Жулики, добро пожаловать в Париж

Сослаться на всеобщее сумасшествие проще всего. Действительно, как-то странно: десятилетиями международные валютные фонды помогали африканскому континенту, а в результате во многих африканских странах голод, которого никогда не было при проклятом колониализме. Правда, африканские лидеры разъезжают в роскошных «мерседесах», а их счета в швейцарских банках округляются, но это уж другой разговор. Или взять хотя бы бывший Советский Союз. Ну да, конечно, Сталин душил деревню, но потом, во времена так называемого застоя, миллиарды рублей, тогда еще вполне весомых, вкладывались в сельское хозяйство, в агропромышленность — и все это как в болоте потонуло. Страна, когда-то кормившая всю Европу, не может выжить без импорта сельскохозяйственной продукции. Ни колхозы, ни совхозы, ни фермерские хозяйства — ничто не спасает. Почему? Об этом много пишут в российской прессе, но факт налицо: не работает система, точнее, не работает деревня.

Между прочим, на благополучном Западе сельское хозяйство тоже обходится в копеечку (в доллары, в марки, франки). В Америке из государственной казны, то есть за счет налогоплательщика, платят премии фермерам, которые сокращают количество обрабатываемых земель. В Голландии молочные хозяйства, уменьшающие свою продукцию, получают дотацию. В Германии тоже финансово поощряется сокращение сельскохозяйственного производства. Ну а во Франции если крестьянин превысил квоту, то есть собрал больший урожай зерновых или кукурузы, овощей или фруктов, перекрыл норму по производству мяса и молока, — его штрафуют.

Парадокс, да и только! Во многих странах Третьего мира и на развалинах советской империи правительства мучаются над проблемой — как заставить крестьянина вкалывать? На Западе иные заботы: как бы такое придумать, чтобы крестьянин сидел подольше, сложа руки.

Кажется, так просто одним взмахом руки разрубить все эти противоречия: разрешите западным крестьянам работать столько, сколько они хотят, пусть завалят зерном, фруктами, овощами и мясом весь мир. Исчезнет голод, падет детская смертность, сгладятся социальные противоречия. Кому это мешает? Прекраснейшая, гуманная идея! Все народы мира стоя должны ей аплодировать! Остается только один маленький вопрос: кто за это будет платить?

Увы, мировая экономика сложна и противоречива. Нам, неспециалистам, не понять всего. Однако приведу наглядный пример. Вот сегодня, в очередной раз, показали по телевидению, как один французский крестьянин выбросил на землю тонны отборных яблок. Яблоки — пальчики оближешь. Свой поступок крестьянин объясняет так: в целом, чтобы вырастить каждый килограмм яблок, он затратил три с половиной франка. Все эти годы оптовая цена держалась на уровне пяти франков за килограмм. Сейчас, в связи с исключительным урожаем яблок во Франции, оптовая цена упала до двух с половиной франков. То есть каждый килограмм ему в убыток на один франк. А в его саду созрели десятки тонн яблок. Поэтому, чтобы окончательно не разориться, ему выгоднее яблоки выбросить, а не продавать.

Почему бретонские рыбаки устроили настоящее сражение с полицией и разгромили прилавки в «Ранжисе»? Рыбный экспорт стран, не входящих в Европейский Союз, больно ударил им по карману. Месячный заработок французских рыбаков опустился до двух тысяч франков, в два раза ниже официальной минимальной зарплаты. Конкуренты — рыбаки Африки, Южной Америки, Польши, России. И впрямь, африканский рыбак счастлив, если ему в месяц заплатят сто долларов, то есть пятьсот пятьдесят франков. Для него это неслыханное богатство. А во Франции на две тысячи франков в месяц не проживешь.

И получается, что с одной стороны, свободный рынок выгоден для потребителя (низкие цены), а с другой стороны приводит к безработице, падению производства и в конечном итоге — к большим социальным расходам для государства. Не случайно, все громче раздаются голоса, требующие оградить пространство Европейского Союза таможенными барьерами. Европа боится, что она не выдержит конкуренции с развивающимися странами Юго-Восточной Азии, где зарплата в десять раз ниже европейской, или с Китаем, где до сих пор используется труд заключенных, то есть практически бесплатный.

Но вернемся к французским крестьянам. Кроме экономических и социальных аспектов, есть еще проблемы чисто человеческие. Численность крестьянского населения в стране сокращается из года в год. Старики уходят на пенсию, молодежь уходит в город. А ведь профессия крестьянина наследственная: навыки, опыт, если хотите, понимание своей земли передаются из поколения в поколение. Мне, например, доставляет удовольствие слушать, как винодел рассказывает об особенностях своих виноградных лоз, и почему этот виноград дает вино высшего качества, а рядом, на косогоре, — весьма среднего. Или хозяин молочной фермы, специализирующийся на изготовлении особого фирменного сыра, приоткрывает некоторые тайны своего мастерства: в сырную смесь добавляется трава, которую только он один знает, где искать, а каменные формы для сыров достались ему от его прадеда — прадед понимал, какой камень лучше. Если по каким-то причинам закроет фермер свое хозяйство — исчезнет уникальный сорт. И так во всех крестьянских профессиях. К тому же, практика показывает: пришлые люди, то есть люди, приехавшие из города и купившие ферму, чтоб заняться крестьянским трудом и заработать, как правило, на земле не задерживаются, у них ничего не получается.

Выбить крестьянина с его земли, нарушить преемственность поколений довольно просто. А вот когда приходит пора восстановить крестьянское хозяйство, то это задача почти невыполнимая. Я убежден, что все беды России оттого, что во время коллективизации трудовое крестьянство было уничтожено как класс. Сгинули народные умельцы на рудниках, лесоповалах, на так называемых комсомольских ударных стройках, а теперешний колхозник, у которого вся современная техника под рукой, каких-то тайн земли не знает. Или не хочет знать.

Сейчас в России модно кичиться своим дворянским происхождением. Я из крестьян, все мои предки по отцовской линии жили в Калужской губернии. Гладилин — фамилия довольно редкая, но в Сухиническом районе есть деревня, где почти все — Гладилины. Моего отца в семнадцатом году из деревни забрали в царскую армию, потом он стал красным конником, был тяжело ранен, ему ампутировали ногу. Возвращаться инвалидом в деревню бессмысленно. Отец был очень одаренным человеком, он окончил рабфак, университет, работал на разных должностях, был даже заместителем наркома, потом вернулся к своей первой профессии — юриста. Но это уже другая история, и рассказываю ее потому, что когда волею обстоятельств было выбито из поколений одно звено, то я, внук и правнук крестьянина, даже не представляю себе, как бы я мог вернуться к крестьянскому труду. И не только в России, где ныне стать фермером — равно подвигу, а во Франции, где все налажено, где все под рукой, если бы мне подарили земельный участок, я бы наверно даже огород не смог вскопать — потеряны навыки, утрачен интерес.

