Жулики, добро пожаловать в Париж

Молодежь напугана СПИДом, и сексуальная революция резко затормозилась. Студенты переходят с факультета на факультет, сознательно затягивая свое обучение. Они знают, что даже с университетским дипломом их скорее всего ждет безработица.

И внешне французы тоже изменились. Многолетняя мода француженок на изящные фигуры, сгонка веса, «научный» рацион: вместо мяса — салат, привели к тому, что новое поколение выросло хилым. В школах все старшеклассники курят, а многие балуются марихуаной. Где уж там мушкетерская удаль! В спорте французские достижения весьма скромны и спортсмены смирились с тем, что их всюду и всегда будут бить немцы и американцы.

К слову сказать, военная реформа Ширака не от хорошей жизни, все меньше призывников годятся по своим физическим данным для армии…

Франция на распутьи. Ей не выдержать экономической борьбы с азиатскими странами, где более дешевая рабочая сила. Пожалуй, единственное спасение французы видят в том, чтобы развивать высокотехнологические области промышленности взамен традиционных. Поэтому новый тип француза — образец для подражания, выгодный жених — выглядит так: специалист высшей квалификации, в очках, элегантно одетый, с атташе-кейсом, не расстающийся с ручным компьютером даже в самолете, с обязательным знанием английского, работать предпочитает в какой-нибудь крупной или международной фирме. Что касается галантных приключений, то, разумеется, они возможны где-нибудь в далекой командировке, а дома «образец для подражания» — примерный семьянин, ибо это сейчас считается хорошим тоном и помогает продвижению по службе.

Четыреста сыров и сырок «Дружба»

В конце прошлого года французы много и долго ели. Причем, дорогие кушанья, которые далеко не все могут себе позволить каждый день. В самых дешевых продовольственных магазинах, где по традиции отовариваются пролетарии и безработные, прилавки, предназначенные для красной рыбы, гусиной печенки и прочих деликатесов, блистали советской пустотой — все смели. Неожиданно выяснилось, что покупательная способность рядового француза, о падении которой горько плакали профсоюзные лидеры и оппозиция, да и статистика тоже, никуда не упала, а наоборот — резко возросла. Как метко заметил М.Ю.Лермонтов, «французы двинулись, как тучи», но не на штурм багратионовских флешей, а в большие престижные магазины. Водители грузовиков прекратили забастовку, и тема классовых боев начисто исчезла со страниц французской прессы, уступив место более захватывающим сюжетам, например, как приготовить индейку или рыбный пирог. Нет, я не против пропаганды кулинарных рецептов, — на здоровье! — однако представьте себе: идут телевизионные вечерние новости, и половину времени с жаром обсуждается животрепещущий вопрос — что делать? Уф, вздохнет наш читатель, наконец-то знаменитое российское… Вынужден разочаровать, ибо в данном случае контекст иной: что делать домохозяйке, если бюджет не позволяет выставить на стол гусиный паштет, и чем его заменить, чтоб не испортить праздника и не травмировать семью? Оказывается, есть масса вариантов…

На протяжении двадцати лет, «клевеща» по разным «голосам», я много рассказывал о том, как французы серьезно относятся к «процессу принятия пищи» (выражение из лексикона моего командира роты в военно-авиационном училище), и, дескать, за обедом, особенно праздничным, они беседуют только о еде. Разумеется, я вовсю подпускал шпильки и ехидничал, ведь речь шла об абстрактном среднестатистическом французе. И вот теперь, когда моя семья наполовину офранцузилась… Жена просит без подробностей. Ладно, значит, так: за нашим рождественским столом французская сторона была представлена преподавателем философии, инженером-атомщиком, врачом. Если русская сторона не возникает со своими тупыми темами (политика, литература, погода), то о чем говорят? О том, «сотерн» какого года лучше соответствует перигорскому паштету.

Ну, допустим, праздники — исключение. Наступают трудовые будни, и телевизионные новости приобретают свою зловещую остроту: войны, взрывы, убийства, захват заложников. Но вот еще один сюжет, который беспокоит французскую общественность. В маленькой деревушке в предгорьях Альп крестьянская семья изготовляет особый сорт сыра. Местные травы — важный ингредиент. Однако имеется своя технологическая тонкость: теленка подводят к корове, тогда корова дает молоко, теленка оттаскивают, надаивают молоко в ведро, но не до конца, чтоб осталось теленку. Молоко, полученное таким образом, другого качества, как раз для сыра этого сорта. Далее, когда молоко свернется, на форму надо положить камень-пресс. От камня зависит вкус. Какой именно камень и где его берут — семейная тайна. Крестьянин откроет ее своему преемнику. Да беда в том, что крестьянин уходит на пенсию, а его ферму покупать пока никто не собирается…

Человеку советского воспитания все это кажется дикой ахинеей, нам бы ваши заботы! Во Франции 400 сортов сыра, велика печаль, если исчезнет один. Но французы так не думают. Для них — это утрата национального достояния.

Честно говоря, я тоже сначала иронически хмыкал и считал, что французы просто с жиру бесятся. Лишь позже до меня стало доходить, что это проявление иного образа жизни, иной культуры, мне недоступной. И, пожалуй, я смирился с тем, что мне никогда не понять французов, ведь я вырос в стране, где мужское население давно привыкло не есть, а закусывать, и любимое времяпрепровождение наиболее активных товарищей было — «давить» в подъезде на троих бутылку теплой водки, а затем, ущипнув кусочек плавленого сырка «Дружба», вести азартную дискуссию на тему: «Ты меня уважаешь?» — с разнообразными последствиями в зависимости от ответа.

Гордые СДФ

В телефонном разговоре с Москвой меня ехидно спросили: «Говорят, у вас сильные морозы — минус 8 — минус 10?». Да, в этом году зима у нас выдалась холодной. В Париже — минус 10, в восточных департаментах — минус 20–25. Москву и Россию этим не удивишь, для Франции сурово.

Каждый раз с наступлением холодов французская пресса начинает обсуждать «модную» тему: проблему бездомных. Как ни прискорбно об этом писать, но в одной из богатейших стран мира люди замерзают на улицах. И нельзя сказать, что правительственные и частные благотворительные организации не принимают меры. К зиме готовятся, открывают теплые ночлежки, бесплатные столовые, на улицах раздают горячие супы, специальные группы полиции и добровольцев курсируют по ночам, чтоб подбирать клошаров, но…

Слово «клошар» практически исчезло из словаря. Его заменило СДФ — французская аббревиатура «людей без определенного места жительства». В клошары никогда не шли от хорошей жизни, однако бытие клошара предполагало добровольный выбор, вызов обществу, презрение к буржуазной морали и удобствам, свободу от всех обязательств. Увы, в последние годы рост безработицы, наркомании, нелегальной иммиграции резко смазал привычную картину. Нынешний СДФ рад бы найти работу и жилье, получать социальные блага, но по разным причинам этих благ лишен, или просто не имеет на них права. В Париже СДФ даже летом дежурят чуть ли не на любом перекрестке; обходят затормозившие у светофора машины, с вежливой улыбкой показывают плакатик, на котором написано — дескать, мне негде жить, я голоден, подайте, пожалуйста, несколько монеток. Или предлагают купить журнал, который издается для безработных. Правда, часто эти СДФ имеют славянскую внешность, говорят с акцентом и, как утверждают знатоки, все «хлебные перекрестки» — «куплены». Если вы сами попробуете там промышлять — вас побьют. Но это уж другая проблема. Зимний холодный ветер загоняет СДФ под мосты, в картонные коробки, служащие им домом, или в самодельные, сбитые из досок кровати. Вечерами СДФ терпеливо поджидают цистерны с горячим супом, охотно пользуются бесплатными столовыми, однако — странное дело — в теплые ночлежки не спешат. По статистике, в этом году в ночлежках пустовала половина коек. Журналисты заинтересовались, провели опрос. Оказалось, что СДФ избегают ночлежек, потому что: 1) в ночлежках могут ограбить; 2) не устраивают режимные правила (в ночлежках запрещено спиртное, наркотики, надо обязательно принять душ и рано лечь спать); 3) в ночлежку нельзя брать с собой собаку или кошку, а расставаться со своими четвероногими компаньонами СДФ решительно не желают. Все это можно понять. Но когда в маленьком городке находят замерзшего старика, которого накануне местный священник слезно упрашивал переночевать у него дома, не ставя никаких предварительных условий, а старик предпочел свой ледяной сарай — тут уж остается только руками развести. В одном городе мэр приказал полиции в морозные ночи подбирать на улицах всех бездомных и насильно везти их в ночлежку. Вроде бы, гуманный акт, но правительство, извините за каламбур, отнеслось к нему прохладно. Правительство опасается, что в следующую ночь СДФ разбегутся со своих насиженных мест, то есть им будет еще хуже. Видимо, у СДФ, как и у советского человека, собственная гордость. Или — особая психология, которую администрации пока не постичь.

