Жулики, добро пожаловать в Париж

Уф, прервем монолог рядового парижанина. Признаться, я завидую этой французской уверенности, что все будет так, как хочется. Я не могу мчаться ночью на огромной скорости сквозь дождь и туман, я старый человек, у меня советское воспитание. Я привык к тому, что где-то шоссе будет обязательно перекопано поперек — и ни заборчика, и ни одного опознавательного знака. Или оставят посреди дороги бульдозер с потушенными огнями. А француз ничего не боится, знай себе жмет на газ и выкуривает сигарету за сигаретой, цены на которые все время повышаются. И, как правило, благополучно доезжает…

Ладно, не будем рассказывать о страшных дорожных катастрофах, которые иногда случаются (50 машин врезаются одна в другую), у нас сегодня иная тема. В первое воскресенье этого года была чудовищная пробка в горах Верхней Савойи. За пять часов машины проезжали в среднем семнадцать километров, с наступлением темноты не продвигались ни на сантиметр. Пришлось автомобилистам искать приют в крестьянских домах и в школах, которые, спасибо полиции, приготовили для ночлега. Спрашивается: за что курортникам выпала такая каторга? Ведь все прекрасно так начиналось — пошел долгожданный снег! Но он почему-то падал не только на лыжные трассы в горах, но и на шоссе, и не только ночью, но и днем. Поэтому машины стали скользить, водители останавливались, надевали цепи на колеса, а снег все падал, и дорожной полиции пришлось перекрыть движение. То есть французы не предполагали, что в их воскресные планы вмешается стихия. Действительно, безобразие: за гостиницу заплачено, надо успеть к ужину — и вдруг стихия! Откуда она взялась?

Похоже на то, что француз, тем более горожанин, убежден: природных катаклизмов во Франции быть не может. Когда в Париже выпадает снег, настоящий снег, а не тот, что тает под колесами (на моей памяти такое случалось дважды), — город вымирает. Нет в столице Франции ни одной машины, которая бы посыпала мостовые песком, посыпают лишь солью. Мобилизуют армию, чтоб расчищать улицы от снега саперными лопатками. При виде такой картины любой российский дворник живот от хохота надорвет.

Хорошо, снег в Париже — действительно редкость. Но ведь дождичек-то бывает. Три года подряд французы жаловались на засуху — дескать, тяжелые последствия для сельского хозяйства, и снижается уровень подземных вод. А этой зимой полило. И как!

Мне вспоминается американская песенка, которую приводит Дос-Пассос в своей хронике: «дождь лил сорок дней и сорок ночей, опрокинулась в небе лейка. Лишь один человек пережил потоп — длинноногий Джек с перешейка». Конечно, во Франции не так трагично, уцелел не только длинноногий Джек, однако все реки, кроме Луары, вышли из берегов. Пострадали сотни городов, десятки тысяч домов. Например, маленькая речка Шаранта поднялась на шесть с половиной метров, и город Сент превратился в Венецию: затоплены первые этажи, жители нижних кварталов города разъезжают на лодках.

И что самое любопытное: наводнения во Франции не новость. Даже в засушливые годы мощные потоки воды, образовавшиеся после неожиданно сильных ливней, буквально смыли центральную улицу Нима и разрушили набережную и мосты в городе Везон-ля-Ромен. И были человеческие жертвы. И еще специалисты доказывают, что в 82-м году, когда все французские реки вышли из берегов, уровень воды был выше, чем в нынешнем, однако такого моря разливанного не наблюдалось.

Я ломаю голову, пытаясь припомнить: видел ли я что-нибудь подобное в Советском Союзе? Разумеется, заботливое советское правительство старалось не информировать население о катастрофах, и впечатляющие картинки по телевидению не показывали. Тем не менее, сейчас, во Франции, мне не надо слушать радио или смотреть телевизор. Достаточно выйти на берег Марны, около которой я живу, чтобы понять: топит! И когда я еду к своим дочерям в 15-й округ Парижа, мне приходится пробираться «огородами», ибо скоростные пути на набережной Сены закрыты — залиты водой. А в Москве такого не было, и за сорок лет моей советской жизни никто из знакомых мне о наводнениях не рассказывал. Хотя недавно я читал в российской прессе, что на Урале прорвало плотину и затопило город Серов. По моему разумению, раз прорвало плотину, то это, скорее, промышленная катастрофа: плохо построили, — а промышленными катастрофами Россию не удивишь. Но во Франции другое: покапало с неба в течение недели, и вдруг тысячи людей остались без крова, а это уж ни в какие ворота не лезет.

В чем же дело? Почему в нищей, неблагоустроенной России наводнения никому не мешают, а в современной модерновой Франции каждый паводок оборачивается стихийным бедствием? Звучит это странно, но именно неустроенность территории, традиционное бездорожье, грязь, спасают и спасали Россию. Вспомним, в этой грязи и бездорожье осенью сорок первого года застряли танки генерал-полковника Гудериана. А в современной модерновой Франции грязи нет, дороги идеальные, все что возможно, заасфальтировано, забетонировано. Поэтому дождевая вода не попадает и не всасывается в землю, а дружными потоками по гудронному покрытию сливается в реки. Оттого и реки стремительно вспухают. К тому же (и об этом теперь много пишут во французских газетах), в последние десять лет шла невиданная спекуляция земельными участками в прибрежных районах. Всем хочется жить у речки, чтоб пасти овечку. Понастроили домики, по весьма доступным ценам (почему цены такие низкие, новоселам не объясняли), на пустырях разместились предприятия, выросли большие магазины, с обширными заасфальтированными паркингами. Вполне возможно, что кого-то предупреждали: эти земли когда-то затапливались. Отмахивались: «Дескать, когда это было, при Луи Капете? А мы живем в век технического прогресса». Но, похоже, что когда разверзаются хляби небесные, прогресс только способствует…

Тем не менее, необходимо отметить, что французские службы, которым положено бороться со стихийными бедствиями, зря хлеб не едят. Очень эффективно действуют при наводнениях, лесных пожарах, снежных лавинах, специальные отряды жандармерии, армии, авиации, и в первую очередь, пожарники. И пожарникам помогают отряды добровольцев, то есть людей, прошедших профессиональную подготовку, но работающих в других областях. В случае беды, их не надо мобилизовывать, они сами прибегают в казармы, и в буквальном смысле этого слова, принимают огонь на себя.

Уверенность, что в трудный момент государство сразу придет на помощь, укрепляет национальное единство. Эту азбучную истину хорошо бы не забывать нынешним политикам России. Вот во Франции сколько веков тлеет корсиканский конфликт, страсти то утихают, то разгораются, и случается, что корсиканские автономисты и сепаратисты берутся за оружие. Крутые ребята, их все побаиваются. Однако стоит лишь вспыхнуть массовым лесным пожарам (почти каждое лето), или на остров обрушиваются чудовищные ливни (как прошлой осенью), то все корсиканские сепаратисты-автономисты забиваются, как тараканы, в щели, их не слышно и не видно. Почему? Потому что без поддержки с материка Корсика сгорит дотла или захлебнется в воде. И первое возмещение материальных убытков придет не от страховых компаний (от них когда еще дождешься!), а из Парижа, из специальных государственных фондов.