Много лет я живу во Франции и все эти годы слышу, читаю и вижу: крестьяне устраивают демонстрации, бьют стекла префектур, перегораживают автострады, выливают из цистерн импортное дешевое вино, жгут туши новозеландских баранов, давят марокканские помидоры, — в общем, всячески безобразничают. И почему-то полиция на это смотрит сквозь пальцы. Более того, большинство французов сочувствуют крестьянам, хотя, казалось бы, странно: ведь все эти товары по дешевым ценам предназначались массовому французскому потребителю. Разумеется, крестьяне могли бы прибегать к более цивильным действиям, разумеется, присутствует некий элемент анархии, разумеется, от конкуренции нельзя слепо ограждаться — надо как-то приспосабливаться к открытому рынку. Все это так. Однако в главном крестьяне правы: доступными им средствами, пускай, несколько архаическими, они борются за свое выживание. И Франция это понимает. Ведь французское крестьянство, крестьянское сословие — национальное богатство страны. Утратить его — не дай Бог…

Какие девочки в Париже?

«Какие девочки в Париже, Боже мой! Какие девочки в Париже, просто сказка!» — написал 30 лет тому назад товарищ Евтушенко, а до него (и после него) примерно в тех же восторженных выражениях писали разные мистеры, милорды, герры, сеньоры и другие серьезные господа из разных стран, занимавшие не последнее место в мировой литературе. Между прочим, старая русская пословица — «Париж, Париж, приедешь-угоришь», — подразумевала, что в Париже можно сойти с ума не из-за обилия музеев и памятников архитектуры. Когда (уж не помню, при каком российском императоре) дворянских сынков стали посылать в Париж для повышения, так сказать, их культурного уровня, то притягательная сущность Парижа была сформулирована фразой из одного частного письма, ставшей классической: «Продай, мама, лебедей, вышли денег на…» Несколько грубовато, но зато открытым текстом. В общем, у Парижа есть определенная репутация, и французы этого не стыдятся. Более того, как мне кажется, они это умело используют.

Например, после того как немецкие генералы в первой франко-прусской войне вчистую разгромили великую французскую армию, слывшую со времен Наполеона непобедимой, то тогда, по идее, если не столица мира, то столица Европы должна была бы переместиться из Парижа в Берлин. Однако этого не случилось, потому что парижанки на эстрадах кабаре стали танцевать новый танец, задирая юбки — знаменитый «канкан». На этот неожиданный и коварный ход французской стороны железный канцлер Бисмарк так и не нашел ответа. Первенство осталось за Парижем. И впрямь, кого сейчас интересуют итоги войны 1870–1871 годов? Зато канкан по своей революционности стал событием, сравнимым разве что со взятием Бастилии.

Для советских людей (для тех счастливчиков, которым разрешали заграничные поездки) Париж был городом классовых битв, международных конгрессов, музея классической живописи — Лувра и Стены парижских коммунаров на кладбище Пер-Лашез. Правилом хорошего тона считалось описывать свои впечатления от посещения квартиры Ленина на улице Мари-Роз, хотя наиболее передовые деятели культуры отваживались упоминать и музей импрессионистов, и даже Пикассо, о живописи которого можно спорить, зато сам он — член французской компартии. И на этом фоне всеобщей благопристойности, в порыве отчаянной смелости, Евтушенко воскликнул: «Какие девочки в Париже!». На мой взгляд, именно эта строчка и принесла ему всесоюзную славу.

…И вот поздним вечером, после дня, насыщенного культурными мероприятиями (Лувр, музей Родена, посещение редакции газеты «Юманите»), мы поднимаемся по темным, узким улицам в сторону Монмартра. Нам удалось оторваться от «хвоста» — из определенного ведомства — и от наших литературных стукачей. Мы свободны. Куда же мы так целеустремленно держим путь? Конечно, на пляс Пигаль. Наконец мы на этой таинственной, манящей площади, где через каждые десять метров стоят юные и не очень юные создания в коротких юбчонках, где в барах сидят девушки вообще чуть ли не в чем мать родила, а швейцары у сияющих рекламой дверей зазывают на стриптиз. Впрочем, нас не трогают; каким-то непостижимым образом многоопытный глаз швейцара определяет, что мы — советские, а с советских что взять? У них не только на девочку, не только на вход на стриптиз, да просто чтоб кофе выпить в кафе нет денег. Тем не менее, побродив по площади и в окрестностях часа два, мы возвращаемся довольные и полные впечатлений. Было это почти сорок лет тому назад, когда я в составе советской делегации впервые приехал в Париж.

Ну хорошо, у меня, двадцатишестилетнего парня, и, как потом писали в характеристике, «морально нестойкого», интерес к пляс Пигаль был естественным. Однако мои спутники были солидными писателями, прошедшими войну… Сейчас невозможно представить, что когда-то они были способны на подобные шалости. Так нет, как видите, поперлись на Пигаль. Вы ждете от меня имена? Их я никогда не назову — ни под пытками гестапо, ни в камерах Лубянки. Кто знает, как это им отзовется, и потом я верен былой мужской корпоративности.

Когда в эмиграции я встречался со своими советскими друзьями (и это тоже были «имена», простых работяг с завода «Красный пролетарий» в Париж не пускали), так вот, угадайте, куда они просили их повести в первую очередь? Правильно, угадали, в мемориальную квартиру Ленина! Мне могут возразить — «ну да, для советских это был запретный плод, поэтому их так туда и тянуло, а вот для людей из нормальных стран…» Признаться, я тоже так думал, пока не встретился в Париже с моим давним знакомым, дипломатом из американского посольства в Москве. Он был с женой, возвращался из Москвы в Вашингтон, на повышение. Ну, покатал я их по городу, показал все культурные достопримечательности, и вдруг слышу: «Повезите нас, пожалуйста, на Пигаль!». От удивления я чуть не врезался в грузовик. Спрашиваю: «Советские интересуются — это ясно, а вы-то чего там не видали?». Несколько смущенно супружеская пара отвечает: «У нас не то. И потом Вашингтон — маленький город». Спустя много лет, будучи в Вашингтоне, я понял: действительно, если чиновника из Госдепартамента заметят на 14-й стрит, то могут сделать определенные оргвыводы.

Работая на американском радио и озверев от сплошных политических программ, я много раз предлагал начальству: «Давайте я сделаю репортаж с пляс Пигаль. Держу пари, во время трансляции этой передачи советские глушилки чудесным образом умолкнут…». Начальство посмеивалось, но разрешения не давало. Как видите, высокую мораль блюдут не только советские, но и американские чиновники. Это теперь, когда на каждую валютную проститутку приходится по три статьи в московской прессе, ранее запретную тему можно обсуждать и по западным радиоголосам.

Вроде бы русским эмигрантам, ставшим коренными парижанами, есть что поведать о парижских девочках. Наверно. Но это — опять выдавать чужие тайны. Впрочем, об одной истории я могу рассказать, уж слишком она известна. Писатель Виктор Платонович Некрасов, царство ему небесное, как-то подошел к девочке, стоявшей на Пигали, спросил, сколько она берет, заплатил, а потом сказал, что, мол, глупостями я заниматься не буду, лучше приглашу тебя в кафе на кружку пива. Дама пожала плечами, согласилась. Сидят они в кафе, Некрасов (русская писательская любознательность, инженер человеческих душ) задает вопросы, дама охотно отвечает — «вон, дескать, какое тяжелое житье-бытье», но через двадцать минут дама деловито взглянула на часы и сказала, что если месье хочет продолжать беседу, то пусть платит еще. Виктор Платоныч остался в кафе допивать свое пиво, а дама вернулась на боевой пост, наглядно продемонстрировав, что для парижских девочек время — деньги.