Елисейский дворец

«В Кремле думают… В Белом Доме считают… В Елисейском дворце предполагают…» — расхожие фразы в журналистских репортажах. Фразы штампованные, но они показывают точно, где находится центр власти. Естественно, всем плевать, что думает охранник в Белом Доме или уборщица в Кремле, все прекрасно понимают, о чем идет речь. Но — «в Елисейском дворце предполагают» — звучит более солидно чем «французский президент сказал». Человек, даже облеченный высшей властью, может ляпнуть все, что угодно. Вспомним знаменитые деголлевские слова: «Да здравствует свободный Квебек!». После чего президенту Франции пришлось срочно сматываться из Канады. А уж Никита Хрущев, будучи генсеком, такое наговаривал! Однако если пишут — «в Кремле или в Елисейском дворце так думают» — значит, это не с бухты-барахты, а подготовленное решение.

Кремль, Белый Дом, Елисейский дворец — стали символами, известными всему миру. Пожалуй, больше таких нет. Ну кто, например, знает, где работает немецкий канцлер? Разве что немцы, да и то не все. Кремль, Белый Дом, Елисейский дворец объединяет еще то, что они огорожены. Правда, ограды разные. Кремлевская стена — знак абсолютизма, ее возьмешь только в штурмовой колонне. Заборчик Белого Дома — разгул демократии, сколько любителей острых ощущений его перемахивали, когда охрана зазевается! Через каменную ограду Елисейского дворца теоретически можно перелезть, да никто не пробовал. Что сие означает — догадайтесь сами.

Елисейский дворец занимает целый квартал. Сам дворец — не такое уж большое здание, но к нему примыкает летняя площадка для торжественных приемов, парк, пруды. «Есть ли у вас какие-нибудь пожелания?» — спросил ставший президентом Ширак у бывшего президента Миттерана, спускаясь с ним по ступенькам Елисейского дворца. «Да, — ответил Миттеран, — позаботьтесь, пожалуйста, о моих уточках». Разумеется, даже если Миттеран развел на прудах утиную ферму, Шираку не придется о ней заботиться — для этого найдутся другие люди. Но вот о ком Шираку надо будет позаботиться, так это о персонале Елисейского дворца. Поясняю: новоизбранный президент — глава Франции, это естественно. Но он еще, за ту же зарплату, оказывается во главе дружного трудового Елисейского коллектива, в который входят повара, садовники, уборщицы, полицейские, гвардейцы, горничные, машинистки, секретарши, помощники, референты — всего около тысячи человек. Новый президент всегда приводит свою команду — от секретарш до начальников канцелярий. Это те, кто будет «думать и предполагать», то есть в какой-то степени участвовать в разработке решений. С технической и хозяйственной обслугой поступают по-разному. Ширак, например, оставил на месте всю прежнюю миттерановскую охрану, включая ее начальника, армейского генерала. Сменил ли он поваров и официантов — мне не известно. Садовников не меняют никогда. Однако в любом случае, президент должен быть уверен, что даже самый низший технический персонал, включая уборщиц и электромонтеров, к нему лоялен. Ведь любая бумажка, исчезнувшая из Елисейского дворца, может оказаться конфиденциальной.

Насколько президенты внимательны к мелочам, рассказывает такая история. Мадам И. пришла в Елисейский дворец в команде Миттерана и проработала там, от звонка до звонка, четырнадцать лет. Она делала короткие резюме из журнальных статей, относила их в президентскую канцелярию и была твердо уверена, что ее творчеством интересуются лишь референты Миттерана. Самого президента она никогда близко не видела. Однажды к ней вернулась на стол ее последняя докладная с пометкой на полях. Она узнала почерк президента. Миттеран подчеркнул в тексте орфографическую ошибку и написал сбоку: «Ай-яй-яй!». Мадам позвонила в приемную Миттерана, попросила соединить ее с президентом. Миттеран снял трубку. «Неужели вы все читаете?» — спросила мадам. «А вы как думаете, Николь?» — ответил Миттеран.

Особенность Елисейского дворца в том, что президент всегда на боевом посту. Президент может спать, купаться в ванне, проводить заседание Совета министров, ужинать с глазу на глаз с американским послом, устраивать торжественный прием в честь английской королевы, читать бумаги в своем кабинете, разговаривать по «красному телефону» с Борисом Ельциным, играть в шахматы со старым другом — одноклассником по лицею или в конце концов подкармливать уточек на берегу пруда — повторяю, в Елисейском дворце президент всегда на боевом посту. Поясняю: под Елисейским дворцом оборудован специальный бункер, из которого, набрав одному ему известный код, президент объявит атомную войну. И с высокогорного плато Альбион тут же полетят французские ракеты. Невинный вопрос: куда теперь они направлены? Не знаю. Наверное, на Бермудский треугольник, давно пора его разнести к чертовой матери… Управлять Францией президент может из бункера до конца военных действий, но дверь бункера откроется только перед нынешним президентом (в фотороботе над дверью зафиксирован его портрет) — бывшему президенту республики в бункер не войти.

Ладно, пока еще ни один французский президент в бункере не отсиживался. И слава Богу! Над боевым постом гораздо веселее. В Елисейском дворце нет роскоши и богатства кремлевских палат (например, Грановитой палаты), но зато там не все так строго функционально, как в Белом доме. В Елисейском дворце шикарные хрустальные люстры, антикварные столы и кресла, гобелены ручной работы с полуобнаженными нимфами, безбрежные пушистые ковры, одних старинных часов, стенных и настольных, — во дворце насчитывается 200 штук. Лишь социалист Миттеран совершил маленькую дворцовую революцию: приказал вынести из своего кабинета буржуазные столы и кресла и заменил их модерновой пластиковой мебелью синего цвета. Однако Жак Ширак в первые же дни восстановил старые порядки. В его кабинете — мебель стиля «ампир», как при генерале де Голле. Но как в таком серьезном учреждении могли появиться легкомысленные нимфеточки, хоть и на гобеленах? Кто не досмотрел? Разумеется, для президентов Республики государственные дела всегда были превыше всего, но некоторые президенты совсем не чурались невинных развлечений. При Луи-Наполеоне выкопали подземный ход, соединяющий дворец с отелем на соседней улице, благодаря чему племяннику великого императора была гарантирована доставка красоток прямо в его апартаменты. В 1899 году президент Феликс Фор умер в Елисейском дворце от инсульта в объятиях своей любовницы. Полагаю, что подземный ход Луи-Наполеона давно замурован, но всезнающие французские журналисты утверждают: существует параллельный коридор, по которому некто, приглашенный президентом, может явиться в его кабинет, никем не замеченным. Думаю, что теперь им пользуются не особы женского пола (хотя, почему бы нет?), а тайные дипломатические порученцы, с которыми президент Республики никак не должен встречаться, но тем не менее вынужден…

Построен был дворец в 1718 году, переходил из рук в руки, в том числе и в нежные руки мадам Помпадур, пока Французская революция не объявила дворец национальной собственностью. Русский царь Александр Первый, въехав с казаками в Париж в 1814 году, остановился в Елисейском дворце. Постоянной резиденцией президентов Елисейский дворец стал в 1873 году, при Третьей Республике.

Как ни странно, далеко не все новоизбранные хозяева дворца чувствовали себя в нем счастливыми. Первую ночь в елисейских апартаментах президент Пуанкаре провел без сна, и как потом признавался в мемуарах, у него было ощущение, что его заперли. Как только его срок заточения, простите, президентства кончился, Пуанкаре буквально выбежал из дворца. Проведя свой последний Совет Министров, президент Гастон Думерг облегченно воскликнул: «Уф!». Уж как стремился в Елисейский дворец Валери Жискар д'Эстен, но поселившись в нем, жаловался на одиночество. А Миттеран предпочитал ночевать не во дворце, а в своей парижской квартире.

У парадного въезда в Елисейский дворец, на улице Сан-Оноре, — двое часовых, в форме наполеновских гвардейцев, в руках ружья с примкнутыми штыками. Караул сменяется каждый час, гусиным шагом, как перед Мавзолеем. Па перекрестках улицы — полицейские машины, тротуар перед Елисейским дворцом запрещен для пешеходов. Символ высшей власти во Франции похож на охраняемую крепость, в которой президент одновременно — верховный правитель и в какой-то мере — ее узник. Добровольный, конечно, положивший всю свою жизнь, чтоб туда попасть.

Насколько же бдительна дворцовая охрана? Вот случай из моей жизни. Это был период, когда в Париже взрывались бомбы террористов.

Стоянка частных автомобилей вблизи Елисейского дворца была категорически запрещена. Я оставил свою машину в двух километрах, пошел пешком, у дворца дважды показывал журналистское удостоверение и оказался во дворе Елисейского дворца, так называемом «перроне», где журналисты ждали человека, который удостоился приема у Миттерана. Человек спустился на перрон, на него накинулась журналистская братия, с фотоаппаратами и микрофонами. Три минуты импровизированного интервью. Больше гостям президента по протоколу не положено. Мне удалось записать на магнитофон несколько фраз. Для моего репортажа по радио достаточно. Правительственный автомобиль увез президентского гостя. Журналисты расходятся. Вдруг появляется моя старшая дочь, работавшая тогда на радио «Франс Интернасьональ». Я говорю: «Алла, ты опоздала». Дочь ужасно недовольна: дескать, почему гость уехал так рано, по ее сведениям, беседа должна была длиться дольше. Я объясняю: это наша профессия — приходить заранее и ждать. Дочь ворчит: «Для чего же я тогда тащила такой тяжелый магнитофон?». Страшная догадка мелькает в моей голове: «Где ты оставила машину?» — «У входа во дворец, я показала полицейским мое журналистское удостоверение». — «Алла, — кричу я, — машину давно уволокли!». А сам думаю: по тревоге уже поднята вся парижская полиция, жандармерия, войска, а может, и в придачу гвардейская краснознаменная бронетанковая Кантемировская дивизия! Выходим из дворца. Прямо на тротуаре спокойненько стоит Алкина машина — и даже штрафа не повесили. То есть, с одной стороны — бдительность бдительностью, а с другой стороны, когда приезжает молодая красивая женщина, да еще журналистка, какой же зверь будет к ней придираться..

14 июля во Франции

Для начала я сам хочу спросить: после окончания «холодной войны» какая еще страна в Западной Европе отмечает свой национальный праздник военным парадом? Неужели Люксембург? Но для нас, французов, это не просто национальный праздник, это еще и революционный! А какая же революция без армии?

Строго говоря, праздник начинается не 14 июля, а вечером 13 июля традиционным балом пожарников. Пожарники у нас — очень уважаемые люди, и не только потому что они хорошо справляются со своими прямыми обязанностями. У нас любая старушка, в случае чего, первым делом звонит не врачу, а пожарникам. Те моментально приедут, первую помощь окажут, в госпиталь, если надо, отвезут, и все за бесплатно. Итак, рядом с пожарной частью играет оркестрик. Сюда приходят жители во всего квартала. Из соседних кафе приносят лотки с выпивкой и закуской, а бравые пожарники приглашают застенчивых дам на танец. Ей-Богу, я это еще застал, я это видел собственными глазами: аккордеонист играл старые мелодии, танцевали молодые и пожилые пары, все было очень мило, по-домашнему. Теперь, конечно, все не то. Теперь, фиг кто потанцует под аккордеон. Теперь гремит из репродукторов или наяривает на эстраде рок, поп, рэп, пэп, техно, рехно и прочая англо-американская муть… Спрашивается, за что мы кровь проливали в 1789 году?

Зато 14 июля — у нас все по плану, в духе славного французского прошлого, без всякой иностранщины. Сперва президент на машине объезжает войска. Потом возвращается на правительственную трибуну, которую соорудили на площади Согласия, кому-то пожимает руки, кому-то делает просто ручкой (и все это показывается по телевидению и азартно комментируется — кому пожал, кому помахал, это же большая политика). Потом по Елисейским Полям к правительственной трибуне спускаются войска. Сначала пехом, потом на лошадях, потом на разного рода бронетехнике. Бронетехники не так уж много, ровно столько, сколько надо, чтобы продемонстрировать интересующимся новинки. Ведь Франция занимает третье место в мире по торговле оружием. Ну и конечно, воздушный парад, если погода позволяет.

25 лет я наблюдаю по телевизору парад и слушаю комментарий. Искренне сочувствую своим коллегам журналистам: сложное это дело — вести репортаж о мощи и доблести французской армии, которую, начиная с 1940 года, били все, кому не лень. Помнится, когда Франция еще принимала участие в «спецоперациях» в Африке, то комментаторы с восторгом говорили о парашютистах: вот, мол, именно эти ребята в Чаде помогли, остановили, не позволили… Нынче африканская тема не в моде. Во Франции, наконец, поняли, что в Африку лучше не соваться. Свергнешь какого-нибудь людоеда, так ему на смену придет вегетарианец, который в тюрьмах передушит еще больше народу. Последний раз журналисты с жаром отмечали, что в параде участвует все больше и больше женщин. Оно и понятно: женщины — великая сила! Резко подымают боеспособность войск.

Ну а кому громче всех аплодирует публика? Морякам? Парашютистам? Танкистам? Нет, не угадали. Самый «аплодисмент», как сказал бы Булгаков, достается колонне пожарников, которая традиционно завершает военный парад.

Далее транслируется телеинтервью с президентом Республики из Елисейского дворца. Президент рассуждает в основном на экономические темы. «Будете ли вы выставлять свою кандидатуру на второй срок?» — спрашивают журналисты. «Не знаю, пока не решил», — задумчиво отвечает президент. Потом телекамера дает общий план лужайки перед Елисейским дворцом. Две тысячи приглашенных на праздничный коктейль! Крупным планом выделяют наших национальных героев. Кто у нас сейчас в главных героях? Естественно, футболисты. Молодцы, ребята! Выиграли первенство мира и Европы! Никакому Наполеону такие победы и не снились.

Ну а вечером во всех городах Франции и на морских курортах — праздничный салют. В Париже, у дворца Шайо, салют просто замечательный. Что верно, то верно: по части фейерверков мы впереди планеты всей.

После этих красочных шумовых эффектов даже неловко спрашивать: а чего мы, братцы, празднуем? Если спросить, то конечно, ответят, но так, нехотя, скороговоркой: празднуем взятие Бастилии. И переведут разговор на более волнующие темы: дыра в бюджете социального страхования, очередное увеличение цен на бензин… И такая стыдливость понятна. С одной стороны, действительно — великая Революция. С другой стороны, в действительности, там столько наворотили, нагородили и напортачили, что лучше в подробностях не копаться! И все легенды давно развенчаны, и никаких иллюзий не осталось. Да, взяли Бастилию. А за каким хреном ее надо было брать? Освободить политзаключенных? В Бастилии, на момент штурма, сидели семеро узников, из них — четверо осужденных за подлоги, два сумасшедших, и один развратник-садист. И взяв Бастилию, сколько на радостях перерезали народу и носили на пиках окровавленные головы!

Апогеем революции была казнь короля. За что его казнили, граждане? Такой лапочка был товарищ Луи Шестнадцатый! Примерный семьянин, честнейший малый, любил постолярить и послесарить, ну еще немного поохотиться. Чего он не любил и не умел, так это — править страной. Ну просто копия, двойник российского Николая Второго. Ну хорошо, прогнали их с трона вонючей метлой, так дали бы пожить спокойно! Увы, такого в революциях не бывает. Не может быть революции без героев. Или Франция не помнит своего прошлого? Прекрасно помнит. Например, Париж окружен кольцом «маршальских бульваров», увековечены имена всех наполеоновских маршалов. Многие улицы и площади в Париже названы в честь наполеоновских побед. Стоит памятник маршалу Фошу, главнокомандующему французской армией в период Первой мировой войны. Куда же подевались французские революционеры? Хорошо поискав, найдем. Есть в Париже мост Мирабо, есть авеню Карно и Гош и есть памятник Жоржу Дантону. Немного, так давайте хоть их прославлять! Очень хочется, да только известно, что Мирабо одновременно произносил революционные речи и получал тайком деньги от короля. А революционный генерал Гош потопил в крови крестьянское восстание в Вандее. А Жорж Дантон, организатор революционных побед, был инициатором резни в парижских тюрьмах. А член Комитета общественного спасения Лазарь Карно был лишь слабой тенью Робеспьера и Сен-Жюста, которые, в свою очередь, такой жуткий террор устроили… Нет уж, месье-дам, не стоит ковыряться в прошлом. Споем лучше национальный гимн, «Марсельезу». К счастью, во Франции никто, кроме первого куплета, слов «Марсельезы» не помнит. А там дальше идет такой кровожадный текст…

В общем, французы давно осознали, что не стоило бы устраивать ту заварушку, в 1789 году. Как легко могли бы договориться, уладить все полюбовно!

Не получилось.

— Да чего же в конце концов хотят эти люди? — спросил добрый король, прекрасный семьянин, товарищ Луи Шестнадцатый, у народного представителя.

— Ваше Величество, эти люди хотят хлеба.

Король не понял. А королева Мария-Антуанетта резонно заметила:

— Подумаешь, беда! Нет хлеба — пусть едят печенье.

Это к вопросу о неизбежности революций.

Опереточное торжество и забытые герои

Помните, один эпизод в «Войне и мире», когда князь Андрей не понимает, почему его так холодно приняли при дворе австрийского императора? Ведь он им привез весть о победе русских войск! А русский дипломат объясняет князю: дескать, чему вы удивляетесь, вот если бы вы сообщили, что все австрийские армии одолели хотя бы роту пожарной команды Наполеона, то тогда бы вас встретили с таким торжеством!

Почти два века спустя после описываемых Львом Николаевичем событий, в июне, во Франции, торжественно отмечали пятидесятилетнюю годовщину со дня высадки союзников в Нормандии, а в августе, с еще большей помпой — пятидесятилетие освобождения Парижа. Если первый юбилей никакого комментария не требует, — действительно, крупневшая в истории военная операция, удачно проведенная, — то второй юбилей (а он праздновался с середины августа, каждый день, по нарастающей) вызвал у меня сначала недоумение, потом чувство неловкости, а затем я оценил мудрость Толстого: видимо, бывают исторические моменты, когда для любой нации крайне важно иметь на своем счету хоть одну победу, как образно выразился писатель, хоть над ротой пожарной команды. И еще мне кажется, что многие французские обозреватели тоже чувствовали некоторую щекотливость ситуации и объясняли ее так. Мол, что мы втолковываем современной молодежи, что надо искать работу и пользоваться презервативами, разве этого достаточно? Ведь молодежь надо воспитывать на положительных идеалах!

И в этом смысле история освобождения Парижа, когда вокруг генерала де Голля объединилась вся нация, — очень подходящий пример.

Ну, если так, то почему бы нет? Правда, мы, русские, знаем, что советская армия освобождала наши города ценой огромной и возможно, излишней крови. Десятки тысяч советских солдат гибли при освобождении Киева, Севастополя, Одессы. Гораздо большие потери при штурме Будапешта и Берлина. А уличные бои в Сталинграде за каждый дом! А теперь сравним: восстание в Париже, то есть освобождение города, началось 19 августа 1944 года, 24 августа в город вошли танки Второй дивизии генерала Леклерка, 25 августа немецкий комендант Парижа генерал фон Хольтитц подписал капитуляцию. За эту неделю в общей сложности с французской стороны в Париже погибло 334 человека. Смерть каждого человека — это очень много. Но для справки заметим, что по статистике мирного 1994 года, лишь в июле на дорогах Франции погибло в результате аварий более семисот человек…

Но может, освобождение Парижа — это результат гениальной военной тактики и остается лишь завидовать французам, что они научились так воевать, практически без потерь? Как красиво бы все выглядело, если б не одна маленькая деталь: все немецкие боевые части давно покинули Париж и вели ожесточенные сражения с армиями союзников на стратегических направлениях севера Франции. Генерал фон Хольтитц остался в Париже, условно говоря, с ротой пожарной команды. Понятно, что об обороне Парижа не могло быть и речи. Неужели немецкое командование забыло про Париж? Нет, конечно. Согласно тайному приказу Гитлера, при приближении союзников генерал фон Хольтитц обязан был взорвать город и убираться подобру-поздорову. Город был давно заминирован, однако союзники были далеко и генерал фон Хольтитц мог спокойно наслаждаться тонким французским вином.

Восстание в Париже застало немцев врасплох. Очередная глупость немецкого командования? Но с другой стороны, почему немцы должны были ждать этого восстания? Ведь с начала оккупации им так хорошо и вольготно жилось в столице Франции. Кабаре, театры, музыкальные концерты, оперные спектакли, уютные рестораны — все было в распоряжении дорогих гостей. Немецких офицеров специально отсылали с Восточного фронта в Париж, на заслуженный отдых. А непринужденные встречи с творческой французской интеллигенцией? Как-то об этом сейчас не вспоминают. Не вспоминают и о медной табличке, которая была намертво прикреплена к дверям гестапо на улице Лористон, с надписью: «Доносов не принимаем». Разумеется, гестапо в Париже не отлынивало от своих дел, но зачем было особенно себя утруждать, когда местные французские власти были так услужливы и расторопны? Печально знаменитый пример облавы на парижских евреев в 1942 году. Немцы приказали французской полиции собрать всех взрослых евреев города на зимнем велодроме. Французы постарались, арестовали не только взрослых, но и детей, никому не дали возможность спрятаться. Немцы пожали плечами и увезли всех евреев, от мала до велика, в Германию, в лагеря уничтожения. Так вот, спрашивается: кто мог ожидать, что те же самые исполнительные французские полицейские через два года вывесят на крыше парижской префектуры национальный флаг, символизирующий начало восстания? Как объяснить такую внезапную метаморфозу? Видимо, не поняли немцы изысканной сложности французской души…

Итак, восстание началось 19 августа. Страшные уличные бои потрясли столицу? Ничего подобного. Кое-где возводили баррикады, лениво перестреливались. Шведский консул регулярно сновал между префектурой и немецкой комендатурой, вел переговоры. Каждый день объявлялось перемирие. Понятно, почему восставшие тянули время: ждали танков Леклерка. Но чего ждал немецкий комендант, ведь он мог за эту неделю сто раз взорвать Париж! Неужели до сих пор не ясно, что генерал фон Хольтитц решил с самого начала не выполнять приказ Гитлера? Это к вопросу о роли личности в Истории. Другой бы на его месте, может, и взорвал, и на суде потом оправдывался: я, дескать, солдат, мне приказали… А этот решил: нет, не буду! И с таким же нетерпением, как и восставшие, ждал генерал фон Хольтитц прихода регулярных французских частей, чтоб капитулировать по всем правилам и обеспечить безопасность своему гарнизону, согласно условиям Женевской конвенции. Кстати, в этом отношении генерал фон Хольтитц был не одинок. Я читал рассказ французского ветерана, офицера дивизии Леклерка. В одной деревушке по дороге в Париж немцы оказали усиленное сопротивление. Французы окружили немецкую казарму и услышали крик: «Я немецкий генерал и не сдамся партизанам и бандитам!». Вперед вышел командир французской части и четко отрапортовал: «Я полковник такой-то, окончил военное училище Сан-Сир, выпуск 32-го года». — «А, — ответил немецкий генерал, — тогда другое дело, яволь!».

В общем, война на Западе если не шла в белых перчатках, то сильно отличалась от войны на Восточном фронте.

Итак, 24-го августа Вторая танковая дивизия генерала Леклерка ворвалась в Париж через Орлеанские ворота и, не сбавляя скорости, прогромыхала до центра города, где пришлось очень сильно притормозить. Немцы? Ну, кое-где еще раздавались одиночные выстрелы, ведь капитуляция была подписана на следующий день. Однако танки были остановлены огромнейшей толпой восторженных парижан, а молодые женщины все норовили влезть на броню…Прекрасный финал, как в оперетте: на сцене все танцуют и поют!

Ну если военная победа — опереточная, то значит, и ее герои тоже из оперетты? Нет, герои как раз были настоящие. И танкисты Леклерка готовились не к встрече с очаровательными парижанками, а к жестоким уличным боям. И слабо вооруженные парижские повстанцы предвидели вариант, что с фронта может завернуть в город боевая немецкая дивизия. И тогда? Не повторилась бы в Париже история варшавского восстания? Герои были, в первую очередь, генерал Леклерк и командующий штабом парижского восстания полковник Роль-Танги. Оба понимали, что не надо надеяться на счастливое стечение обстоятельств и промысел Божий, а потому и форсировали события.

Интересно проследить, что стало потом с главными героями освобождения Парижа. Аристократ Леклерк, самый боевой генерал Франции, известный своим независимым характером, после войны очень быстро впал в немилость. Его назначили инспектором французских войск в Северной Африке. По значимости — это даже меньше командующего округом, должность, которую получил лучший советский полководец маршал Жуков «в благодарность» от Сталина. В 1947 году самолет с генералом Леклерком на борту разбился во время песчаной бури. Лишь через пять лет о Леклерке опять вспомнили, посмертно присвоили ему воинское звание маршала, и уж тогда главная улица в каждом французском городе стала носить его имя.

Участник гражданской войны в Испании, боец Интернациональных бригад, глава парижских повстанцев, полковник Роль-Танги рвался на фронт, но его назначили в запасной полк, а потом записали в канцелярские службы. Война с Германией кончилась, началась холодная война. Коммунисту Роль-Танги генеральское звание не светило. В 62-м году его «ушли» в отставку. Только через 50 лет после освобождения Парижа президент Франции вручил полковнику Роль-Танги высший воинский орден — большой крест почетного Легиона.

А теперь еще об одном герое французского Сопротивления, чье имя всплыло только сейчас. В августе 1944 года, перед отступлением из Бордо, немцы заминировали порт. Все портовые сооружения, десятикилометровая набережная с красивейшими зданиями XVIII века, — должны были взлететь в воздух. Бордо спас унтер-офицер немецкой армии, минёр Генрих Штальшмидт. Штальшмидт давно симпатизировал французам, у него был роман с француженкой, он понимал, что война проиграна. Зачем же взрывать город? В начале августа он нашел способ связаться с участниками французского Сопротивления. Штальшмидт предложил французам свой план: под предлогом безопасности он отвинтит все взрыватели и запрет их у себя на складе. А французы пускай подожгут склад. Участники Сопротивления не поверили немцу, заподозрили провокацию, предложили встречный вариант: «Вы сами взрываете свой склад, а мы потом вас спрячем». Вечером 22 августа Штальшмидт в последний раз зашел на склад, все приготовил, зажег бикфордов шнур, вскочил на велосипед и пустился в ночь, изо всех сил нажимая на педали. Через три минуты за спиной раздался оглушительный взрыв. Французы сдержали обещание и приняли Штальшмидта в свой отряд Сопротивления. Ему изменили имя, он стал Анри Сальмид. С этим именем в 47-ом году он получил французское гражданство, женился на любимой девушке. Он остался в Бордо, ему нашли работу по специальности — лесным сапером. Но на этом благодарность Франции кончилась. Видимо, по политическим причинам потребовались свои, отечественные Зои Космодемьянские и Александры Матросовы. Бывшие участники Сопротивления, которые отказались взрывать склад, получили награды как спасители города. Генрих Штальшмидт, он же Анри Сальмид, пытался напомнить о своей роли, но в ответ ему посоветовали помалкивать в тряпочку и прочно закрыли все пути продвижения по службе. Его даже не пригласили на празднество, посвященное 50-летию освобождения Бордо. Но к чести французских журналистов, надо отметить, что именно они раскопали эту историю бывшего немецкого унтер-офицера и рассказали о ней на страницах парижской газеты «Журналь дю Диманш».

Сорбонна — славное прошлое?

Парижская Сорбонна — дама почтенного возраста. У дам принято скрывать свои годы, но для Сорбонны — это предмет гордости. Ведь старше нее в Европе только английский Оксфорд и итальянский университет в Болонье. Разных там американских Гарвардов, Стенфордов и Принстонов просим не беспокоиться — они по сравнению с Сорбонной еще лохматые подростки. Между тем, в 1257 году, когда Робер де Сорбонн основал на левом берегу Сены частный колледж, названный его именем, в Париже уже существовали университеты. В них обучали богословию, искусствам, литературе, медицине. До XV века, как и во всей Европе, преподавание шло на латыни. Так бы Сорбонна и плелась в хвосте своих парижских коллег, но как и все смышленые дамы, она оказалась хорошей интриганкой. В смутную эпоху Столетней войны парижские университеты поддержали англичан, а Сорбонна разобралась в обстановке и сохранила верность французским королям. Война закончилась, злопамятные короли перестали субсидировать соперников Сорбонны, и те зачахли. А Сорбонна, наоборот, расцвела. Любопытная деталь: название улицы, на которой выросло первое здание Сорбонны, можно перевести двояко — улица Сорванных голов, или улица Головорезов. Я спросил у недавнего выпускника Сорбонны: какое же название более соответствует смыслу? Подумав, он ответил: «и то, и другое».

Действительно, история университета свидетельствует, что там попеременно то сносили головы непослушным и непокорным (слава Богу, не буквально), то отчаянно фрондировали перед властями — студенческая революция 1968 года началась 3 мая в Сорбонне.

Но разве мы сами в своей короткой жизни были последовательны? Как же требовать последовательности от дамы, которая благополучно прожила уже семь с половиной столетий! Во всяком случае, в нужные моменты Сорбонна умела не ссориться с сильными мира сего. В семнадцатом веке могущественный кардинал Ришелье перестроил Сорбонну, расширил территорию университета, и золоченый купол Сорбоннской церкви (теперь купол позеленел от времени) вознесся над Парижем. Последняя кардинальная («горбачевская») перестройка произошла в конце прошлого века, и Сорбонна приобрела сегодняшний облик. Большой амфитеатр на 1128 мест, с фресками «Священного леса» на потолке и статуями Робера де Сорбонн, Ришелье, Декарта, Роллена, Паскаля, Лавуазье в нишах, до последнего времени считался самым большим залом в Париже. Тогда же Сорбонна приобрела свою международную репутацию: иностранных студентов стало больше, чем отечественных.

Практически до мая 68-го года Сорбонна доминировала во французской культурной и научной жизни. Каким образом? Мало того, что независимые профессора сорбоннских университетов, подчиненные только ректору, делали все что хотели, они еще, по негласной традиции, председательствовали во всех жюри премиальных и конкурсных комиссий. Даже в период немецкой оккупации, когда правительство Виши потребовало ввести курс истории иудаизма (понятно, под каким соусом!), профессора и студенты Сорбонны дружно бойкотировали эту «науку».

Увы, как обычно бывает, успех становится причиной падения. Судите сами: в 1880 году на факультете литературы в Сорбонне училось три тысячи студентов, в 1951 году — 16 тысяч, в 1968 — 32 тысячи. Где их было разместить? Правда, Сорбонна приобретала подсобные корпуса, открывались филиалы — «Жюссьё», «Дофин», «Нантер», но все равно с наплывом жаждущих Сорбонна не справлялась.

Плюс — отсутствие конкуренции привело к косности преподавания. Отсюда и взрыв в 68-ом году!

Сейчас непосредственно «Сорбонной» являются III и IV парижский университеты гуманитарных наук. IX парижский университет, где преподают экономику, называется «Дофином». Второй, где преподают право, — «Ассас». Всего Париж насчитывает 13 университетов, включая пригороды — «Нантер», «Версаль», «Кретей». Университеты различаются даже по политической ориентации: «Толбьяк» — левый, «Ассас» правый…

Парижские университеты — государственные. Плата за обучение — чисто символическая. Поэтому на первый курс записывается уйма народу, без всяких экзаменов. Важно в лицее получить степень «бакалавра», то есть аттестат зрелости. Отбор происходит в конце первого курса, по результатам оценок. Статистика примерно такова — на первый курс поступило 1300 человек, а на второй переходят 150, аудитории пустеют. После второго курса студент получает диплом об общем образовании — «Дог», после третьего- «Лиссанс», после четвертого — «Метриз». С дипломом «Метриз» студент уже считается готовым специалистом. Однако можно продолжать учиться дальше, своего рода аспирантура, и в конце концов — защитить докторат.

В принципе, в парижских университетах можно учиться всю жизнь, оставаясь по многу лет на одном курсе. Яркий тому пример — вечный студент Жан. Богатая тетка завещала ему кругленькое годовое пособие. Племянник имеет право его получать, пока учится. Племяннику недавно исполнилось 60 лет. Заканчивать университет он явно не торопится.

Диплом любого парижского университета — штука полезная, но он потерял престиж старой Сорбонны. Бесспорно, университетский специалист имеет больше шансов устроиться на работу, чем человек без диплома. Однако сам диплом ничего не гарантирует. Как говорят французы: «это зависит» — зависит от целеустремленности и энергии специалиста, семейных связей, его мобильности. Иногда надо расстаться с парижской квартирой и переехать в глухую провинцию, а на это не каждый отважится. Настоящие, то есть полноценные дипломы, которые практически открывают все двери во Франции, дают лишь «высшие школы», такие, как ЕНА (Высшая административная школа), Высшая политехническая школа, Высшая школа магистратуры (юридическая) или Сан-Сир (военная академия). Вот туда попасть крайне трудно. Сначала надо учиться в университете хотя бы два года, потом на подготовительных курсах, потом сдать очень сложные вступительные экзамены.

Зато впоследствии выпускники «высших школ» становятся технократической и политической элитой, которая правит Францией.

Французская глубинка

Несколько недель этим летом я провел во французской деревне. Потом — в маленьком городке. Место это называется Солонь, департамент в двухстах километрах южнее Парижа. Солонь — не глухая провинция, но то, что у нас в России называется «глубинкой». Можно сравнить с нашей Костромской или Калининской областью. Мало промышленности, много лесов, маленькие речки… Кажется, лавры наших писателей-деревенщиков не дают мне покоя, так и хочется нарисовать сельский пейзаж, но не будем браться за то, что не умеем. Сопонь — раздолье для рыбаков и охотников. Недалеко, правда, Луара, большая река, со своими знаменитыми замками (опять же, по аналогии, наше «золотое кольцо» — Суздаль, Владимир, Ростов Великий). Но это известные туристские маршруты, а Солонь находится в стороне. Деревня, где я жил, располагалась на высоком берегу маленькой речушки Шэр. В середине реки — взрослому человеку по пузо. Однако рыбаки похвалялись, что в Шэре ночью можно поймать даже угрей. Охотно верю, но не пробовал. Впрочем, насколько я заметил, местное население рыбной ловлей не балуется. Местное население в основном возится на своих, будем так называть, приусадебных участках, где произрастают разные ягоды и овощи. Есть и фруктовые деревья, есть и маленькие виноградники. Из живности бродят овцы и куры, то есть кое-что на прокорм имеется. Да, еще одно важное обстоятельство — деревня небольшая, всего двадцать домов, ни клуба, ни сельсовета, ни магазина нет.

Тут у нашего читателя может возникнуть законный вопрос: дескать, как у них там со снабжением? Неужто так же, как в тех глухих российских деревнях, о которых с такой болью рассказал Виктор Астафьев, куда раз в месяц привозят водку и каменные, несъедобные пряники?

Отвечаю: со снабжением дело обстоит еще хуже, ибо ни водку, ни пряников в деревню не привозят. Зато в девяти километрах имеется маленький городок, где есть и булочная, и аптека, и мясная лавка, кафе, ресторанчик, а также огромный супермаркет «Мажор», в котором ассортимент продуктов и товаров такой, что московские ГУМ и ЦУМ могут плакать от зависти. Все, как в парижских супермаркетах, плюс больший выбор местных вин и колбас. Словом, за таким товаром можно протопать девять километров по грязи и бездорожью. Только топать не приходится: деревню с городком соединяет прекрасная асфальтированная дорога, точнее — две: старая и новая. А в каждом деревенском подворье — машина. У хозяина, который нам сдавал домик, их было даже две — грузовичок и советская «Лада». Кстати, «Ладой» он очень доволен. «Вот, говорит, лишь колеса никуда не годились, колеса я сразу сменил. А так, ничего, уже сто тысяч километров набегала…»

Хибару нам хозяин сдавал неплохую: двухкомнатный домик, с хорошо оборудованной кухней, ванной, туалетом. Но этот дом он соорудил для дачников. Сам жил на другом участке, и его дом, по размаху и отделке напомнил мне генеральские дачи в подмосковном поселке Баковка. Эдакий скромный двухэтажный особняк, с большой верандой, холлом и мастерской на первом этаже. Как рассказывал мне хозяин, чтобы возвести стены дома, ему пришлось нанять рабочих, а все остальное он сделал сам. Запад — я давно это понял — рай для людей, которые умеют все делать своими руками. Нет дефицита строительных материалов, облицовку, сантехнику, строительный инструмент вы найдете в любом большом магазине. Земля в Солони дешевая, участок можно приобрести почти задарма, и хозяин потихоньку, за несколько лет, на скромную пенсию смастерил себе такую «лачугу», стоимость которой теперь потянет за полмиллиона франков. Соседи наши были португальцы. В семье четверо маленьких детей. Глава семьи работал бульдозеристом на каком-то карьере и зарабатывал пять тысяч франков (760 евро) — это самая маленькая зарплата во Франции. Честно говоря, я не знаю, как они сводили концы с концами (правда, жена еще получала государственное пособие по многодетности), но дом у них свой, купленный в рассрочку. Конечно, не такие хоромы, как у нашего хозяина, но вполне приличный. И опять же — огород. Другой сосед все время ездил на крошечном тракторе по своему винограднику, чем-то его опрыскивал. Однако все они деревенские жители, которые подкармливаются со своего участка, но не кормят страну. А где же те, кто кормит? Кто заваливает Францию таким количеством зерна, фуража, фруктов, овощей, мяса, молока, вина, что их некуда девать, несмотря на большой экспорт? У меня давно сложилось впечатление, что вот эти люди живут не в деревнях, а на своих фермах, посреди своих угодий.

«Владимирские» проселки — извините, проселки Солони — привели меня в городок Сальбри. Сальбри — это районный центр, и жителей в нем больше шести тысяч. На центральной площади Сальбри, где по утрам бывает рынок, стоит бронзовый солдат. На пьедестале выгравированы имена жителей Сальбри, погибших в Первую мировую войну. Имен, наверное, пятьдесят. И еще есть маленькая мемориальная доска с именами погибших во Вторую мировую войну. На ней всего четыре имени. Подобные памятники стоят во всех французских городках, и соотношение числа погибших во время двух мировых войн — примерно то же. Кстати говоря, в Германии я видел много памятников немецким солдатам, погибшим в двух мировых войнах. В Советском Союзе — огромное количество обелисков советским воинам, павшим в Великую Отечественную войну, но мне не встречался ни один памятник русскому солдату, погибшему в Первую мировую войну.

Но вернемся в Сальбри. Итак, что представляет собой французский районный центр? Это два больших магазина типа «Мажор» и штук двадцать маленьких. Несколько гостиниц, три ресторана, десяток кафе, филиалы всех крупных французских банков. Естественно, мэрия, почта, крохотный полицейский участок и жандармерия, в которой я насчитал четырех жандармов. В Сальбри, в отличие от Парижа, очень спокойно, двери не запираются. Кинотеатра в городке нет, видимо, вытеснил телевизор. Но есть библиотека, есть клуб для молодежи и центр культуры и отдыха. Что касается спортивных сооружений, то есть стадион и бассейн на открытом воздухе. В бассейне купаются и загорают. Предвижу недоуменные вопросы: а что еще делать в бассейне? Не скажите, я вспоминаю, как много лет тому назад я отдыхал на юге Германии, в Шварцвальде. Там был даже не бассейн, а огромный водный комплекс, куда съезжались жители всех ближайших деревень. Так вот, там у меня создалось впечатление, что немцы не столько купаются и загорают, сколько сидят в купальных костюмах за столиками открытого кафе и в основном пьют пиво и едят сосиски. Наверное, бассейн служил местом встречи для всех районных жителей.

В Сальбри есть летний кемпинг для туристов, и там я видел машины с голландскими, английскими и немецкими номерами. Чем привлекает туристов Сальбри? Ведь в городе нет особых развлечений… Наверное, обилием солнца. Сидят туристы из северных стран у своих палаток или караванов и греются на солнышке. Впрочем, в кемпинге я читал объявления: «Организуются экскурсии в охотничьи хозяйства, планируется посещение крестьянской фермы и дегустация козьих сыров». Раз в неделю в Сальбри приезжает или цирк, или развлекательная ярмарка с аттракционами, или же устраивается антикварный салон, или какая-нибудь выставка кошек и собак. Конечно, это не модный приморский курорт, но есть любители и такого рода отдыха.

Вот какова французская глубинка, тихая, уютная, патриархальная. Не слишком ли в розовом свете я ее обрисовал? Спешу добавить несколько капель дегтя. Около Сальбри много лесов, заповедных мест охоты. Но это частные угодья. Колючей проволокой они не опоясаны, но висят надписи: «Частная собственность, посторонним вход запрещен». Для поддержания порядка в лесных хозяйствах это, возможно, и хорошо, но я-то привык свободно гулять по лесу. Так что в этом отношении я отдаю предпочтение русской глубинке.

И последнее. Мы снимали дом на окраине Сальбри, на берегу пруда. Все было прекрасно, но с наступлением темноты приходилось плотно запирать окна и двери, ибо на свет непонятно откуда прилетали огромные шершни, которые могли так сильно разжиреть только в глухих дебрях капитализма.

Французская бюрократия

Во все времена советской власти бюрократ был излюбленной фигурой для сатирических перьев. Проходила ли страна период коллективизации или великого террора, войну или хрущевскую оттепель — критика бюрократа (естественно, безликого, из среднего звена) не только разрешалась, но даже поощрялась. Думаю, что те советские вожди, которые хоть как-то верили в коммунизм, искренне полагали, что наступление светлого будущего тормозится — кроме происков врагов народа, кулаков, иностранных шпионов, абстракционистов, «педерасов», диссидентов и отщепенцев — бюрократической трясиной. Рядовой гражданин страны советов уже с малолетства знал, что ему без соответствующей справки или разрешения нельзя ни шагу ступить. Может быть, поэтому в народе родилась великая иллюзия: дескать, бюрократия — наше зло, отечественное, а в остальном мире люди живут беззаботно и беспечно. Вспомним, как герой повести «Москва-Петушки» представлял себе жизнь во Франции: французы заняты лишь тем, что бегают из борделя в поликлинику и из поликлиники в бордель… Конечно, Веня Ерофеев иронизировал над всем, но я подозреваю, что и ему казалось: Франция («бель-Франс») и бюрократия — вещи несовместимые.

Первыми из наших соотечественников с западной бюрократией столкнулись советские эмигранты. ХИАС в Вене, полугодовое ожидание американской или канадской визы в итальянской Остии или в Ладисполи заставляли думать, что здешняя бюрократическая машина жестче и безжалостнее, чем советская. Дома можно было подмазать, дать на лапу. В ХИАСе — американской организации, занимавшейся репатриацией советских евреев — попытка подкупа закрывала все двери.

Каждый новый американец никогда не забудет свою эпопею переезда на другой континент. Франция же принимала немного, и избранных. Я попал в это число привилегированных. Ни у кого не было сомнений, что мне дадут политическое убежище, однако раз в три месяца все мое семейство с ворохом бумаг проводило целый день в парижской префектуре. Миловидные чиновницы иногда улыбались, но всем видом своим показывали: «Вас много, а я одна!». И это была еще либеральная пора. Нынче получить статус политического беженца крайне сложно. Например, африканский оппозиционер просидел у себя на родине несколько лет в тюрьме, на его теле сохранились следы пыток — так вот, ему надо доказать, что били его в тюрьме не как уголовника, а как политического заключенного, причем желательно предъявить официальную справку, со всеми печатями, а показания свидетелей могут не принять во внимание.

Ладно, эмиграция — это почти всегда грустная и тяжелая история. Зато коренные французы, небось, никогда не слыхали о бюрократии? Если не резвятся в борделе, то наверное, преспокойно посиживают в кафе, потягивая свой абсент?

Чтоб было ясно: в доме у француза несколько ящиков для бумаг. Если он не хочет головной боли и неожиданных неприятностей, он обязан хранить: телефонные счета и квитанции за оплату электричества и газа — три года; банковские бумаги, оплаченные квартирные счета, страховку квартиры и машины — 5 лет; все налоговые бумаги (государственные и городские), медицинские счета, счета за транспорт и рестораны, дающие право на скидку с налога по профессиональным расходам — 10 лет; квитанции о зарплате за каждый месяц, нотариальные бумаги, подтверждающие право на собственность (контракт на покупку квартиры или дома) — всю жизнь.

Я перечислил лишь некоторые бумаги и документы, подлежащие хранению. На полное перечисление всех мне наверное не хватило бы моей статьи. Например, француз должен всегда иметь под рукой так называемую «семейную книжку». В ней зафиксированы его дата и место рождения, имена родителей, даты свадьбы, развода (если такое случилось), даты и место рождения детей, их имена. Последняя страница семейной книжки заботливо оставлена для регистрации вашей смерти. Не смейтесь. Семейная книжка очень пригодится вашим детям при получении наследства. А пока без семейной книжки вы не сможете записать своего ребенка в детский сад или школу, выправить ему удостоверение личности или паспорт, социальную страховку. Горе вам, если вы потеряете семейную книжку, восстанавливать ее — весьма хлопотное дело.

Ушлые французы аккуратно складывают в коробочку товарные чеки, которые они получают при покупке мебели, радио- и телевизионной аппаратуры, дорогой верхней одежды. Это еще зачем? А затем, что если вашу квартиру обворуют или, не дай Бог, она сгорит, или ее затопит (лопнули трубы отопления), — страховка вам возместит стоимость испорченных (украденных) вещей по товарным чекам. Если же вы легкомысленно выбросили эти бумажки, вам ничего не останется, как рвать на голове волосы.

Француз имеет удостоверение личности и заграничный паспорт. Удостоверение личности надо всегда носить с собой, его предъявляют, когда выписывают в магазинах чеки, или покупают по кредитной карте, или когда на улице вас останавливает полиция. С удостоверением личности можно ездить по всем странам, входящим в Европейский Союз. Заграничный паспорт — для полетов в Россию, Америку, Африку, Индию и так далее. В заграничном паспорте и в удостоверении личности указан ваш адрес. Однако на него никто не смотрит. Если вам нужна какая-то справка из мэрии, вы должны захватить с собой последние три квитанции о квартплате или три последних счета за электричество и газ. В глазах французской бюрократии только эти бумаги подтверждают ваше местожительство.

Особо хочу подчеркнуть роль квитанций о зарплате. В Советском Союзе их никогда не существовало, делалась запись в трудовой книжке — мол, столько-то времени проработал на таком предприятии, а потом перешел на другое. Во Франции хозяин или фирма вам тоже выдают подобную справку, но эту бумажку в определенных бюрократических инстанциях могут, извините меня, повесить на гвоздь в туалете. Принимается во внимание лишь ежемесячная квитанция о зарплате, то есть расчетный листок, прошедший через банк, где указано, сколько вы получили, сколько с вас вычли, сколько за вас заплатила фирма на разные социальные нужды и так далее. Француз хранит эти листки аккуратнее, чем семейные драгоценности. Без них вы не получите пособия по безработице, социальной помощи, по ним вам будет начисляться пенсия.

Значит, клевету возвел Веня Ерофеев на добродетельных французов? Не бегают они из борделя в поликлинику и из поликлиники в бордель? Не совсем так. Чтоб бегать в бордель — никаких бумажек не требуется. Когда вы тратите деньги — никто и ничто вам не препятствует. Если вы прибываете с дамой в отель, никто не требует паспорта, подтверждающего, что это ваша жена. Можете поселиться в номере с двумя дамами, никто и бровью не поведет (придется лишь заплатить за дополнительную койку). Разговор о бумажках начинается тогда, когда вы хотите что-то получить от государства. Например, когда вы из борделя направляетесь в поликлинику.

Правда, в поликлинику во Франции никто не ходит, ходят к частным врачам или в госпиталь. Итак, врач вас осмотрел, выписал лекарство, вы ему заплатили, купили лекарство. Теперь надо, чтоб социальное страхование возместило вам ваши расходы (нет во Франции дураков, которые жили бы без социальной страховки, разве что несчастные бездомные, клошары и нелегальные эмигранты). Вы являетесь в соответствующую контору, а там спрашивают: где ваша карта социального страхования? Просрочена? Тогда несите последние квитанции квартплаты, счета за газ и электричество и расчетные листки с работы за последние два года. Ах, болели не вы, а ваша жена? Почему ее имени нет в семейной книжке? Вы не расписаны? И закручивается бумажная карусель, которой нет конца.

Миллионы французов получают пособие от государства. Франция помогает малоимущим семьям, матерям-одиночкам, инвалидам, студентам, безработным и вообще людям, у которых нет никаких средств к существованию. Материальная помощь — это хорошо. Однако получать пособие — тоже своего рода профессия. Надо постоянно заполнять анкеты, досылать требуемые бумаги, приходить на собеседование. Забудешь какую-нибудь справку, или компьютер что-то напутает, или чиновница положит вашу квитанцию не в ту папку (а такое, увы, бывает) — беда, пособия вас лишают моментально, возобновлять его — долгая история.

Впрочем, иногда французская бюрократия преподносит приятные сюрпризы.

…Хлопотал я о государственной квартире для моих родственников, которых с огромным трудом вытащил из Москвы в то время, когда это было совсем невозможно. Вообще-то я им снял квартиру неподалеку от себя, в пригороде, но потом закрыли мой отдел в парижском бюро «Свободы». Я безработный, мне уж не поступает зарплата. И я боюсь: кончится контракт на их квартиру, потребуют с меня опять расчетные листки о зарплате, на основании которых заключается контракт, а у меня их больше нет. Знаю, что когда-то мэр Парижа Жак Ширак давал квартиры диссидентам, но нынче диссиденты не в моде… Короче, пишу письмо Шираку, прикладываю газетные вырезки, в которых, между прочим, отмечается, что и сам Жак Ширак помогал моим родственникам выехать из СССР, и с сопровождающей запиской влиятельного деятеля из ширакской партии (РПР) отправляю письмо в парижскую мэрию. Ответ приходит от управляющего делами парижской мэрии, который уверяет, что письмо мое принято благожелательно и, дескать, он будет счастлив мне сообщить и т. д. Проходит год. Видимо, нет счастья у управляющего, нечего ему мне сообщить. Добрые люди советуют: действуй через ширакскую партию. Пишу письмо генеральному секретарю РПР Аллену Жюппе. Мне звонит его помощник, назначает встречу.

Приношу с собой папку со всеми бумагами, касающимися этой истории, и среди них — письма товарища Аллена Жюппе ко мне. Дело в том, что по каким-то причинам я давно попал в их картотеку, и они мне присылали свои предвыборные программы и просьбы о финансовой помощи. В свою очередь, я отправлял в кассу партии и маленькие чеки, на что регулярно получал благодарственные письма за подписью Аллена Жюппе. Но эти письма я решил не показывать. Некрасиво, думаю, получится: поддерживал партию по идейным соображениям, а теперь квартиру требую. Словом, сижу я у помощника Аллена Жюппе, рассказываю ему все дело, он вертит в руках газетные вырезки, вздыхает: «Да, благодаря таким людям, как вы, Запад выиграл „холодную войну“, но сейчас… Я вам сочувствую. Хотя, одного не могу понять: почему вы пришли именно в нашу партию?».

Я вижу — дохлый номер, раскрываю свою папку, собираю со стола газетные вырезки, а помощник случайно заглядывает в мою папку, и глаза его загораются: «Это что за бумаги?» — «Это, отвечаю, никому не интересно». — «Нет, говорит, интересно!» — он-то узнал печати своей партии, и буквально выхватывает письма Аллена Жюппе из папки. Листает их и удивленно повторяет: «Оказывается, вы — меценат нашей партии. Вы помогаете нашей партии». Потом смотрит на меня и во взгляде его читается: «Идиот, с этого и надо было начинать!».

Далее произошел оживленный обмен письмами между секретариатом партии и парижской мэрией, в результате чего мои родственники получили государственную квартиру в новом доме в одном из лучших районов Парижа.

Но копии этих писем, которые мне пересылали, я на всякий случай храню в той же папке — мало ли что, французская бюрократия…

Выживет ли французское крестьянство?

Несмотря на все государственные и национальные различия, телевидение все больше становится единым и интернациональным. Миллиарды людей на всем земном шаре видят одни и те же кадры: умирающих от голода стариков, детей и женщин в Сомали и Судане, филиппинских детей, роющихся в мусорных свалках в поисках еды — и в то же время, многотонные грузовики вываливают на французские автострады первосортную картошку, движение блокируется на отрезке нескольких километров, невозможно проехать по картофельной каше. Еще один кадр: рыбаки Бретани сделали налет на рыбные ряды самого крупного оптового рынка во Франции «Ранжис», что под Парижем, — разбиты, растоптаны тысячи ящиков с экспортной рыбой, лангустинами, моллюсками… «Мир сошел с ума», — вздыхает ошарашенный обыватель и переключает телевизор на какой-нибудь полицейский детектив: перестрелки, драки, головокружительные автомобильные погони — все-таки как-то привычнее и спокойнее.