В общем, простите за парадокс, стихийные бедствия тоже можно считать в какой-то степени полезным фактором: они возвращают людей к реальной жизни. А иначе? Иначе останется та инфантильность мышления горожанина, оторванного от природы, с рассказа о которой я начал это письмо. В подтверждение — последний пример. Телевизионные журналисты берут интервью у офицера жандармерии. Он совершил подвиг, точнее, исполнил долг — спас целое семейство (отец, мать, двое детей), потерявшееся в горах в снежную бурю. Однако вид у героя ошарашенный. «Понимаете, — бормочет офицер, — они могли не знать, что в горах часто меняется погода, хотя мы предупреждали. Но на них были лишь летние рубашки, они полезли в Альпы в тапочках. В домашних тапочках!».

Сумасшедшее лето во Франции

Моя жена утверждает, что я сошел с ума. Наверно, она права. Я не работаю, очень мало читаю, о том, чтоб пойти к бабам, не может быть и речи, а с утра до ночи слушаю по радио и смотрю по телевизору все то, что касается погоды. Ихний прогноз погоды комментирую вслух, и звучит это примерно так: «Какие гады, какие суки! Врут как дышат! Ведь вчера обещали, что сегодня будет некоторое понижение температуры до плюс 35-ти, а сегодня дают 37, а ты посмотри на наш градусник — на нем уже 38!».

Тут еще надо знать, как на французском телевидении дают прогноз погоды. Это не сухая информация, это мизансцена одного актера. Если предсказывают дождь, то дама в черном чуть не плачет, как будто сообщает вам о смерти вашего близкого родственника. Но какой дождь? Кто последний раз его видел? Кто помнит, что это такое? Не только Франция, вся Европа задыхается от засухи. Выгорела даже трава. Фермеры сгоняют голодный скот с голых пастбищ в хлев и кормят их зимними запасами сена. Во многих городках ограничивают пользование водопроводной водой. И вот, в долгожданный момент прогноза погоды, когда взоры страждущих устремлены в телевизор, на экран врывается господин в белом или дама в ярко-красном и радостно вопят: «Солей! Солей! Солей! (то есть „солнце, солнце, солнце!“). Снимаю шляпу перед нашей метеослужбой, — продолжает верещать диктор (дикторша), — они предсказали хорошую погоду, и она стоит уже две недели, и будет стоять как минимум еще неделю. Посмотрите на карту Франции: сплошное солнце!

А какая температура! Сорок — в Лионе, сорок один — в Страсбурге. Между прочим, рекорд: в Страсбурге такой никогда не фиксировали. Правда, послезавтра погода немножечко испортится в Шербуре и Бресте, но это ненадолго, а так наш антициклон стоит молодцом и не сдает позиции!».

Поясняю, что по терминологии дикторов, «ухудшение погоды» означает — над Шербуром и Брестом появятся легкие облака, и температура упадет с 37 аж до 29 градусов. Ну не бляди ли? Разумеется, любой редактор имеет право меня поправить, но и я имею право высказать все, что я думаю о французских дикторах.

Из знойного Лос-Анджелеса звонит товарищ Половец. Я интересуюсь, как у него там с погодой. Половец отвечает: мол, у нас обычное жаркое лето, 28–30 градусов по вашему Цельсию.

— А наши 39 ты не хочешь? — с мстительным злорадством прерываю я Половца. — Причем, это в Париже, где во всем городе с трудом насчитаешь не больше пяти аппаратов «эр-кондишен».

— И у тебя тоже нет кондиционера? Как же вы еще живы? — удивляется Половец.

Потом жена мне замечает, что я совсем разучился разговаривать на другие темы, и может, Половец звонил из Лос-Анджелеса, чтоб поговорить о литературе или искусстве, а я ему все лишь про погоду талдычил. Мне становится стыдно. Я решаю исправиться и быть нормальным человеком. Звонит Аксенов из Биаррица. Я раскрываю рот… Дело в том, что я как раз читаю его «Кесарево свечение» одновременно по-русски и по-французски, и если сравнивать тексты… Словом, есть сказать что-то умное. Но Аксенов не дает мне вымолвить слова:

— Ты не можешь себе представить, что происходит! Вчера ни один листочек не шевельнулся, ни единый! Океан неподвижен как стекло. И это в Биаррице, где всегда сильные ветры и сильные волны! Майка (жена Аксенова — А.Г.) поехала с подругой в большой торговый центр, чтоб купить вентилятор, так сбежались все продавцы, показывали на нее пальцем, как на ненормальную, и ржали. Оказывается, в Биаррице уже месяц ни вентиляторов, ни кондиционеров днем с огнем не найдешь.

Я отвечаю, что в Париже то же самое, и в магазинах мне объяснили что к чему. Заводы, производящие вентиляторы и кондиционеры, в августе закрыты. Рабочие разъехались по летним отпускам. Правда, мне пообещали, что к январю эти товары появятся в продаже.

Аксенов горячится. Он мне рассказывает, что у них, в Америке, если б какой-то товар пользовался повышенным спросом, то завод бы не закрылся на август, а наоборот, работал бы в три смены, хозяин бы платил рабочим в этот период тройную зарплату, а сам за один месяц стал бы миллионером, и все были бы довольны. У вас, во Франции, никто денег не желает заработать, что ли?

Я отвечаю, что во Франции есть много желающих заработать деньги, и в этом августе на кондиционерах и вентиляторах можно было бы сделать не миллион, а миллиард, однако у нас, во Франции, есть профсоюз, который стоит на страже трудового законодательства, профсоюзу важнее всего, чтоб законодательство не нарушалось, а там все пусть горит синим пламенем!

И Франция горит. Франция горит уже три недели подряд. Горит Испания. Горит Португалия. Не только во Франции, в Испании и Португалии побиты все рекорды жары. И тем не менее, каждый уик-энд огромная масса народу, испытывая дикие неудобства, а то и мучения (жариться в раскаленной машине, в стокилометровой пробке — мало удовольствия), с малыми детьми, собаками и кошками, упорно рвется на юг, туда, где все горит, туда, где бьются все рекорды жары. Такая уж во Франции мода — отдыхать на берегах теплых морей.

Впрочем, справедливости ради, надо заметить, что этим летом в Европе негде спасаться от жары. В Швейцарии и Австрии тают ледники, в чинном Лондоне люди в костюмах бросаются в фонтаны, в Норвегии олени ищут тени в городах. На метеорологической карте Европы я нахожу единственное место, где сейчас всего лишь 19 и — немыслимое счастье — дождь: Москва. Пусть теперь кто-нибудь посмеет сказать что-нибудь плохое про столицу нашей Родины!

Но вообще, куда это все подевалось: влага, прохлада? По радио слышу информацию: в Сахаре сильнейшие ливневые дожди, паводок, есть человеческие жертвы. Ага, вот оно что! Сбылось гениальное предсказание Саши Галича, гады-физики все-таки раскрутили шарик наоборот!

…Идут дни, похожие друг на друга, как рулоны листового железа с прокатного стана, и вот уже на телевидении не так радостно вопят свое «Солей! Солей!». Дело в том, что становится известна статистика, которую во Франции, словно в добрых советских традициях, не спешат обнародовать. Не все производства замерли летом, есть отрасли, которые резко увеличили обороты, а в Париже за последний месяц перевыполнили план на 50 процентов!!! Где же вкалывают эти французские стахановцы? И почему об их трудовых подвигах не трубят по радио и телевидению? Передовики производства, перевыполняющие план, это похоронные агентства. Парижские старики мрут как мухи, и в моргах нет свободных мест. Естественно, встрепенулась оппозиция. Социалисты обвинили правительство в том, что оно не подготовилось к жаре. Министр здравоохранения бойко отбивается — дескать, с сегодняшнего дня из госпиталей удалили всех пациентов, у кого не срочная операция, и тем самым увеличили число койко-мест для стариков. Экологисты, в свою очередь, видят коварство правительства в том, что оно не уменьшает подачу электроэнергии для парижских нужд. Что же тут плохого? Плохо то, разъясняют экологисты невеждам, что атомные электростанции, работая в прежнем режиме, сбрасывают в реки перегретую воду — экологическая катастрофа, гибнет рыба! Рыбу экологистам жалко. Что касаемся людей — это не по их специальности. Вот такие политические игры… Да, последняя добрая весть: правительство открыло резервные залы моргов, предназначенные на случай войны и эпидемий. Bienvenue, дорогие парижане!

Юг Франции похож на лунный пейзаж: черные выгоревшие горы, и только у самого моря, к которому жмутся города и деревни, еще какая-то зелень. На этой границе отчаянно, круглосуточно сражаются пожарники, среди которых, по французской традиции, половина добровольцев. Не побоюсь высоких слов — восхищаюсь мужеством и стойкостью этих людей. Особенно стойкостью. Ведь не успевают они потушить участок леса, как назавтра он вспыхивает снова, одновременно и с разных мест. Доказано, что на 70 процентов это умышленные поджоги. Либеральное правительство Франции долго терпело и наконец, устами тогдашнего министра внутренних дел Саркози, заявило, что оно, правительство, будет беспощадно к пироманам. И действительно, одного пиромана уже осудили. Суровый приговор. Год тюрьмы. Условно.

…А я вспоминаю страницы истории Франции. Кажется, в начале 19-го века, на юге начались огромные пожары. Поймали двух пироманов — и тут же повесили. С тех пор на юге лет двадцать ничего не горело. В общем, есть над чем поразмыслить, хотя догадываюсь, что мой друг, Анатолий Приставкин, приглашавший меня на заседания Комиссии по помилованию, меня не поймет…

Да, вернемся к французским пожарным. Особенно трудно им достается на Корсике. Корсика пылает все лето. Корсика никогда не отличалась мягким климатом, но этим летом корсиканские националисты объявили Франции открытую войну. Поэтому там каждый день что-нибудь загорается или взрывается. На Корсику стянули пожарных со всех департаментов, но в какой-то момент создалась ситуация, когда из-за сильного ветра пожар в горах нельзя было остановить. Облака дыма мешали самолетам сбрасывать воду, а на земле не хватало ни воды, ни машин, ни людей. В это время на Корсике собрался международный Интернационал сепаратистов, то есть в гости приехали баски, ирландцы, «Красная армия освобождения Бретани» в полном составе (пять человек), ну и из других горячих точек, кажется, даже из Чечни. Так вот, обсуждают делегаты свои насущные вопросы, все это показывается по телевидению, а я думаю: «Неужели корсиканские революционеры не предпримут хоть какую-нибудь, чисто символическую акцию, ведь горит их родная земля? Ведь пожарные двое суток не спят, помочь бы им надо!». И верно, предприняли. Устроили в городе демонстрацию протеста против засилия на Корсике французских колонизаторов.

Увы, комментировать это я могу лишь словами, которые любой редактор решительно вычеркнет.

Их нравы

У нас, во Франции, еще никто не знал, что лето предстоит зловещее, что правительство ухлопает пятнадцать тысяч стариков, вернее, прохлопает ушами их смерть, загорая на приморских пляжах. Поэтому гордая, свободная и независимая французская пресса искала заранее занимательный сюжет, чтоб развлекать им разленившихся на отдыхе французов. И жутко обрадовалась, когда узнала, что две проститутки в Бордо подали жалобу на нескольких судейских чиновников и выборных лиц, обвиняя их в том, что десять лет тому назад они, судейские чиновники и выборные лица, устраивали садомазохистские вечера в Тулузе, с растлением малолетних, а две добродетельные проститутки там даже присутствовали, а теперь, через десять лет, у них совесть заговорила и решили рассказать правду.

Сюжет показался идеальным, и сразу влез в телевизионные новости и на первые страницы газет.

Знаете, во Франции много чего происходит, но крайне редко случается, чтоб было такое стопроцентное попадание.

Так вот, две проститутки из Бордо открыли журналистам буквально золотую жилу. Сюжет развивался в добрых французских традициях, а добрые французские традиции требуют, чтобы пресса защищала интересы униженных и оскорбленных, в данном случае, двух проституток, и отважно нападали на государственных чиновников, то есть власть имущих. Уточним правда, что «уотергейтов» во Франции не бывало и быть не может. На каком-то уровне верховные французские правители прессе не по зубам. Однако в данном случае обвинялись два следователя прокуратуры и бывший мэр Тулузы Доминик Бодис, — в общем, то самое среднее звено, которое можно кусать (цитирую Булгакова), «решительно никого не боясь».

Поначалу, как говорят игроки, «карта ложилась в масть». Проститутки заявили, что их напарницу по трудовым будням, которая все знала про садомазохистские вечера в Тулузе, удушил по заданию полиции знаменитый французский серийный убийца (я не хочу популяризировать преступников, поэтому вместо настоящего имени назовем его Живоглотом). Живоглота было найти легко, он как раз отбывал в тюрьме пожизненное заключение. Приготовились к тому, что Живоглот будет все отрицать, но Живоглот охотно подтвердил: да, конечно, задушил, как сейчас помню… И сославшись на то, что в камере ему сидеть дискомфортно, и он похудел на десять килограммов, потребовал, чтоб его перевели в тюремный госпиталь. Кто ж захочет потерять такого ценного свидетеля? Перевели. Потом, отъевшись на госпитальных харчах и отдохнув, Живоглот отказался от своего признания и стал нести околесицу, где все не совпадало — ни место, ни время. Но эту околесицу пресса тут же подхватывала, ибо околесица тоже ложилась в масть. Живоглот катил бочку на судейских, на полицию, на жандармов, — в общем, на всех чиновников, имеющих отношение к юстиции. Пресса почти забыла про бедных проституток, теперь дело называлось именем Живоглота, в теленовостях оно шло вторым номером. Приоритет теленовостей был такой: на первом месте — рост цен на салат или какая-нибудь страшная автокатастрофа, на втором — подробности по делу Живоглота, на десятом — война в Ираке.

Для справки: Живоглот мог спокойно признаться еще в десятке убийств, сколько б ни убил, больше пожизненного заключения он не получит. А пожизненное заключение во Франции длится 22 года, дальше держать человека в тюрьме считается негуманным.

Между тем, следствие продолжало искать в Тулузе следы преступлений. Ведь проститутки указывали, где, по каким адресам можно найти вещественные улики — фотографии, видеокассеты. Нигде ничего не нашли. Несмотря на шум и трескотню в прессе, дело явно захлебывалось. Спасли августовские отпуска, когда во Франции все останавливается, все дела откладываются, все, кто могут, уезжают к морю. Ну а потом разразилась страшная жара, тысячи смертей, короче, общественности было на что переключить внимание.

Но вот к середине сентября какие-то предварительные итоги подвели. И состоялась очная ставка бывшего мэра Тулузы Доминика Бодиса с проституткой Фанни, которая до этого в течение четырех месяцев твердила, что Доминик Бодис ее лично многократно насиловал садо-мазохистскими способами. На очной ставке девица Фанни сразу заявила, что с этим человеком (Домиником Бодисом) она не знакома и видит его впервые. Спрашивается, почему не начали с очной ставки, прежде чем огород городить? А потому что в демократической Франции существует сложная судебная процедура, смысл которой — оградить свидетеля от возможного давления со стороны администрации. В принципе, конечно, процедура — вещь полезная, но в данном случае получалось, что девица Фанни лепила, что ей в голову взбредет, без всяких доказательств. А доказывать приходилось Доминику Бодису — мол, в тот вечер, когда, по словам Фанни, я занимался с ней садо-махозизмом с Тулузе, я был в Париже, сидел в парламенте (вот фотография), а потом вел заседание Комиссии (вот протокол заседаний). Кстати, существует мнение, что Доминик Бодис был выбран мишенью и обвинен в разных садо-мазохистских пакостях не случайно. Ведь он председатель Парламентской комиссии, задача которой — препятствовать проникновению порнографии и завуалированной порнографической рекламы в средства массовой информации и, в первую очередь, на телевидение. То есть он мешал кому-то зарабатывать большие деньги, а раз мешал, — то получай в морду, мы из тебя и сделаем главного развратника!

Разумеется, свободная и объективная французская пресса не отказывала Доминику Бодису в праве защищаться, но чтоб не гасить интерес к интриге, делала это так: «Бывший мэр Тулузы, которого обвиняют (следовало подробное перечисление всех развратных действий), заявил, что в тот день быть в Тулузе не мог и показал билет на самолет. Но адвокат Живоглота считает, что билет легко можно подделать. В общем, месье-дам, понимайте, как знаете».

У меня было мало личных знакомств с французскими политиками. Сужу о них, как и все рядовые французы, по их словам и делам. Миттеран, конечно, был на голову выше всех, но врал, как дышал. И Ширак соврет, недорого возьмет. Доминик Бодис, по моим понятиям — может, и ошибочным, — один из немногих честных людей во французской политике. Бывший тележурналист, он долгое время был мэром Тулузы, и никто ему не мешал оставаться на этом посту до конца жизни. Более того, прочили место в большой политике. Но Доминик Бодис добровольно отказался от всех политических амбиций, он просто член парламента, и кажется, у него не все в порядке со здоровьем. После заявления девушки Фанни на очной ставке все французские масс-медиа отцепились от Доминика Бодиса, обещая, правда, еще много разных разоблачений, но уже с другими людьми. Однако на политической карьере Доминика Бодиса поставлен большой жирный крест. Думаю, теперь его не выберут даже церковным старостой. Помните, как в старом советском анекдоте, — то ли он украл, то ли у него украли, в общем, темный человек…

И еще: у этого развлекательного французского сюжета есть другие жертвы, кроме Доминика Бодиса. О них никто не пишет, никто не вспоминает. Я имею в виду родственников тех юных женщин, которых зверски убил Живоглот. Можно себе представить, что пережили и переживают эти люди. Не верю, что они простили французскому правосудию, что палача их детей не казнили. Вина Живоглота доказана, он сам все подробно расписал, нет места судебной ошибке. Ладно, согласимся, смертная казнь негуманна, но в ней есть хоть одна справедливость: об убийце забывают. А тут вдруг Живоглот опять всплывает на поверхность, мелькает по телевидению, красуется на журнальных обложках. Вторая жизнь, да еще какая громкая слава! О его преступлениях уже не упоминают, он выступает в качестве важного свидетеля. Того гляди, он войдет в историю Франции как доблестный борец с аморалкой и чиновничьей коррупцией.

Сбрендившие учителя

Школьное образование во Франции не то чтобы плохое, но оно обесценилось. Раньше ученик, кончивший лицей и получивший степень бакалавра, сразу становился кое-кем, то есть перед ним открывались определенные перспективы. После того, как в течение нескольких десятилетий Франция стремилась перевыполнить план по «баку» (так французы называют степень бакалавра, то есть российский аттестат зрелости), а лицеи развернули настоящее социалистическое соревнование, как в СССР, — у кого больший процент успешно сдавших экзамены, то теперь «бак» не дает ничего. Точнее, он лишь доказывает, что обладатель его — не полный идиот. Университетский диплом, особенно гуманитарный, за редчайшим исключением, тоже пустая бумажка, которая никак не гарантирует, что дипломник найдет работу. Настоящий диплом и настоящую гарантию на будущее дают лишь три высшие школы (я бы их назвал «академиями»), но туда с улицы не попадают. И потом, три нормальных учебных заведения на всю страну — не так уж густо.

Все понимают, что французская система среднего и высшего образования в кризисе. Все, и в первую очередь, учителя, требуют срочных реформ. Однако, как только правительство — причем, любое правительство, правое или левое — робко пытается приступить к реформам, как начинается мощное сопротивление школьных и университетских профсоюзов.

Не знаю, известно ли читателям о массовых манифестациях во Франции. Впрочем, наверно, никого уже в мире этим не удивишь. Сами французы день без забастовок или демонстраций, которые начисто блокируют движение городского транспорта, считают потерянным днем, в стране привыкли, что во время демонстраций происходят разные мелкие безобразия: ну, забросают полицию камнями, вывалят перед входом в префектуру гору капусты или картошки, подожгут грузовики с иностранными номерами, везущими импортное мясо, выльют в канаву итальянское вино, подавят тракторами ящики с испанскими персиками — француз лишь пожмет плечами. Но недавно вся Франция застыла в шоке перед телевизионной картинкой. И было от чего: ну, представьте себе, вы смотрите репортаж, как забастовщики-учителя, сгрудившись плотной толпой у школьных ворот, осыпают ударами полицию… Минуточку, перебьют меня, что ж тут особенного, драки с полицией во Франции — национальный спорт!? Продолжаю:…а полиция, образуя живой коридор, ограждает от яростных атак учителей… Кого? Министров? Капиталистов? Угнетателей рабочего класса? Нет, маленьких школьников, которые идут в школу сдавать экзамены!

Более абсурдной сцены трудно придумать.

Коротко, из-за чего весь сыр-бор разгорелся. В этот раз правительство, явно по недомыслию, решило проводить две реформы одновременно: пенсионную и учебно-образовательную. Обе реформы непопулярные, однако правительство полагалось на здравый смысл французов, ибо даже ежу понятно, что в нынешнем виде французская пенсионная система рухнет, то есть наши дети, уж не говоря о внуках, останутся без пенсии. И одна из необходимых мер для спасения пенсионного фонда — уравнять всех в правах. Кажется, что может быть проще в стране, которая гордится своими республиканскими традициями равенства и братства? Тем более, что Францию, наряду со многими ее европейскими соседями, можно по праву назвать страной победившего социализма.

Правда, благами социализма во Франции пользуются только определенные категории трудящихся, в основном, государственные служащие. Когда-то, путем классовых битв, они добились определенных привилегий, и расставаться с ними, то есть употребляя формулу Орвелла, перестать быть равнее других, они категорически не желают. Например, когда-то работа на железнодорожном транспорте была действительно очень тяжелой: машинист, кочегар, жаркая топка паровоза… И железнодорожники добились, что для них пенсия — в 55 лет. С тех пор много воды утекло. Нынче, при современной технике, водить электровоз гораздо проще, чем водить автомобиль по центру Парижа. Однако железнодорожники, включая кассиров и складских рабочих, усиленно бдят, и на каждое поползновение на их привилегии отвечают всеобщей забастовкой, парализующей страну.

Преподаватели государственных школ или университетов — тоже особая каста. Справедливости ради надо отметить, что пробиться туда довольно сложно. Существует конкурс и система отборочных экзаменов. Мой зять преподавал философию в частных школах. В течение дня он метался по разным концам большого Парижа, как серый волк, которого ноги кормят. Ведь сколько у него уроков, столько и заработаешь. Наконец он прошел конкурс и был зачислен в Управление государственных школ, то есть получил статус госслужащего. Теперь он преподает в лицеях, которые ближе к нему по месту жительства, работает в два раза меньше, чем в частной школе, а получает в два раза больше. К тому же никакая безработица ему не грозит, а в 57 с половиной лет светила полная пенсия. Вот этой привилегии — полной пенсии в 57 с половиной лет — правительство и задумало лишить учителей госсектора, дескать, пусть они проявят сознательность и будут получать пенсию, как и все остальные французы, после сорока лет рабочего стажа. Там много еще технических деталей, перечислять которые скучно, но для читателей, которые вдруг не поняли суть проблемы, спешу пояснить: речь идет не о том, что учитель, не набравший сорокалетнего стажа, вообще не сможет получать пенсии, а о том, что он не будет получать полную пенсию. То есть причина недовольства учителей, как, впрочем, и всех других острых социальных конфликтов Франции, — в потере нескольких сотен франков.

Ну, учителя и ответили, да так, что видавшие виды французы ахнули. Об одной сцене я уже рассказывал. Были и другие. Должен предупредить, что во Франции изначально должность министра просвещения считается должностью «козла отпущения». Стоит министру чуть высунуться с какой-нибудь инициативой, как учительские профсоюзы ему отрывают голову. Памятуя об этом, хитрый премьер-министр Раффарен назначил министром просвещения не профессионального политика, а университетского профессора, популярного во Франции философа, Люка Ферри. Однако фокус не прошел. Как только Люк Ферри заговорил о реформах, он моментально из социально-близкого превратился в классового врага. Более того, бастующие учителя проявили прямо-таки русскую удаль: скупили в магазинах новую книгу Люка Ферри и начали на демонстрациях и перед телекамерами втаптывать книги ногами в грязь.

Обычно учителя выводили на демонстрации своих учеников и их родителей, кто же захочет ссориться с учителем и нарваться на плохую отметку? Но в этот раз вышла промашка. Дело в том, что забастовка учителей грозит сорвать «бак», то есть насильно оставить на второй год целый выпуск лицеистов, десятки тысяч ни в чем не повинных учеников. Родительские комитеты, обычно сочувствующие учителям, забили тревогу.

Кажется, впервые в истории Франции прошло несколько демонстраций школьников, хоть и немногочисленных, но против забастовки учителей. А один паренек даже меня удивил, не испугался, выступил по телевидению и очень вежливо (признаюсь, мне бы не хватило воспитания, я бы крыл матом) вразумлял учителей. Дескать — чему вы нас учите? Вы должны нам показывать пример бескорыстия, прививать любовь к работе, а на самом деле стремитесь работать меньше, а получать больше! И потом, учителя, бросающие книги на мостовую…

Тут у него слов не хватило. Да и вообще, какие тут, к черту, слова! Я же, со своей стороны, хочу заметить, что в принципе, французские учителя — не звери, и далеко не все бастуют. Мой зять, например, приходит в лицей, даже когда там никого нет. А вдруг его ждет хоть один ученик, нельзя же подводить человека… И бесспорно, во французской школе — серьезные проблемы.

Политкорректность, всеобщее обязательное обучение привели к тому, что школа превратилась в отстойник для всякого рода хулиганов, которые сами не хотят учиться и мешают учиться другим. Кстати, в Америке давно столкнулись с этими проблемами, и недаром все, кто могут, отдают своих детей в частные школы. Однако гордым французам американский опыт — не указ, они хотят сами разбить себе в кровь носы. И разбивают. Дошло до того, что в школах ученики бьют учителей! Но главное, повторяю: французские учителя привыкли быть привилегированной частью общества. На обучение во Франции уходит большая часть госбюджета. Социалистические правительства откровенно делали ставку на учителей, как на свою социальную базу. Требования учителей (подчеркиваю: требования госсектора, на частные школы социалистам было наплевать) удовлетворялись в первую очередь.

А привычка жить при социализме так просто не проходит. Нам, людям из Советского Союза, это хорошо известно.

Может, я не объективен? Тоже зашорился на политике? Тогда приведу мнение одной учительницы, не забастовщицы, имя которой не запомнил, потому что услышал ее выступление в машине, по радио. Вот ее текст: «Один из доводов забастовщиков — мол, старым учителям, то есть учителям после 57-ми лет, трудно, неудобно, даже неприлично учить чему-нибудь молодежь. Соображают ли они, что говорят? Ведь это крушение цивилизации! Все человеческое общество испокон веков было построено на принципе, что старики передают свой опыт молодежи, учат их мудрости. В этом и заключается преемственность поколений».

Быть русским во Франции

Когда закрыли мой отдел на радио «Свобода», я, честно говоря, очень неуютно почувствовал себя в городе Париже. Как-то мы обсуждали мою ситуацию с моим парижским другом, и тот вдруг сказал: «Анатолий Тихонович, все просто — вам надо найти настоящего француза. Нет ли такого среди ваших знакомых?» — «Нет», — ответил я и засмеялся. А развеселило меня то, что мой парижский друг, Александр Яковлевич Полонский, сын литератора из первой эмиграции — Якова Полонского, настоящим французом себя не считал, хотя сам родился во Франции в 1925 году, окончил Сорбонну, вел собственное дело, говорил блестяще на трех языках — русском, французском, английском, имел квартиру в 16-м, самом престижном округе Парижа, плюс дачу на острове напротив Ля-Рошеля… Кажется, офранцузиться больше уж невозможно. Потом, благодаря старым связям, я все-таки нашел «настоящего француза», который мне в чем-то помог, — это был энергичный молодой функционер де-голлевской партии Ален Жюппе, ставший впоследствии премьер-министром Франции.

Я не знаю, с какого момента эмигранты в Штатах чувствуют себя настоящими американцами, — когда получают паспорт или когда покупают дом? Но если есть паспорт, дом, работа и солидный счет в банке, то вы точно стопроцентный американец, несмотря на то, что приехали в Штаты 10 лет тому назад и изъясняетесь на местной фене со славянским акцентом.

Прогрессивная, свободолюбивая Франция, в сущности, очень консервативная страна. Я получил французский паспорт в предельно короткий срок, но настоящим французом мне никогда не стать, что бы я ни совершил. Мне не превзойти знаменитого французского физика Марию Кюри, лауреата Нобелевской премии, открывшую атомную энергию. Французы ею очень гордятся. В Париже — институт ее имени, более того, на пятисот-франковой ассигнации были изображены портреты Марии Кюри и ее мужа, Пьера Кюри, — и тем не менее, французы не упускают случая помянуть, что Мария Кюри была родом из Польши. Полька. Ничего, конечно, страшного, милая женщина, у всех свои недостатки… Дягилев, Нижинский, Шагал, Цадкин принесли славу французской культуре, однако французы не забывают, что они — выходцы из России. Настоящие французы должны иметь корни во Франции, несколько поколений. Настоящий француз — тот, кто воспитан в национальных традициях. У настоящего француза множество родственников, и какой-нибудь его внучатый племянник работает в министерстве. Настоящий француз даже если живет на пособие по безработице, в дешевой муниципальной квартире, знает, что когда-нибудь ему в наследство достанется доходный виноградник или домик в провинции. А вот французы, родившиеся в Алжире, который официально был не колонией, а французской территорией, и вынужденные бежать оттуда после провозглашения Алжиром независимости, настоящими французами не считаются. До сих пор их полупрезрительно называют «пье нуар» — «черные ноги».

Многочисленная первая русская эмиграция, оказавшаяся во Франции не по своей воле, была «вещью в себе», особым замкнутым миром. Свои театры, свои газеты, издательства и журналы, свой лауреат Нобелевской премии — Иван Алексеевич Бунин. Первая эмиграция принципиально не просила французского гражданства и говорила по-русски. Но дети, второе поколение, прекрасно понимали, что им во Франции так жить нельзя. Чтобы сделать служебную карьеру или прочно встать на ноги в бизнесе, надо было отказаться от русских традиций и принять французские правила игры. Нелегкая задача: стать более правоверным французом, чем местные жители. Но тех, кто пошел по этому пути, в конце концов ждал успех. Самые яркие примеры — премьер-министр при Миттеране Пьер Береговуа (сын украинца Берегового), основательница французского «нового романа» Натали Саррот (Наталья Ильинична, родившаяся в Москве и приехавшая во Францию еще ребенком), киноактриса Марина Влади (Марина Владимировна Полякова), президент Французской Академии наук, историк Эллен Каррер д'Анкосс (армянка), многолетний ведущий TF-1, звезда журналистики Ив Мурузи (сын грузинских князей). И конечно, множество ученых, врачей, военных, инженеров, внесли свой посильный и незаметный вклад в благосостояние Франции. Хотя, почему — незаметный? В 12-м округе Парижа я неожиданно обнаружил улицу, носящую название Колонель Розанофф (окончание на два «ф»). Под названием прочел мемориальную табличку: «Полковник Николя Розанофф, герой-летчик, родился в 1922 году, погиб в 1951 году, при испытании новой модели самолета». Вот и думаю, откуда приехали во Францию родители Коли Розанова? Наверное, из Сенегала…

В то же время часть первой эмиграции делала все возможное, чтобы их дети остались русскими. До сих пор существуют молодежные объединения «Орлов», «Витязей», Российских христианских демократов, которые организуют специальные летние лагеря, где основным правилом является — говорить по-русски. Покойный Александр Яковлевич Полонский (Царство ему небесное!) всю жизнь собирал редкие русские книги, рукописи. В его коллекции были письма Пушкина и Гоголя. После перестройки его избрали членом Президиума Российского фонда культуры, возглавляемого академиком Лихачевым.

Первая эмиграция, благодаря созвездию громких имен, всегда была на виду. Гораздо менее известна трагическая судьба второй эмиграции. Эти люди, попавшие в немецкий плен, или вывезенные на работу в Германию, в 45-м году бежали во Францию от наступающей Красной армии. Они знали, что их ждет, если они будут репатриированы на Родину. В 45-46-м годах чекисты Берия хозяйничали в Париже, как у себя дома: выслеживали, арестовывали «шпионов и предателей». Вторая эмиграция, естественно, мечтала об одном: лечь на дно, сменить фамилию, незаметно раствориться во французских городах. И не случайно дети второй эмиграции вспомнили о том, что они — русские, когда «холодная война» пошла на спад и особенно, когда началась перестройка..

Как ни странно, третья эмиграция (во Франции элитарная, но малочисленная) заметного следа не оставила. Правда, постоянны выставки русских художников, а Борис Заборов оформляет спектакли в «Комеди франсез». Галич, Тарковский, Некрасов давно на русском кладбище в Сен-Женевьев де Буа, и туда совершают паломничество лишь туристы из России…

Волна «новых русских», накатившая сейчас на Париж, крайне разношерстна и пестра: кинорежиссеры, музыканты, долларовые миллионеры, бывшие кагебешники, ставшие директорами совместных предприятий, гуманитарии-романтики, влюбленные во французскую литературу и искусство, преуспевающие компьютерщики и женщины всех возрастов, ищущие любую работу… В 70-х годах сняли фильм «Испанки во Франции». Он рассказывал об испанках, приехавших в Париж искать счастье и нашедших… место прислуги. Впору снимать фильм «Русские женщины в Париже», и его героинями будут не топ-модели или актрисы (такие тоже имеются), а домработницы.

Кандидаты наук воспитывают детей, искусствоведы моют посуду, и их ценят в семьях за честность и трудолюбие. Однако, граждане, сколько приехало авантюристок! Мне возразят — авантюристки были всегда. Правильно. И все-таки… Я знаю даму, которая регулярно и целеустремленно объезжала русские старческие дома, пока не уговорила девяностолетнего сенильного господина на ней жениться. Господин женился и умер, дама успела заиметь французский паспорт и судится с наследниками. Вторая дама, симпатичная молодка, начинала с уборки квартир. Заслужила хорошие рекомендации. Но тут она себе сказала: «Хватит чистить чужие сортиры!». Старушку, у которой она жила как компаньонка, она тихо и регулярно обворовывала. По инерции хорошие рекомендации еще действовали, поэтому «новый русский», купивший апартаменты на авеню Фош, нанял ее в домработницы. Дела позвали миллионера в Россию, дама осталась в апартаментах поддерживать порядок и чистоту. Не так уж хлопотно, учитывая щедрую зарплату. Дама завела любовника, который срочно перебрался на авеню Фош. Любовник твердил: «Скоро и мы будем миллионерами, дай только раскручусь!». Говорил по хозяйскому телефону со всем миром, рассылал факсы, устраивал шумные оргии, от которых чинные соседи по авеню всполошились и вызвали хозяина из Москвы. Хозяин прилетел, домработницу не нашел, зато нашел телефонные счета, от которых пришел в ужас. Миллионер оказался крутым парнем, разыскал в Париже даму с ее компаньоном, нагрянул к ним домой. Произошла безобразная драка, миллионера оглушили сковородкой, дама с компаньоном исчезли.

Извечная мечта эмигрантов, ослепленных блеском города, — покорить Париж! Но так Париж не покоряют.

Как делать деньги

«Наконец-то, — облегченно вздохнет читатель, — наконец-то услышу что-то дельное, а не ваши французские глупости».

Услышите. Однако наберитесь терпения. Сначала, так сказать, технические подробности. Четыре раза в неделю Франция играет в терсе и картэ. Выбирается одна скачка или заезд, где надо угадать трех лошадей, пришедших первыми (терсе) или четырех первых (картэ). Присутствовать на ипподроме совсем необязательно, ставки делаются в специальных кафе в любом городке. Если вы угадали, то на следующий день в том же кафе получаете свой выигрыш. Допустим, в билетике вы обозначили на первом месте — шестой номер, на втором — тринадцатый, на третьем — пятнадцатый. Если лошади так и пришли, то вы выиграли терсе «в порядке». Если на первом месте — 13-й, а потом уже 15-й и 6-й, то вы выиграли просто терсе. То же самое и в картэ. Но сумма выигрыша в терсе и картэ «в порядке» во много раз больше просто терсе и картэ. Одна комбинация в терсе стоит 6 франков, в картэ — 8. Публика, в основном, черпает информацию из газеты «Пари-Тюрф», в которой подробно изучаются шансы каждой лошади.

Теперь я пересказываю содержание рекламной брошюры. Ее авторы утверждают, что на мощных компьютерах просчитали результаты всех картэ и терсе за последние пять лет и нашли свой метод игры. Этот метод вам гарантирует, что с начальным капиталом в три тысячи франков (примерно 450 евро) вы через девять месяцев выиграете чистыми 600 тысяч франков — то есть умножите свой капитал в 200 раз. Игра по этому методу в картэ дает еще более сногсшибательные результаты. Но картэ я не буду трогать, чтобы не утомлять читателя.

В брошюре приводится масса статистических данных, она пестрит таблицами и графиками. Главное — не пропускать ни одного терсе. Вам не обещают немедленного успеха. Согласно статистике, вы можете иногда выиграть только на девятый раз, но выиграете терсе «в порядке», и выигрыш с лихвой покроет все ваши предыдущие затраты. Авторы рассматривают самые худшие варианты. Из статистики выбрасываются результаты «сумасшедших» терсе (когда приходят «темные» лошади), и как ни крути, 600 тысяч франков (91 с половиной тысяча евро!) — у вас в кармане. Повторяю, это при минимальных ставках. Люди азартные и состоятельные могут их удвоить и утроить, и тогда с неба сыпятся миллионы. Подставляйте наволочки! Минуточку, прежде чем подставлять наволочки, надо узнать сущность стратегии. Нет ничего проще. Вышлите по указанному адресу чек на 2600 франков (400 евро) — для тех, кто пошлет чек в первые две недели, скидка на 30 процентов, — и вы получите по почте детальные указания, как вести игру. Учтите однако, чудодейственная система тиражирована лишь в ста экземплярах. Не сообщайте ее тайны своим знакомым, иначе она обесценится. Торопитесь!

Подсчитаем. Продав сто экземпляров, авторы системы заработают как минимум 180 тысяч франков. А если желающих оказалось больше? Если спрос превысит несколько тысяч? Неужели кому-то откажут? Поди проверь! Подсчитаем… Впрочем, нет смысла считать чужие деньги. Надеюсь, вам уже ясно, как сочинять рекламную брошюру? Приспособьте ее к местным условиям и действуйте.

А вы думали, я вас приглашаю играть? Фу, игра все-таки риск.

Несколько необходимых советов. Не промахнитесь с ценой. Моего товарища, которому прислали эту рекламу, остановила именно цена. Он профессионал. Сначала загорелся, потом поморщился: «Слишком дешево предлагают, несерьезно». Предыдущую систему он купил за девять тысяч. Она подсказывала, как угадать двух первых лошадей (тоже неплохо). Берется один из фаворитов и связывается с 8-й, 9-й, 12-й и 14-й лошадью, то есть с теми, кто стоит на соответствующем месте, по мнению специалистов газеты «Пари-Тюрф». Связывать с теми, кто занимает первые строчки этой таблицы — бессмысленно: фавориты все вместе никогда не приходят, а если приходят — выигрыш мизерный. Когда вы будете составлять свою систему, цифры можно брать с потолка, по вдохновению. Важно хорошо их аргументировать (компьютер просчитал результаты скачек в Калифорнии за 10 лет). По теории вероятности, такие комбинации обязательно выпадут, и может, не однажды. Дай Бог успеха вашей клиентуре! Еще одна деталь из опыта французских благодетелей: свои конторы они, как правило, располагают в Бельгии. Имей они адрес во Франции, то, пожалуй, схлопочут по морде от огорченных проигрышем игроков. А до Бельгии пока доберутся, пыл остынет. Поэтому лучше зарегистрировать адрес вашего предприятия в Неваде или Орегоне. Отлично действуют на психологию сомневающихся иронические фразы, типа: «Не верите моему методу? — что ж, заполняйте карточки Лото». Человек почувствует себя уничтоженным, ведь известно, что Лото — прибежище для идиотов. В Лото системы не существует, вернее, существует — моя, но она очень дорога и срабатывает крайне редко. Я, как человек честный, ее никому не предлагаю…

Чтобы читатели не заподозрили меня в черной зависти к удачливым авторам рекламируемых систем, расскажу эпизод из своей боевой биографии. Итак, мой товарищ (о нем я уже упоминал) компьютерщик, профессиональный игрок в казино, решил переключиться на бега и скачки. Приобрел систему, ту самую, за девять тысяч, и начал регулярно «сливать», то есть опускаться все глубже в пучину проигрыша. Пригласил меня в помощь, я долго отказывался, но — товарищ в беде. Накануне очередного забега в терсе на Венсеннском ипподроме, мы с ним внимательно проштудировали «Пари-Тюрф». Прежде всего, согласно системе, из нескольких фаворитов выбрали нашего. Я сказал, что наездник прекрасный, проиграть не должен. Договорились, что ставки сделаем не в кафе, а прямо на ипподроме — я поеду в Венсенн, посмотрю разминку и из предлагаемых системой лошадей (8-й, 9-й, 12-й и 14-й) свяжу нашего фаворита с той, которая мне понравится. Вариант получался стопроцентным, на жаргоне московского ипподрома — «сымай штаны, ставь все!». Естественно, мы приготовили крупную сумму — товарищу надо отыграться. Увы, заезд выдался очень сложным, я в нем толком не разобрался, связал со всеми четырьмя лошадьми, но ни одна из них не пришла. Вечером звоню товарищу, докладываю, а он оказывается, все знает (наблюдал заезд по телевизору), и успокаивает меня — дескать, ничего, в жизни все бывает. Обидно, конечно, наш фаворит полдистанции вел забег… Я говорю: «Нашего фаворита я не играл, вязал от другой лошади». В трубке пауза, потом крик: «Как же так, ведь мы его выбрали, ты нарушил условия системы!». Чуть было не поссорились с товарищем. Но я объяснил: угадать лошадь, которая выиграет, крайне трудно, однако понять, какая лошадь не едет, в моих силах. По разминке я увидел, что наш любимый наездник не собирается выигрывать. Да, он поехал, но лошадь заскакала, ибо он ее не «работал».