У парижских девочек (вы понимаете, кого я имею в виду) есть свой профсоюз, и они иногда устраивают забастовки. Их даже приглашают на телевидение — так сказать, для обсуждения насущных проблем, — и некоторые из них утверждают, что довольны своей жизнью. А другие, когда журналисты их подбадривают — «мол, вам нечего стыдиться, профессия как профессия», ехидно отвечают: «Вот вы бы обрадовались, если бы ваша жена или дочь вышли на улицу?». Как правило, после такой реплики журналисты надолго замолкают.

Проституция во Франции не запрещена. Запрещено сутенерство. В принципе, девочка не имеет права зазывать клиента, но если она стоит на улице и, стреляя глазками, крутит в руках ключи, кто же ей помешает? Свобода. Серьезно дебатировался вопрос, чтобы опять открыть во Франции дома терпимости, но против этого сомкнутыми рядами выступили заинтересованные лица — сами девочки. И довод их такой: «На улице я сама хозяйка, — с кем хочу, с тем и иду; а в заведении патрон (или патронша) заставит ублажать любого клиента, и это, мол, будет ущемление моей личной свободы». Проект не прошел. Во Франции личную свободу уважают.

Бесспорно, проституция во Франции превратилась в целую индустрию. Но об индустрии зрелищ и удовольствий я расскажу в следующем письме из Парижа. А пока попытаюсь ответить на вопрос, с которого начал: «Какие девочки в Париже?». Разные. И разного возраста, и далеко не девочки. И по моему впечатлению, на улицах в так называемых «горячих кварталах» стоит вторая или третья сборная. А «первая сборная» — это манекенщицы, продавщицы в дорогих магазинах, натурщицы для рекламных моделей, просто студентки, просто ваши соседки в метро и в автобусе — словом, обыкновенные парижанки, к первой древнейшей профессии отношения не имеющие. Одеты они по-разному, но все им идет, и держатся они очень свободно и уверенно. Возможно, они склонны к флирту, готовы на легкий роман, возможно, в искусстве любви они дадут сто очков вперед профессионалкам. Увы, лично я не знаю, не проверял. Дело в том, что второй раз в Париж, уже на постоянное жительство, я прибыл в том возрасте, о котором точно сказано: «Желания почти угасают, зато нравственность стремительно растет…».

Индустрия развлечений и удовольствий во Франции

На проклятом Западе, где, как известно, продается все то, что покупается, было бы странно, если бы на развлечениях не делали бизнес. И во Франции развлечения, связанные с женщинами, действительно стали и индустрией, и бизнесом. Ну, во-первых, реклама. Даже плакаты в аптеках больше смахивают на эротические картинки. О телевизионной рекламе и говорить нечего: о чем бы ни шла речь — стиральный порошок, сыр, автомашина, бурильный станок, — присутствие полуголой бабы обязательно. Причем, степень обнаженности женского тела бьет все рекорды. По сравнению с французской, реклама на американском, немецком или голландском телевидении — унылое пуританское зрелище. Во-вторых, бизнес, связанный с проституцией, можно сказать, в традициях Франции. В одном письме из Парижа я уже упоминал, что во Франции проституция не запрещена, запрещено сутенерство. Новоявленные питерские и московские рэкетиры, берущие с девочек дань, всего лишь копируют нравы преступного западного мира. Во Франции с сутенерством усиленно борются, но с переменным успехом.

Одна из самых удачных операций французской полиции была проведена несколько лет тому назад в Гренобле. Большую банду сутенеров удалось засадить за решетку только потому, что четыре девочки отважились выступить на суде. Однако у преступного мира свои законы, и первый из них сурово карает тех, кто нарушил обет молчания. Героинь процесса пришлось перевезти на север страны, им изменили документы, сделали пластические операции. Их обучили новой профессии, нашли работу, кажется, пошла иная жизнь. Увы, в интервью с одной из героинь Гренобля (интервью в газете было, естественно, под псевдонимом) женщина призналась, что до сих пор боится быть узнанной. И ее можно понять. Не в силах французское правительство приставить к каждой бывшей проститутке вооруженного полицейского для пожизненной охраны.

Вернемся к легальному бизнесу. В «горячих кварталах» Парижа (в окрестностях площади Пигаль и на улице Сен-Дени) масса маленьких магазинчиков — «секс-шопов». В них можно приобрести любую порнографическую литературу и открытки, в индивидуальной кабинке просмотреть фильм, который демонстрирует все способы любви. На Пигали вас по-прежнему зазывают на стриптиз и даже обещают показать половой акт в натуре. И есть специальные кинотеатры, где крутят только порнографические фильмы. Причем, по два фильма за цену одного входного билета, а входной билет — дешевле, чем в нормальном кинотеатре, куда вы можете привести ребенка до 13 лет. Но странное дело: у входа во все эти заведения не видно скопления народа. У меня вообще впечатление, что посетителей там — раз, два и обчелся. Почему?

…Помнится, в Советском Союзе нам рассказывали историю про шведов, которые тогда переживали «сексуальную революцию». И вот швед сидит в кинотеатре и смотрит фильм, в котором все дозволено. На экране сцена профсоюзного собрания — швед внимательно следит за происходящим, активно переживает. А вот другая сцена, в постели, и все крупным планом — швед начинает зевать, морщиться и закрывает глаза. Слушая эту историю, мы закатывались в приступах хохота: глупые шведы!

В первый год своей жизни в Париже я решил посмотреть порнографический фильм. А как же иначе, я же писатель, должен познавать жизнь! Мне повезло: в картине был какой-то сюжет, и за развитием сюжета я следил с некоторым интересом. А вот при крупных планах на экране вел себя в точности, как швед. Собрав всю свою силу воли, я через какое-то время второй раз пошел на порнофильм. Мне не повезло: сюжета не было, показывались сплошные крупные планы, и я ушел с половины картины. Извините, было противно. И еще такая подробность: в зале, кроме меня, присутствовало человек восемь.

В чем же дело? Я думаю, что сексуальные зрелища, когда они доступны, когда они на каждом углу, когда они просто физиологические картинки, а не искусство, быстро надоедают. Убежден, что каждый француз несколько раз в своей жизни сходил на порнофильм или на стриптиз, а потом напрочь забыл туда дорогу. И если эти заведения в Париже как-то сводят концы с концами, то только благодаря туристам, приезжающим из стран, где порнография запрещена. А вот эротический фильм — «Эммануэль», — в меру глупый, в меру развлекательный, слащавая сказка с красивой бабой и экзотическими путешествиями — много лет не сходил с парижских экранов, и даже с главной героиней Эммануэль снимали следующие серии. Видимо, авторы фильма нашли какую-то золотую середину.

Итак, откровенный секс, откровенная порнография в Париже не пользуется успехом. Зато вечером, когда открывают свои двери знаменитые парижские кабаре — Лидо, Фоли-Бержер, Мулен-Руж, в ближайших кварталах возникают чудовищные автомобильные пробки. Огромные автобусы с иностранными туристами перегораживают все движение. Высыпавшие из автобусов японцы, американцы, немцы, итальянцы штурмовыми колоннами устремляются в кабаре. В Лидо, в Мулен-Руж, в Фоли-Бержер почти всегда аншлаги, а ведь билеты туда стоят недешево, кажется, 550 франков на человека, если с ужином, и 250 франков, если без еды и всего лишь двумя бокалами шампанского. В самое же фешенебельное парижское кабаре — «Крэзи Хорс» («Сумасшедшая лошадь») — билетов вообще не достать, их надо бронировать заранее. Кстати, к вопросу о девочках в Париже, — во всех парижских кабаре, знаменитых и менее знаменитых, на эстраде, конечно, «первая сборная». На зарплату для красоток не скупятся, тут если сэкономишь — то прогоришь. Что же касается «Крэзи Хорс», то там в ансамбле лишь одна француженка, остальных див пригласили из Скандинавии, Америки и даже из Австралии.

Чем же привлекают кабаре? Простите за банальную истину — профессионализмом и исполнительским мастерством артистов. Для солисток, для танцовщиц из кордебалета мало быть красивой и уметь оголять свои формы — нужна физическая подготовка, как у звезд спортивной гимнастики, и балетная школа, возможно, не хуже, чем советская. И если просто задирать повыше ноги да раздеваться, то публика быстро заскучает. Зрелище надо подать с выдумкой, разнообразить номера, придумать сюжет.

Был я недавно с московской гостьей в «Паради латен». Это, будем так говорить, кабаре среднего класса. Тем не менее, когда мы пришли, нам с трудом нашли места в зале, хотя день был будний. На балконе места пустовали, но и они заполнились, когда начался спектакль. Перед спектаклем кормили ужином, в проходах между столиками сновали ловкие, быстрые официанты, перед сценой играл маленький оркестр и солист пел популярные песенки 40-50-х годов — тоже характерный штрих. Ретро сейчас входит в моду, и потом, замечено, что посетители кабаре (а они, как правило, иностранные туристы) — люди пожилые. Певец пел на разных языках, публика подпевала, и амбьянс в зале стал почти семейным. Не успела публика подчистить тарелки, как официанты мигом переоделись и вышли на эстраду уже в качестве статистов балета.

Итак, началось само представление, появились девочки, которые то одевались, то раздевались, но это было как-то между прочим, по ходу действия, а музыкальные сцены разыгрывались из итальянской, французской и американской жизни. Например, карнавал в Венеции, фаворитки короля Людовика Четырнадцатого, салун на Диком Западе… В перерывах пела знаменитая певица, выступали артисты цирка, и весь вечер не сходил с эстрады конферансье — мастер на все руки: он и политический анекдот расскажет, и фокус покажет, и песенку споет. И постоянный контакт с публикой. Откуда конферансье узнал, это его тайна, но вот он объявляет: «У нашей гостьи из Шотландии сегодня день рождения!». Изумленная гостья извлекается на эстраду из-за столика, конферансье с ней любезничает, танцует, преподносит подарок. Другая неожиданность: «В зале присутствуют, — говорит конферансье, — мистер и миссис такие-то из Австралии, которые совершают свое свадебное путешествие!». Молодожены подымаются на сцену, зрители растроганы. Разумеется, конферансье не телепат, и наверно, у него какие-то связи с гидами туристских групп, пришедших в кабаре, но я подчеркиваю сам факт: артисты кабаре не просто отрабатывают свои номера, а заранее готовятся ко встрече с залом. И во всех кабаре ведущие приветствуют посетителей на их родном языке. Помню, лет двенадцать тому назад в большом зале «Казино де Пари», перед концом представления (а заканчиваются они всюду и всегда традиционным канканом) Лин Рено, звезда французского мюзик-холла, выкликала в публику: «Есть ли тут американцы?». — «Йес!» — дружно отвечала четверть зала.

«Есть ли немцы?» — «Яволь!» — ревели первые ряды.

«Итальянцы, испанцы, португальцы, шведы, японцы, голландцы, алжирцы, марокканцы?» — кажется, перечислила она все страны, включая Габон и Индонезию — и все время кто-то откликался. Но вот русских Лин Рено не упомянула. И имела на это все основания. Представители второй сверхдержавы мира тогда в кабаре не появлялись, это считалось неприличным.

Сейчас же в зале «Паради латен» конферансье тоже производил перекличку по национальностям, перечислил, наверно, тридцать стран, и вдруг кто-то из артистов (недавних официантов) его подтолкнул, он повернулся к соседнему с нами столику и сказал на русском языке: «Приветствую российских друзей!». Четверо мужчин за этим столиком, в одинаковых серых костюмах и строгих галстуках, несколько оторопели, но потом чинно кивнули…

В свете последних событий, не позавидуешь артистам кабаре. Видимо, в скором времени им придется заучивать приветствия и по-литовски, и по-латышски, по-эстонски, по-украински, по-белорусски, на молдавском, на грузинском, азейрбаджанском, армянском, узбекском, таджикском, и кто знает, на каком еще языке. Вдруг Каракалпакия тоже захочет отделиться?

Ловушки Парижа

Однажды, в блаженные времена застоя, член политбюро, Андрей Павлович Кириленко собрал в ЦК совещание главных редакторов центральных газет и журналов. Среди прочих ценных указаний, товарищ Кириленко произнес мудрую фразу: «Надо всячески пропагандировать социалистическое соревнование, будить инициативу масс. Другого способа развития экономики у нас нет». Даже ко всему привыкшие главные ошарашенно переглянулись, но вернувшись в свои руководящие кабинеты, начали бодро проводить очередную директиву партии в жизнь. Как известно, никакие припарки мертвому телу не помогли, советская власть рухнула. И тогда вдруг, на просторах Родины чудесной, развернулся новый вид социалистического соревнования: кто кого больше обманет, кто кого искуснее объегорит! Инициатива масс забила ключом, талантливый народ-самородок изобрел тысячу способов, как отнимать деньги у ближних, не входя в особые противоречия с Уголовным Кодексом. О тысяче-первом способе недавно рассказала газета «Неделя».

…На одной из московских палаток появилось объявление: «Фальшивые деньги не возвращаем». Покупатель торопится, разные надписи ему читать некогда, он протягивает продавщице крупную ассигнацию, а та ее рассматривает на свет, с чем-то сличает и говорит: «Ваша банкнота фальшивая». Покупатель в крик, продавщица непреклонна. Тогда покупатель требует вернуть ему кровные денежки. А продавщица в ответ: «Не имею права! Нам фининспекция приказала изымать фальшивые купюры. И вообще, прочтите объявление перед вашим носом. Мы предупреждали». Покупатель грозит милицией, но во-первых, пойди нынче найди милиционера, а во-вторых, продавщица не советует — дескать, вас же самого отведут в отделение за связь с фальшивомонетчиками. И потом покупатель понимает, что у продавщицы припасена фальшивая ассигнация, как доказать, что она не твоя? Короче, высказав в крепких выражениях все, что он думает по этому поводу (благо, у нас теперь свобода слова), покупатель отправляется восвояси, а продавщица выбирает очередного лоха и ждет с нетерпением, когда ей торжественно вручат «переходящее красное знамя» как лучшей по профессии…

И вот каким-то чудом вы оказываетесь в Париже. На неделю, на две недели — не важно, главное, что вам хочется поскорее забыть все российские ужасы и мерзости. Взглянуть на Джоконду и Венеру Милосскую, на роденовского «Мыслителя», побродить по узким улицам Латинского квартала, постоять у лавок букинистов, восхититься витражами Нотр-Дама, обменяться с прохожими приветливой улыбкой — зажмурившись, нырнуть с головой в особую атмосферу Парижа, праздника, который всегда с тобой. Именно в таком состоянии полной эйфории шествует по Елисейским Полям мой брат со своим сыном — сияет солнце, сверкают витрины, длинноногие, загорелые девицы щеголяют почти полным отсутствием юбок, — и лишь я, старый зануда, своим брюзжанием — «в Париже полно карманников, держи ухо востро!» — порчу брату весь праздник. В Москве брат — большой начальник, в его подчинении 140 человек, привык внимательно выслушивать каждого, но тут явно его терпение лопается.

— Ты нас привез на Елисейские Поля, — говорит он мягким голосом, — все, спасибо, поезжай по своим делам. Мы сейчас обменяем доллары и будем шляться целый день по городу.

— Где ты хочешь менять? — спрашиваю я злым шепотом.

— Как где? — удивляется брат. — Здесь обменные пункты на каждом шагу. Например, этот..

Брат решительно направляется под аркаду, где над полированным прилавком надписи на нескольких языках: «шанж», «чейндж», «камбио». Мужик за прилавком, типичный банковский клерк (несмотря на жару, в светлом костюме, в рубашке с галстуком) расплывается в подобострастной улыбке. Брат изучает курс валют. Я наблюдаю. Но почему-то обменный курс похож на таблицу Менделеева. Брат в некотором затруднении. Я подхожу.

— Вот, — говорит брат, — 532 франка за 100 долларов, кажется, приемлемо. Хотя мы с тобой видели и лучше.

— Это при условии, — отвечаю я, — что ты меняешь не меньше десяти тысяч долларов.

— Но у меня всего пятьсот!

— Тогда ты получишь за каждый доллар 5 франков и 2 сантима.

— Но это же грабеж, куда полиция смотрит!

Я беру брата под локоть и увожу опять на тротуары Елисейских Полей, где все сияет и сверкает. Я объясняю брату, что это не грабеж, а нормальная коммерция, рассчитанная на идиотов, которые меняют не глядя или не разобравшись в «таблице Менделеева». И потом, за прилавками, в отличие от банков, которые закрываются в пять часов, работают до часу ночи. Грабительский курс — своего рода компенсация за сверхурочные часы.

В конце концов мы находим банк, где за каждый доллар дают 5 франков 49 сантимов, без комиссионных.

Брат доволен, я считаю свою миссию выполненной и уезжаю домой.

Брат с племянником возвращаются вечером, усталые и счастливые. Так хорошо погуляли, столько повидали, два раза сидели в кафе… А главное — брат достает из нарядной полиэтиленовой сумки два замшевых пиджака:

— Мы идем по улице Риволи, — захлебываясь, рассказывает брат, — вдруг останавливается машина, выскакивает человек с сумкой, бросается к нам, обнимает, целует, кричит что-то по-итальянски, как я понял- «Италия, Россия, дружба», «люблю русских», «это мои друзья», «это вам в подарок от Италии, в память о посещении Парижа!» — и тут же на улице достает из сумки два пиджака, заставляет их примерить и буквально силой всучивает нам. «Все, — говорит, — подарок, баста!». Потрясающий итальянец! Никогда бы не поверил, что даже на Западе такое бывает.

— А потом он попросил немного денег на обратную дорогу в Италию, — внутренне холодея, подсказал я.

— Да, — растерянно подтвердил брат, — а ты откуда знаешь? — и уже без прежнего энтузиазма продолжал: — Он начертил мне на бумаге, во сколько ему обойдется заправка бензином до Рима, плюс плата за автострады. Получилось четыреста долларов. Я ответил, что таких денег у меня нет. Протянул четыреста франков. Он сказал, что мало, ведь мы друзья, ведь он нам сделал подарок. Я протянул еще двести франков.

— В конечном итоге, сколько он у тебя вытянул?

— Тысячу франков, — ответил мой брат, и в голосе его уже не было праздника. Конечно, теперь я понимаю, что это не подарок, но все равно, выгодная покупка.

На мой взгляд, красная цена каждому замшевому пиджаку была — 150 франков, а замша поддельная.

Сам я в Париже дважды попадал в такую ситуацию. Первый раз случайно проходил мимо отеля «Хилтон» и, видимо, показался выгодным клиентом. Остановилась машина, выскочили два итальянца, объяснили мне, что у них была выставка замшевой одежды. От выставки кое-что осталось, например, дамское замшевое пальто. Они мне его презентуют. «Зачем мне дамское пальто?» — «Подарок вашей жене». Подарок? Почему бы нет. И тогда они попросили немного денег на обратную дорогу. Я сказал, что у меня всего лишь 50 франков, показал кошелек. Они внимательно его изучили. «А русских денег у вас нет?» (я уже успел сказать, что я русский). Как жалко, что у меня не было русских денег! Были бы — вручил бы им целый мешок, пусть потом плачут и рыдают. Мы посмотрели друг другу в глаза, я спрятал кошелек с драгоценными пятьюдесятью франками и отдал им обратно пальто. Второй раз меня остановили тоже на какой-то богатой улице, но как только разговор зашел о мире и дружбе и о выставке замшевой одежды, я с ходу по-русски послал их к эдакой матери. Не уверен, что они поняли все слова, но смысл угадали.

Теперь подумаем: если мое семейство трижды подверглось таким пиратским наскокам, то с какой интенсивностью они действуют в Париже! Какой профессионализм, артистичность и знание языков! Ведь охота идет за всеми иностранцами — немцы, американцы, японцы явно предпочтительнее русских.

Разумеется, передовики социалистического соревнования по обману доверчивых иностранцев вкалывают не только во Франции. Рекорды бьют Италия и Испания. Даже в тихой Голландии на первой бензозаправочной станции после бельгийской границы висит объявление: «Не покупайте с рук золото и бриллианты, они фальшивые». Значит, и тут тонко разработана технология, как всучить вам подделки. Ведь не с ножом к вам подойдут, а с улыбкой.

Однако вернемся в Париж. Вот еще одна типичная ловушка. На левом берегу Сены, в квадрате между набережной и бульваром Сан-Жермен, улицей Святого Якова и бульваром Сан-Мишель, расположено больше сотни маленьких ресторанчиков. Место очень бойкое и аппетитное. В витринах ресторанов поворачиваются на вертеле жареные поросята, плавятся на медленном огне куски мяса, шашлыки из крупных креветок. И в каждой двери зазывала, буквально хватает вас за рукав. Но при такой конкуренции как заманить клиента? И тогда на витрине вывешивается комплексное меню. Допустим: салат (на выбор), шашлык (на выбор), и десерт (на выбор). И за все каких-нибудь 68 франков (чуть больше 10 евро). Это очень дешево. Соблазнившись ценой, вы входите в ресторан и заказываете комплексный обед. Вас двое и вы рассчитываете, что уложитесь в 150 франков. Счет вам подают на триста. Вы надеваете очки и проверяете счет. Комплексное меню? Тут все без обмана, 68 франков на нос. Но вы еще заказали дополнительно бутылку вина, бутылку воды и по чашке чая. А вино оказывается совсем не дешевым, а чашка чая потянула на тридцать франков. Чашка чая почти в цену шашлыка! Между прочим, цена проставлена в прейскуранте, но вы в него поленились заглянуть, ведь ресторан вам показался дешевым…

В любом маленьком заведении на окраине Парижа такой бы номер не прошел. Там клиентура постоянная, и заведение прогорело бы на следующий день. А в Латинском квартале с утра до вечера тысячная толпа туристов со всего мира. Иностранцы! А иностранцев на земле более четырех миллиардов. Значит, всегда найдется кого облапошить.

С приятелем из Москвы мы сидим в кафе, в центре Латинского квартала. Заказали по пиву. Болтаем, естественно, по-русски. Я знаю, что кафе дорогое, но так надо. Счет мне приносят на 44 франка. Что ж, я этого ожидал. Я протягиваю официанту двухсотфранковую бумажку. Он мне аккуратно отсчитывает сдачу — 56 франков, и уходит. Я его окликаю. По-французски. Он возвращается и молча отдает мне еще сто франков. Даже не извиняется. Ну не повезло ему, случайно нарвался на француза. Не беспокойтесь, он отыграется на другом клиенте-иностранце.

Парижские фокусы

Кончались школьные каникулы, я не придумал ничего интересного для моей младшей дочери Лизы. Когда она восьмилетней приехала в Париж, я легко ей находил развлечения. Она покаталась на всех парижских каруселях, мы исправно посещали Тронную ярмарку, где масса аттракционов для детей. Позже мы ходили с ней в кино или, как один из аттракционов, в ресторан «Макдональдс». С тех пор столько воды утекло, и Лизе, сами понимаете, стало занятнее сидеть в кино с очередным мальчиком, а американские фастфуды поглощать в компании своих лицейских подружек. Мои намеки на Лувр или импрессионистов отвергались с полуслова, — она их проходила в школе, точнее, со школой. «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!» Но Париж хорош тем, что всегда выручит. «Лиза, — сказал я, — пойдем в какой-нибудь необычный музей». По ее ответу я понял, что на этот раз мне выставили оценку выше 10 баллов…

Самый необычный музей в Париже и теперь один из редчайших в мире — музей-квартира Владимира Ильича Ленина на улице Мари-Роз. По каким-то причинам меня туда не потянуло. Далее, по экстравагантности, следуют музей вин и музей магии. Музей вин предполагает обильную дегустацию, а вот этого я, особенно в середине дня, стараюсь избегать. Таким образом, карта (передернутая?) выпала на музей магии.

Музей находится в квартале Святого Павла, старейшем в Париже. Здесь на каждом шагу антикварные лавочки, мастерские художественных ремесел и продают, и показывают не традиционные шкафы и кровати в стиле Людовика Тринадцатого или предметы, полезные в домашнем быту — нет, странные статуэтки, столы для спиритических сеансов, деревянные кресла, где в подлокотниках вырезаны хитрые физиономии чертей, медные подсвечники и канделябры, трости и веера с магическими иероглифами, кольца и бусы из полудрагоценных камней, привезенных с Востока. То есть квартал Святого Павла — как бы преддверье музея, знак того, что вы попадаете в диковинный мир.

Музей расположен в подвальном сводчатом помещении, что естественно — подальше от дневного света и уличной суеты. Вас встречает механическая гадалка. Опустите в прорезь монету, и гадалка вам выдаст билетик с гороскопом и с цифрами, на которые надо ставить при игре в лото. Я потом проверил — типичный обман рабочего класса, но как сказал Воланд перед концертом в варьете: «Любезный Фагот, покажи нам для начала что-нибудь простенькое». Простенькое: музыкальный оркестр, куклы играют на скрипке, на пианино, бьют в барабан, дуют в трубу. Чуть сложнее — картина на стене, которая при вашем приближении дергается, ломается рамка. Или другая картина, изображающая злого демона. Вдруг лицо демона искажается, а из-за картины появляются картонные руки. Впрочем, фокус распознается быстро: вы наступаете на какие-то квадраты на полу и приводите в действие механизм. По тому же принципу у совы зажигаются лампочки-глаза, сова машет крыльями, крутит головой.

На полках — книги по черной магии и прозаические магические причиндалы: кубки, куда вино вливается, но не выливается; вазы с двойным дном; ножи, которыми режут пирог, и из полости лезвия выскальзывает бумажка с нужным вам именем. Публику зовут в зал, похожий на студенческую аудиторию, и веселый молодой человек, похожий на студента, демонстрирует фокусы — профессионально, четко, но не более того. С гораздо большим интересом я прослушал лекцию по истории магии. Маги появились в Египте, в эпоху фараонов. Уже тогда они обладали техникой современных фокусников, да вдобавок еще какими-то мистическими знаниями — например, им было известно, что Земля круглая, что за океаном существует континент, впоследствии названный Америкой. Маги могли предсказывать солнечные затмения и землетрясения. Искусство магии перекочевало на Ближний Восток, в Индию и Китай, вернулось в Древнюю Грецию и Рим. Однако в феодальной Европе магия исчезла на 13 веков. Дело в том, что магов путали с волшебниками и колдунами, и не церемонясь, сжигали на кострах. Магия вновь возникла лишь в XVIII веке, когда ученые стали проводить химические и физические опыты, доказывая, что никакой потусторонней силы нет. Знаменитый французский маг и фокусник Робер Уден, бывший часовой мастер, открыл в XIX веке в Париже, на Итальянском бульваре, театр, где каждый вечер отрубали головы и распиливали женщин. Кстати, Уден издавал книги, вот они, под стеклом, — в которых описывал тайны своего ремесла. Технику «распиливания и отрубания» наглядно демонстрируют в музее в конце вашего визита.

Мне не случайно в голову пришло сравнение со студенческой аудиторией. Музей в квартале Святого Павла — это единственная в Европе Академия магических наук, под высоким патронатом аж самого Дэвида Коперфильда! Здесь за определенную плату, на трехмесячных курсах, вас научат ловкости рук и еще кое-чему любопытному. Для затравки показывают начало урока по телевизору и прерывают на самом пикантном месте… Разумеется, выпускникам Академии постоянная работа не гарантируется, но я заметил, что на парижских площадях маги всегда собирают толпы народа…

Когда мы с Лизой вышли на улицу, зажглись старинные газовые фонари (якобы газовые — фокусы парижской мэрии), и ощущение магии нас не покидало, хотя мы миновали квартал Святого Павла, более того, фокусы продолжались, ибо дверцы моей машины, оставленной у полицейской префектуры, были не заперты, а я имею привычку проверять замки. Я отвез Лизу домой, и тут выяснилось, что славно поработали парижские фокусники XX века — вскрыли машину и каким-то образом из салона машины проникли в багажник, откуда вытащили Лизину сумку. Лиза очень расстроилась — ведь в сумке находились черновики для контрольной по математике, одолженные у одноклассницы. Однако представляю себе, как были разочарованы любители легкой наживы: надеялись на деньги, кредитные карточки, радиотехнику, дорогую косметику, а обнаружили исписанные ученические листки. Наверно, решили, что в данном случае тоже нарвались на магов.

Аксенов в Лувре

К сведению его коллег и приятелей: не надо расстраиваться, хвататься за сердце, глотать валидол — Аксенова в Лувре пока не выставили.

Я должен был бы заподозрить недоброе еще в июле, когда Аксенов прилетел из Москвы и попросил отвезти его к Рене Герра. Мы провели у профессора Герра полдня, осмотрели его знаменитую коллекцию русских книг и картин, — только Розанова сорок томов на одной полке, и все с автографами! Потом Аксенов уехал в глухую деревушку под Ниццу — писать книгу, а я был ужасно горд, что вот так, невзначай, повысил свой культурный уровень. Вернувшись с юга, Аксенов мне позвонил. «Вася, — предложил я, — пойдем к бабам», — обычное мое предложение вот уже в течение многих лет. «Пойдем в Лувр», — сказал Аксенов. В музей?! Опять!? Да что он, озверел? Но пораскинув мозгами (оставшимися), я решил, что эта идея, пожалуй, более актуальна на сегодняшний день…

В Лувре я был последний раз семь лет назад, когда министр культуры пригласил журналистский корпус на открытие подземной галереи. Журналисты тупо обозревали откопанные древние каменные стены, затем резво устремлялись — кто к буфетным стойкам (задарма), кто в верхние залы музея (бесплатно). Теперь под Лувром организовался настоящий город, с кафе, ресторанами, книжными и художественными магазинами, туристскими агентствами, все чисто, сверкает, народу — как в московском метрополитене в часы пик. Я чувствовал себя здесь провинциалом, впервые попавшим в столицу, а Аксенов уверенно ориентировался в подземном лабиринте и вывел меня к экспозиции Египта эпохи фараонов.

У фараонов было хорошо. Тихо, спокойно. Аксенов обстоятельно рассматривал стенды с домашней утварью, фотографировал, чиркал в блокноте. Раньше я проносился по египетским залам бодрой рысью. Сейчас, от нечего делать, переглядывался с фараонами, ихними женами, любовницами, богинями. Судя по интимным пожатиям рук, они, фараоны, их путали, любовниц и богинь, морально разлагались с теми и другими. И какие у всех красивые глаза! А бабы образца тысяча двухсотых годов до Р.Х. - вылитые современные топ-модели. «Толька, найди мне щипчики», — сказал Аксенов. Я обежал стенды, нашел массу заколок и булавок, ожерелья, наконечники стрел и пик, бритвы, ножи, маленькие чашечки и… вазы. Щипцов не было. «Я их видел тут», — настаивал Аксенов. Я знал, что Аксенов пишет исторический роман, ему важны подробности быта, однако за каким чертом ему дались именно щипчики? «Вася, часть экспонатов на реставрации, — я перевел текст объявления с французского, — администрация приносит извинения». — «Сперли щипчики», — горестно вздохнул Аксенов.

Для приличия мы поднялись в зал итальянской живописи. Около «Моны Лизы» — вавилонское столпотворение. Не протолкнешься. Толпа гудела, махала руками, как на рок-концерте. Разве что не плясали. А рядом — уникальные полотна, например, «Юпитер испепеляет грешников». Хоть бы один японец покосился на Веронезе. Нет, всем подавай «Мону Лизу»! Звездная болезнь, голливудские нравы.

Мы поспешили покинуть современный Вавилон и разыскали Вавилон древний, экспозицию «Искусство стран Междуречья». Там душа отдыхала. Пусто, выросла капуста. Аксенов снова прилип к застекленным стендам (инструменты эпохи — несколько заострённых камешков), а я не мог оторвать взгляда от огромных быков с человеческими головами. Раскопали эти каменные статуи (Месопотамия, 3050-й год до Р.Х.) в позапрошлом веке немецкие археологи. «На самом деле, — объяснил Аксенов, — археологи были шпионами, следили за англичанами, которые прокладывали железную дорогу, и сами обалдели, наткнувшись на такое богатство». Я гляжу на быков: удивительно одухотворенные лица у товарищей. По сравнению с ними… Напрашивается банальная острота. Обойдемся. «Вася, вот эта клинопись на стенах, колоннах, табличках — это молитвы, царские указы?» — «Все что угодно. Люди Междуречья были маньяками хроники, записывали все подряд. Например, постановление общины: Рыжий Лис бросил жену, ушел к соседке — общественность рекомендует Рыжему Лису вернуться к законной супруге или взять соседку как вторую жену».

«Семейный конфликт, любовный треугольник, — подумал я. — И все зафиксировано». Нечто вроде городской прозы, которую мы с Аксеновым возобновили в России через пять тысяч лет.

Уроки одной забастовки

Представьте себе, что на Францию напала орда варваров, люто ненавидящих эту страну. По каким-то причинам они не решались убивать и грабить, их цель была другая: нанести максимальный ущерб. Итак, что бы они сделали? Первое: вывели бы из строя общественный транспорт — железные дороги, метро, автобусное сообщение, заблокировали аэропорты. Второе: спровоцировали перебои в электроснабжении, остановили бы работу почты. Третье: празднично иллюминированные улицы с яркими витринами магазинов завалили бы помойными отбросами. Четвертое: в самый разгар рабочего дня организовали бы многочисленные демонстрации, драки с полицией, разбивали бы витрины, поджигали машины.

«Подождите, — прервут меня читатели, — то, о чем вы рассказываете, во Франции происходило на самом деле, в конце прошлого года мы видели это по телевизору, слышали по радио, читали в газетах. Только никакие варвары на Францию не нападали, просто была массовая забастовка».

Все верно, отвечу я, действительно была забастовка. Насколько массовая — с этим можно спорить. Бесспорно другое: роль варваров и вандалов взяли на себя организаторы забастовки — два французских профсоюза: прокоммунистический СЖТ (Генеральная федерация профсоюзов) и либеральный «Форс Увриер» («Рабочая сила»).

«Забастовками Францию не удивишь, — возразят мне эрудиты. — В ее истории все было: демонстрации, баррикады, уличные бои. И вспомните, как мы плакали над судьбой маленького Гавроша, читая Виктора Гюго. Рабочий класс всегда боролся за свои права. У нас, в России, шахтеры тоже бастовали…».

Короче, читатель наш подкованный, за словом в карман не лезет. Когда-то советская пропаганда твердила, что на Западе идут классовые бои. Ей верили и не верили. Потом рухнул советский режим, и в новых условиях российские граждане поняли, что им надо как-то защищать свои права, вплоть до забастовок и демонстраций. Как характеризовать нынешнее российское государство — номенклатурный капитализм или «дикий Запад»? — я, честно говоря, не знаю, да это и не является темой сегодняшнего разговора. В любом случае, российская действительность резко отличается от жизни современных демократических стран. В этих странах давно нет классовых боев, и пусть это покажется странным, последняя забастовка во Франции — тому подтверждение.

Проанализируем события. Забастовку начали железнодорожники и работники городского транспорта в знак протеста против декретов правительства Алена Жюппе, направленных на спасение системы социального страхования. Смысл реформ Жюппе — заставить Францию несколько «затянуть пояс», то есть платить больше взносов в различные страховые кассы. Добавим от себя, что эти реформы давно назрели, просто предыдущие правительства по чисто политическим причинам не решались применять радикальные меры. Однако затягивать пояса французам никогда не нравилось, поэтому к демонстрациям транспортников во всех крупных городах присоединилась масса недовольных. Над толпой реяли транспаранты со старыми демагогическими лозунгами, появления которых, вроде бы, никак нельзя было ожидать в просвещенной Франции. Например: «Жюппе, не лезь в карман трудящихся, пусть платят богатые!». Железнодорожники шли в первых рядах, ибо декреты Жюппе затрагивали их особый социальный статус. Что это такое? Поясняю: машинисту электровоза достаточно проработать 25 лет, чтобы в 50 лет выйти на пенсию. Естественно, никто никогда не считал железнодорожников миллионерами, но сверстник машиниста, какой-нибудь строительный мастер в частном секторе, должен проработать 40 лет, чтобы получить полную пенсию. И эта пенсия все равно будет меньше, чем у железнодорожника. Почему такая несправедливость? «Потому, — отвечают машинисты, — что работа у нас нервная и ответственная». Вопрос: неужели более нервная и ответственная, чем у пилота авиалайнера, который, правда, зарабатывает больше, но и на пенсию уходит только в шестьдесят? Ответ: «Ничего не знаем, это наше социальное завоевание, и мы его не отдадим!».

И еще такая деталь: за последние десятилетия если во Франции кто-то и бастует, то это, в основном, государственные служащие. Железнодорожники, почтовики, работники общественного транспорта получают зарплату от государства. По французским законам их нельзя уволить с работы. Над всеми остальными, кто трудится в частном секторе, угроза безработицы висит, как Дамоклов меч. Напомним, что во Франции 12 процентов безработных. То есть привилегированная корпорация, каста, пользуясь безнаказанностью, отстаивала свои привилегии. Дескать, пусть затягивают пояса другие, а мы не будем. Назвать все это классовой борьбой — извините, язык не поворачивается.

Допускаю, что по каким-то причинам привилегированная корпорация захотела досадить правительству. Но все варварство забастовки (не боюсь употребить это слово — варварство) заключалось в том, что ее целью было — превратить жизнь ни в чем не повинных рядовых французов в сущий ад. Люди, которые не желали работать, делали все возможное, чтобы помешать работать другим.

Чтобы попасть на работу, жители пригородов вставали в четыре утра и топали пешком по двадцать километров. В часы пик автомобильные пробки в Париже и на подступах к нему достигали в общей сложности 300 километров. Рестораны, магазины, делающие, как обычно, ставку на традиционный предрождественский бум, понесли немыслимые финансовые потери. Мелкие предприятия, особенно те, которые рассылают свои продукцию по почтовым заказам, оказались на грани закрытия. Иностранные туристы, заполнявшие Париж в это время года, естественно, дружно бойкотировали зачумленный город. Какой ущерб нанесен французской казне? Вот факты. В 1996 году правительство планировало увеличение национального валового дохода и уменьшения, как минимум, на сто тысяч количества безработных. Забастовка перечеркнула оптимистические прогнозы. По последним данным, прироста национального дохода не будет и, как следствие, появится еще 120 тысяч новых безработных. Значит, 220 тысяч французов должны сказать «спасибо» (в кавычках) профсоюзам — СЖТ и «Форс Увриер», благодаря их стараниям они остались без работы. Что-то не похоже на классовую борьбу, скорее, корпоративная, кастовая война против самых обездоленных и наименее защищенных слоев населения.

Чем могли ответить рядовые граждане? Стихийными демонстрациями против забастовщиков (впервые я наблюдал такое во Франции) и множеством самодельных листовок, наклеенных на стенах вокзалов, на остановках автобусов, на закрытых наглухо дверях метрополитена, листовок, где самым нежным обращением к забастовщикам были слова: «Бесстыжие эгоисты!».

Как правило, французская пресса, особенно левая, на стороне забастовщиков. Действуют старые механизмы памяти: мол, право на забастовку священно, это завоевание республиканской Франции.

На этот раз, когда забастовка затянулась, даже в газетах обратили внимание на некоторую странность альянса. Дело в том, что почти пятьдесят лет профсоюзы «Форс Увриер» и СЖТ занимали диаметрально противоположные позиции на политической сцене. Первомайский праздник отмечали сепаратными демонстрациями, шли по раздельным маршрутам. А тут вдруг такое трогательное единство! И перед телекамерами председатель «Форс увриер» Марк Блондель и председатель СЖТ Луи Виане обмениваются горячими рукопожатиями (как сказали бы англичане — «шокинг»!). Тогда журналисты начали копать поглубже и выдвинули версию: настоящая причина забастовки — деньги. И не те жалкие прибавки к жалованью и пенсии, которые просили транспортники и почтовики, а огромные миллиарды. Поясняю: спрятавшись за спины забастовщиков и манифестантов, Марк Блондель и Луи Виане потребовали автоматической отмены всего плана Жюппе. А план Жюппе предусматривает ежегодную отчетность всех касс социального страхования перед парламентом. У французского социального страхования — бюджет колоссальный, почти равный годовому национальному бюджету Франции. И одну из главных касс контролирует профсоюз «Форс Увриер», а другую — профсоюз СЖТ. Вот где собака зарыта! Правда, пока нет оснований упрекать Блонделя или Виане в каких-то финансовых махинациях. Но если придется отчитываться перед парламентом и что-то всплывет…

В общем, десятки тысяч простаков-французов, которые три недели маршировали по улицам с песнями и лозунгами, не подозревали, что их втянули в чужую и корыстную игру.

Стихийные бедствия во Франции

«Мы, французы, очень любим стихийные бедствия. Естественно, когда они в других странах, и когда их нам показывают по телевидению. В конце концов, наши новости — повышение-понижение цен на салат и свинину, повышение цен на сигареты и бензин, скандал с футболистами в Марселе, судебный процесс в Лионе — приедаются. А тут, на тебе! Извержение Этны в Италии — очень красочно, землетрясение в Японии — дух захватывает, засуха в Испании — впечатляет, наводнение в Бангладеш — очень зрелищно! Правда, про наводнение в Бангладеш нам рассказывают, только если там погибло больше 10 тысяч человек. Если 9 тысяч 900 с хвостиком — на телевидении молчок, считается, что это никого не заинтересует. Вот Америка — другое дело. Снежная буря в Нью-Йорке, пожар в Калифорнии, Миссисипи вышла из берегов — любо-дорого смотреть. Могут сказать: это потому что у вас, французов, комплекс неполноценности. Фу, какая пошлость! Нам нечему завидовать Америке, у нас тоже есть ядерное оружие, мы продали Финляндии три с половиной самолета, и наш франк — самая стабильная валюта в мире… вот уже четыре дня. Хотя верно и то, что американцы нас освободили в 1944 году. Вот этого мы им никогда не забудем. Ладно, проехали Америку. Стихийные бедствия в России? Про них нам говорят вскользь, там телевидение почти ничего не снимает. Диктор как-то объяснял: „Вам же нужны „картинки“, если давать голую информацию, вы же переключите телевизор на другую программу“. Между прочим, а за что с нас дерут теленалог? Раз мы платим, нечего зря языком чесать, давай показывай картинки…

А вообще, в нашей прекрасной Франции климат умеренный, можно сказать, хороший. Поэтому летом должно быть солнце, особенно на морских курортах. Если мы сняли там квартиру на месяц, то жалко терять каждый день. Раз мы платим за проезд по автострадам, и цены на бензин повышаются, то дорога должна пройти без сучка и задоринки. И еще нас приучили проводить зимний отпуск в горах. Горнолыжные курорты — огромная индустрия, много средств вложено. Однако тут все зависит от снега. Когда снега нет, тут даже правительство не виновато, это мы понимаем. Курорты пустуют — значит, растет безработица, тоже плохо. Но раз снег пошел, нельзя упускать ни часа. И снег должен падать только в горах, а не на шоссе, и тогда, когда мы спим, а не тогда, когда мы едем, иначе какого черта мы голосовали за это правительство?».