшиеся кучей на самом возвышенном месте, подняли крик и вой — то была настоящая какофония, которая могла бы посрамить племя обезьян в джунглях Нигера. Свист подхватили и другие люди из толпы, некоторые принялись плясать и распевать непристойные песни. Подобного абсурдного веселья пред лицом смерти я никогда не видывал. Английская толпа, визжащая, хохочущая, орущая, есть ужасающее явление в мире, который мы изволим называть цивилизованным. Открытое пространство перед тюрьмой занято было мужчинами и женщинами, всем своим видом напоминавшими воров и гулящих, а также прочих грубиянов и злодеев всех мастей. Запах от них шел невыносимый. Они свистели и подражали мистеру Панчу [22]; они пили из бутылей и дрались между собой. Кое-кто из них бесцеремонно мочился на стены самой тюрьмы, крича, как принято в Лондоне: «Невмочь!»
Когда через небольшую дверь, выходившую на Ньюгейт-стрит, вывели Дэниела, наступило затишье. Затем момент узнавания прошел, и раздался страшный рев, в котором были ненависть и торжество. Вся отвратительная церемония словно представляла собою некий ритуал человеческого жертвоприношения, призванного излечить общество. Из-за облаков вышло солнце. Дэниел взошел по ступеням на виселицу, встреченный таким хором оскорблений и непристойностей, что удивительно, как он все выдержал. Но он словно бы и не слышал никаких проклятий. Пред лицом полнейшего бесчинства он оставался вполне спокоен; черты его если что-то и выражали, то решимость, даже отрешенность. Однако лай толпы от этого не прекратился. Я глядел на воздетые кверху лица собравшихся, столь счастливые и возбужденные в преддверии предстоящего, что при виде их в голове складывалась картина воплощенного зла. Возможно ли средь этого скопища гнусного порока поверить в то, что человечество создано по образу и подобию Божьему? Божественным человеческий облик не назовешь.
Поделиться книгой: