Журнал Виктора Франкенштейна

Я еще крепче сжал его руку, и он опять завопил от боли.

«А мое?»

«Джек».

Разжавши руку, я отпустил его. Его спутники, смекнув, что свободны, повернулись и пустились бежать по переулку. Я постоял мгновение, наблюдая, как они спасаются бегством, а после обвязал лицо платком и возвратился в Смитфилд.

Словно некое отдаленное эхо, вспомнилось мне это имя — Джек Кит. Оно как будто бы открылось мне в низких раскатах грома или же в кратчайшей вспышке молнии — до того мимолетно, до того внезапно, что едва запечатлелось в моем сознании. Имя это всецело принадлежало прошлому.

Для визита к сестре время было слишком позднее, потому я речным путем возвратился к устью и, достигнув почерневших развалин дома, улегся там. Никто туда более не приходил и, полагаю, никогда не придет. В округе считается, что это средоточие тьмы.

Несколько дней я предавался отдыху и безмолвным размышлениям. Порой я сидел, уставившись глазами в землю; в такие моменты мне хотелось сделаться камнем, лишь бы не быть тем, что я есть. Разве не лучше умереть, чем жить никем не любимым? Я мечтал о том, чтобы исчезнуть с лица земли. Дано ли кому умереть дважды? С этою мыслью я встречал бури, не смея надеяться, что они разорвут меня. Солнце меня оживляло. Я томился, я молил о полном забвении, но отчаяние мое было сильнее молитв. Умереть я не могу. Я должен терпеть. Такова моя участь. Я — то, что я есть. Я более не Джек Кит — мне суждено быть чем-то другим, глубже, мрачнее, чем кто бы то ни было.

Прошло несколько дней и ночей, и я решился навестить сестру. Как-то вечером я, вновь плотно закутавшись из предосторожности, доплыл от устья до Бермондси и оказался в Брокен-док. Оставаться незамеченным я мог лишь путешествуя по ночам, когда темный предмет в реке не вызывает решительно никакого интереса. Пока я поднимался по лестнице, с меня текла вода. Я достал из кармана плаща шляпу — вашу шляпу — и надел ее на голову. Затем я еще раз обернул платком лицо. Негодяй сообщил мне расположение дома: то было разваливающееся здание, что стояло рядом с деревянным доком, охваченное, подобно ему, общим духом запустения. В одной или двух комнатах виднелись полоски света, окна затянуты были какими-то обрывками белья или тряпицами. Я не сводил глаз с окна на третьем этаже, где поблескивало неровное освещение, будто от масляной лампы, помещенной в дальний угол. Та комната была местом моей смерти. Заметивши фигуру сестры, я наблюдал за тем, как она шагает взад-вперед по комнате; казалось, она не находит себе места, словно обеспокоенная моим присутствием. Когда она подошла к окну и выглянула наружу, я переместился в тень. В полусвете я видел ее лишь неясно, однако она показалась мне прекраснейшим существом на свете. В осанке ее было нечто неуловимо знакомое — я словно бы припомнил, как она склонялась надо мною во время моей последней болезни. Подлинных воспоминаний о том времени у меня нет, но кажется, будто они есть. Несколько мгновений она, по-видимому, предавалась мыслям, потом отошла, и свет погас.

Я шагнул через порог и вошел в слабо освещенный коридор, походивший на призрак чего-то лишь отчасти сохранившегося в памяти. Правда ли, что мертвым земной мир кажется призрачным, населенным привидениями? На третьей площадке лестницы были две двери, и я, подчиняясь инстинкту, повернул ко второй. Материальное тело мое словно обладало некоей памятью о прошлом, запрятанной в его глубине. Перед дверью я замешкался — как мне предстать перед сестрою, не напугавши ее до безумия? Я искренне желал говорить с нею, хоть и понимал, что она вряд ли способна встретить появление мертвого брата с хладнокровием. Приложив ухо к двери, я услыхал шевеление. Внезапный порыв заставил меня постучаться и прошептать:

«Энни!»

«Кто там?»

«Энни!»

«Этот голос мне знаком. Кто вы?»

Тут мой страх перед тем, что она может напугаться, возвратился, и я поспешил вниз по лестнице на улицу. Я успел спрятаться, прежде чем окно растворилось и она высунулась наружу.

«Энни!» — позвал я снова.

Она закрыла окно. Затем, спустя пару мгновений, она вышла на улицу — в платке, но без шляпки; длинные волосы ее рассыпались по плечам — казалось, она была в состоянии своего рода возбуждения или расстройства. Меня она по-прежнему не видела, ибо я тут же отступил под крыльцо, спрятавшись таким образом из виду. Выглянув из своего наблюдательного поста, я увидел, как она, оглядываясь по сторонам, спешит к реке. Я последовал за нею, держась на расстоянии, но желания говорить с нею более сдерживать не мог и потому медленно приблизился к ней.

«Энни, не бойся. Тебе ничто не угрожает. Нет — не оборачивайся».

«Этот голос…»

«Ты знаешь, кто я?»

«Будь это сон, я сказала бы, что знаю».

«Это не сон. Ты помнишь своего брата?»

«О, господи! Что это? — Она обернулась и, увидавши меня, вскричала: — Господи! С того света!»

Обезумев от страха, она кинулась к берегу реки и, не остановившись ни на секунду, бросилась в воду. Секунду я, пораженный ее реакцией, стоял в полнейшем ужасе, не в силах ничего поделать. Затем я прыгнул в воду и поплыл к ней. В этом месте Темза глубока; ее успело слегка отнести течением отлива. Мгновение спустя я оказался рядом с нею и приподнял ее из воды, однако она не подала признаков жизни. Добравшись с нею до берега, я положил ее на камни. Жизни в ней не было. Она умерла — то ли от панического страха, то ли утонув; причины я не знал. Знал я лишь одно: я в ответе за ее смерть. Я, разыскивавший ее, желая стать ее спутником или другом, сделался ее убийцей. Охваченный несказанным горем, я завыл на берегу, упавши ниц на ее тело. Но тут я услышал звуки торопливых шагов и крики. Не потерявши инстинкта самосохранения даже в этих крайних обстоятельствах, я нырнул в воду.

Полагая, что остался незамеченным под покровом тьмы, я направился обратно к устью.

Мне доводилось где-то читать о том, что страдание по природе своей напоминает бесконечность: оно постоянно, непроницаемо и темно. Таков и мой опыт. Я был существом до того отвратительным, что моя собственная сестра лишила себя жизни в попытке избавиться от меня. Я надеялся, что она, простивши мне внешний мой облик, начнет ценить меня за те превосходные качества, что я способен был раскрыть. То была необоснованная надежда. Она бросилась бежать от меня, крича от ужаса. Плакать я не умею. Способны ли вы это объяснить? У меня нет слез. Предполагаю, что погубило меня тепло, которым сопровождалось мое рождение. Однако, хоть слез мне было и не пролить, оплакивать я все-таки был способен. Я проклял тот день, когда снова обрел жизнь, проклял вас с горечью, которой не выразить. И все же я выразил ее — по-другому. Я разыскал вас. Нашел ваш дом. Поначалу я представлялся себе вашим палачом, однако меж нами существует связь, разорвать которую человеку не под силу. Я остановил свою руку. Взамен я принялся выслеживать тех, кто вам дороже всего, и выбрал ту, что, подобно моей сестре, была молода и ни в чем не повинна. Остальное вам известно.

Глава 15

Окончивши говорить, он вновь оборотился к Темзе. Я видел, что он находится во власти сильного чувства, и готов был едва ли не пожалеть его за его несчастья. Он обречен скитаться по земле в поисках того, чего не может дать ему мир: любовь, дружба, сострадание — во всем этом ему отказано. Если правда то, что он не может умереть, что ужасающее существование его будет длиться вечно, то ему предстоит без конца томиться в пустыне.

— Что я, по-вашему, должен сделать? — спросил я его.

— Сделать? Создавши жизнь, вы должны нести ответственность за нее. Вы и есть в ответе!

— Я не стану более создавать жизни. Клянусь вам в этом.

— Ответа вашего, сэр, недостаточно. Разве не сознаете вы, что нас связывает? Это огнем освященный договор, нарушить который невозможно. Узы между нами столь тесны, как если бы мы были одним человеком. Я был зачат в ваших руках, слеплен ими. — В этот миг он повернулся ко мне лицом. — У меня нет никого, кроме вас. Неужели вы меня покинете? Вы последняя моя надежда. Последнее мое прибежище.

Я склонился и заплакал.

— Вы плачете над собою, не надо мной.

— Мне жаль вас.

— Оставьте себе вашу жалость.

— Я бы все отдал, чтобы освободить вас от ваших страданий. Сумей я вновь обратить вас в неживую материю, я бы с радостью это сделал. Желаете ли вы этого?

Долгое время оба мы пребывали в молчании. Я оставался сидеть, он же ходил взад-вперед по мастерской — размышления его напоминали агонию. Наконец он остановился подле моего кресла:

— Я могу быть вашим сыном. Или вашим слугой. Я могу заботиться о вас, защищать вас от опасности.

— Это невозможно.

— Невозможно? Такого слова я не знаю. Мы связаны неразрывной связью. Что значит «невозможно»?

— Связь эта чудовищна. Вы превратились в темную силу разрушения.

— По вашей воле.

— Намерения мои были благими. Я надеялся создать существо в высшей степени добронравное. Такое, в котором силы природы, действуя сообща, пробудили бы новую духовную жизнь. Я верил в то, что род людской возможно совершенствовать…

— К чему об этом говорить! С тех пор как вы, по вашему выражению, пробудили меня, я не видел ничего, кроме страха, горя и насилия.

— Причиной их были вы.

— Но первопричина — в вас.

— Послушайте. Вместе со своими друзьями я исповедовал новые идеалы свободы и бескорыстия. Я надеялся пойти по этому пути вперед.

— Стало быть, ваши новые идеалы оказались иллюзией. Род людской не усовершенствовать.

— В этом вы ошибаетесь. Прогресс в науках неизбежен — иначе не может быть.

— Полюбуйтесь на ваш прогресс — я перед вами.

Стоило мне увидать его злорадство, как жалость моя к нему обернулась гневом.

— Я отрекаюсь от вас. Прошу вас скрыться в каком-либо отдаленном месте и более не причинять людям беспокойства.

— Вы хотите, чтобы я отправился в бескрайнюю пустыню или на далекий остров? Или же на некую ледяную вершину в горах, выше которых не найти во всем мире?

— Куда угодно, лишь бы вы оставили этот мир.

— Выходит, страдания мои менее важны, чем ваш покой?

— Покой всего человечества.

— Предложение ваше не лишено интереса. В таковом случае я попрошу вас обеспечить мне в этом уединении компанию.

— Что?!

— Создайте для меня подругу — еще одно существо, по природе и качествам своим сходное со мною.

— Безумие.

— Что тут безумного? Мы будем удалены от всего мира, но неразлучны друг с другом навеки. Я не говорю, что нам предстоит наслаждаться блаженством, но по крайней мере мы будем избавлены от страданий. С кем мне беседовать? Не с кем. Я один во всем мире. Знакомо ли вам это несчастье? Полагаю, нет. Вы не испытывали того, что чувствует человек, отвергнутый всеми и вся, бесцельно движущийся по краю жизни, невидимый и неслышимый. Закричи я, никому до меня не будет дела. Забейся я в душевных муках, никто меня не утешит. В ваших силах помочь мне в моем одиночестве. Не отказывайте же мне в этой просьбе.

— Как же я смогу приступить к задаче столь чудовищной? Все мои инструменты уничтожены — вами.

— Все дело за расходами, и только. Вы знаете, как вызвать к жизни электрическую силу. Вы способны сделать нужные машины.

— Вы в самом деле призываете меня вынуть из могилы женщину и оживить ее?

— Если вы согласитесь, лицо это никогда более не предстанет ни пред вами, ни пред кем иным. Мы с моею спутницей будем вести жизнь безобидную, заполненную простыми трудами. Мы обретем покой на этой благосклонной земле и станем довольствоваться уединением скрытого от людей острова, мы будем пить воду из ручья и питаться желудями. Друг дружки нам будет довольно.

Я сидел, не в силах справиться с изумлением и дурными предчувствиями. Взору моему представился этот процесс во всех его подробностях: изготовление электрических машин, тело или органы женщины, взятой из могилы и привезенной в Лаймхаус, свет и тепло жуткого акта творения. А затем — еще одно существо, восстающее с этого стола, наделенное всеми теми силами, про которые мне известно — они будут! Что, если эти двое, впоследствии совокупившись, произведут потомство? Нет. Мертвые не способны плодить новую жизнь. В этом я был уверен.

— Необходимо, чтобы она была молода и прекрасна, — сказал он.

— Я не могу дать согласия.

— Мы оставим мир тем, кто в нем счастлив. Избавившись от ненависти моих собратьев, я способен буду на все то добронравие, какое вы некогда надеялись во мне обнаружить. Я более не стану проклинать вас и пылать к вам гневом. Клянусь солнечным светом! Клянусь — я покину вас навсегда.

Доводы его занимали меня лишь мгновение, ибо я оставался тверд в своем отказе — мне претила затея, могущая иметь недопустимые последствия.

— Об этом нельзя и думать.

— Вы не оставите мне и единственного шанса на счастие? На спасение?

— Я не дам вам шанса принести миру новые разорения и беды, соединившись с особой, равной вам по силе и решимости.

— Что ж, прекрасно, сэр. Я бесстрашен, а следственно, могуществен. Я говорю с вами сейчас, будучи в трезвом уме, несмотря на окутывающие меня гнев и помыслы об отмщении. Дни ваши будут протекать в страхе и ужасе, и недалек тот час, когда вы раскаетесь во всех тех бедах, которые мне причинили. Настанет день, и вы проклянете солнце, взирающее на ваши горести.

— Я требую одного: не смейте следовать за мною!

— Ах, так вот к чему сводятся ваши страхи? Позвольте же мне вам сказать: вы никогда не убежите от меня. Коли вы не желаете создать мне спутницу, я выбираю себе в супруги вас. Мы будем неразлучны — два живых существа, соединенных вместе. Надеюсь, перспектива эта радует вас не менее, нежели меня!

— Я могу уехать на край света…

— Не помышляйте о том, чтобы скрыться в пустыне. Пустыня внутри меня огромнее. Я вас разыщу.

— Неужели вы не способны прислушаться к доводам разума?

— Разума? Что мне разум? Договор наш скреплен огнем и кровью.

— Так, значит, вы станете моею тенью? Тогда вы будете существом подчиненным, рабом моих желаний.

— Нет. Я буду с вами не всегда. Я буду с вами не часто. Но тогда, когда вы будете к этому готовы наименее всего, я буду с вами. Что, если я явлюсь вам в вашу брачную ночь?

— Таковой не бывать, коль скоро мне известно, что вы где-то поблизости.

— Именно так. Я не раб. Я ваш господин. Запомните это, сэр. Будьте уверены — вам предстоят мои визиты. — Он подошел к двери — казалось, мощь ночи и реки вселила в него радость. — А теперь — к устью, — произнес он. — Да здравствует вечное страдание!

Я сидел — вернее, притулился, сгорбившись, — в креслах, среди обломков — это было все, что осталось от моих трудов. Время шло. Говорят, невзгоды проходят, но страх остается навеки. Я вступил в состояние, могущее прекратиться лишь с моей смертью. О, с какою силою, с какою страстью мечтал я о смерти в эти первые часы! Просидевши в мастерской до рассвета, я, подчиняясь какому-то животному инстинкту, лондонскими улицами возвратился домой. Шел сильный дождь, на который я едва обращал внимание; казалось, он, выкидывая свои шутки с туманом и грязью на каждой улице, лишь сопутствует моему ужасу.

Когда я наконец подошел к своей двери на Джермин-стрит, Фред встретил меня с лицом в высшей степени озадаченным.

— Да вы же весь мокрый, сэр! Того и гляди, в канаву стечете!

— Помоги мне войти, Фред. Я едва держусь на ногах.

Он помог мне переступить порог и тотчас же принялся снимать с меня сапоги, приговаривая:

— Воды тут столько, что целый Флит [24] наполнить хватит.

Он стал выжимать мои грубые шерстяные чулки. Затем он направился к моему бельевому шкафу и принес оттуда несколько полотенец; взявши их, я удалился к себе в спальню, где разделся и лег на постель.

Не знаю, сколько часов я проспал. Разбудил меня Фред, вошедший неся блюдо с отбивными и томатами. Он осторожно поставил его на постель подле меня и вынул из кармана письмо, запечатанное сургучом.

— Это от того джентльмена, — сказал он. — Сами знаете от кого.

То было письмо от Биши, где он упрашивал меня приехать в Марлоу и присоединиться к нему в его «прибрежном раю» — так называл он это место. В момент, когда я обдумывал это предложение, я осознал, что в меня вселилась слабость престраннейшего свойства. Я потерял всю энергию ума, весь интерес к житейским делам. По сути, я потерял всю волю, все чувство решимости. То было ощущение самое необычайное изо всех, что только встречаются на свете. Из страха и ужаса родились мягкость и податливость. Страх меня не покинул — отнюдь. Однако он сделался моим вечным спутником, моим двойником, моей тенью, без которой я не мог существовать. Итак, я был до странности не способен или не желал принимать никаких собственных решений в любых делах, касавшихся моей участи. Я съел отбивные с томатами, приготовленные для меня Фредом, и велел ему собирать мой саквояж для поездки в Марлоу. Он спросил, нельзя ли ему сопровождать меня в путешествии — или, как он сказал, выражаясь уличным языком, в «потешествии», — и я, не раздумывая, согласился.

Вскоре после того мы покинули Джермин-стрит и наняли почтовую карету от Кэтрин-стрит до Марлоу;.

Фред все время без умолку болтал, что было мне чрезвычайно по душе. Это освобождало меня от необходимости говорить или же думать по дороге из столицы к полям и живым изгородям Бекингемшира. По пути он указывал на дорожные столбы, на многочисленные гравийные копи в Кенсингтоне, на гусей в Чизике и на плохие дороги в Брентфорде. Он рассказал мне, что они с братом имели обыкновение плавать в Темзе, пока река не сделалась непереносимо грязной. Он рассказал мне, что по Лондон-бридж ежедневно проходят двенадцать тысяч человек и что в Хайгейтском лесу водятся эльфы. Марлоу, по его представлениям, был городком «приличным». Он в подробностях изъяснил мне, как отыскал дом Биши — тут ему помогли настойчивые расспросы среди лавочников. После недолгого молчания он поведал мне о том, что и он наблюдал казнь Дэниела Уэстбрука.

— Что?! — воскликнул я. — Так ты, дождавшись, пока я уйду из дому, отправился в Ньюгейт?

— Да, сэр. Надеюсь, ничего плохого я не совершил. В доме, сами знаете, приглядывать было не за чем — все чисто, как положено.