Спрашивается: как компьютер способен предсказать, что решит наездник за час до забега?

И опять же, меня могут упрекнуть — мол, я человек отсталый, совершенно не разбираюсь в новейшей технологии, компьютеры — они умные, предвидят и просчитывают все. Согласен, в компьютерах я — ни ухом, ни рылом, они для меня за семью печатями. Но я исхожу из простой житейской истины: если кто-то и нашел чудесный способ выигрывать, то он сам им будет пользоваться, ни с кем не поделится. Зачем продавать золотую рыбку? Греби деньги лопатой! Обладай я таким волшебным ключиком, я бы сначала обеспечил всех родных и близких, а потом, когда уже не знал бы, куда девать деньги, посылал бы их в Лос-Анджелес…

Беды Франции

Нам, французам, очень плохо. Судя по всем метеопрогнозам, на нас надвигается засуха. Луара обмелела, форель не разводится, скоро запретят поливать лужайки и мыть машины. Легко угадать последствия засухи: прилавки наших супермаркетов заполнятся дешевыми фруктами и овощами из Италии, Испании и Северной Африки. Поэтому мы вынуждены устраивать пикеты на дорогах, останавливать рефрижераторы с заграничными номерами, выбрасывать на шоссе импортную клубнику, давить тракторами вражеские помидоры. Ладно, решили мы, сменим правительство. Сменили. Пошли дожди. Хлеборобы с облегчением вздохнули, зато приуныли виноградари. Если и дальше будет лить, полетит к черту туристский сезон, а главное, придется опять тормозить заграничные цистерны с вином и орошать в канавах наших экологически чистых лягушек «Кьянти» и «Мадерой». Погода во Франции жуткая, нет стабильности, как, например, в Гренландии или Сахаре, поэтому ежегодно какая-нибудь категория аграриев получает компенсацию от Европейского Союза.

Гораздо хуже природных катаклизмов — безработица. Во Франции — это национальная катастрофа. Страшнее всего, что с безработицей смирились, не проявляют инициативы, ибо никто уже не знает, что выгоднее: искать работу с маленькой зарплатой, СМИГом (кто ж нам сразу даст большую!), или сидеть на различных социальных пособиях. Зато мы бьем все европейские рекорды по ценам на бензин. Из той суммы, что мы платим на бензоколонках, государство забирает себе в карман 84 процента. Во Франции литр бензина дороже литра столового вина. Ездить на машинах стало невозможно. В том смысле, что колоссальные пробки в городе и на автострадах. В Париже из-за загрязнения воздуха в безветренные дни ввели альтернативное движение: сегодня разрешается рулить автомобилям с четными номерами, завтра — с нечетными.

Дефицит кассы нашего социального страхования превосходит государственный бюджет. Что же придумали министерские бюрократы для излечения «хронического больного»? А вот что. Раньше придешь к врачу — и он вам выписывает лекарства, словно стреляет из автомата, веером от пуза, и мы из аптеки волокли медикаменты сумками. Потом, правда, ненужные и просроченные сдавали в помощь развивающимся странам. Теперь врач тоже выписывает, однако не так охотно, и иногда, придира, спрашивает: «Может, пять микстур от кашля достаточно?». И раньше социальное страхование нам компенсировало 70 процентов медицинских расходов, а нынче лишь 65. А некоторым ловкачам, эмигрантам и неимущим, компенсируют все 100! Где же справедливость? Бордель, а не страна…

Государство бездушными лапами схватило за горло своих граждан. Почти половина французов платят налоги! На полтора процента увеличились вычеты из наших зарплат на социальное страхование. Зато предприниматели отчисляют в наш пенсионный фонд на 0,2 % меньше. Но мы, конечно, боремся за наши права, бастуем. Чтоб забастовка была эффектной, мы парализуем железнодорожный и воздушный транспорт накануне школьных, праздничных и летних каникул. Поэтому только соберешься приятно провести время с детьми на Корсике, на Майорке или на Канарских островах, приезжаешь с чемоданами в аэропорт, глядь — самолеты не летают. Когда полетят — неизвестно. Торчишь в аэропорту, дети плачут, а еще говорят, мы живем в цивилизованном мире! Жаль, что под влиянием левых интеллектуалов во Франции отменили смертную казнь. Гильотину надо было бы сохранить для машинистов электропоездов и пилотов гражданской авиации. Разумеется, мы улетим или уедем в понедельник, но теряется каникулярный день, оплаченный в пансионе или гостинице.

Просто не знаешь, откуда ждать подвоха! На некоторых океанских пляжах в Бретани запрещают выкапывать ракушки: дескать, нарушается экологическое равновесие. Мало того, новая напасть: вот уже несколько лет подряд в летнюю жару в устрицах заводятся какие-то микробы, в этот период устрицы непригодны для пищи, они исчезают даже из ресторанного меню…

А я, француз с двадцатилетним стажем, все время думаю: когда же будет так же плохо и на моей родине?

Вместо эпилога

6 мая 2007 года Франция выбрала новым президентом Николя Саркози. Явка на избирательные участки была рекордной — 84 %. Теперь появилась надежда, что новый президент наконец-то наведет порядок в стране. Уточняем: надежда появилась у иностранцев. Что касается французов, то они хоть и голосовали за Саркози (53 %), но скептически усмехаются. Порядок обещал навести на прошлых выборах Ширак. Ну и что? Порядок обещала навести даже кандидат левых, Сеголен Руаяль. Она заявила, что несовершеннолетних рецидивистов надо отправлять — нет, конечно, не в тюрьмы, а на перевоспитание в военные лагеря. Социалисты и коммунисты сначала недоуменно крякнули, а потом заткнулись. Им известны правила игры: кандидаты на вакансию президента обещают все что угодно, и всем.

Я во Франции чувствую себя полуиностранцем, поэтому у меня теплится слабая надежда, что Саркози попытается хоть что-нибудь сделать для наведения порядка, однако поневоле вспоминается старый советский анекдот про слона в зоопарке: «Он-то съест, да кто ему даст?»

7 мая я смотрел по 15-й программе прямой репортаж из «горячего пригорода». Местная молодежь комментировала итоги выборов соответствующим образом. Жуткое уголовное рыло (угадайте, какого цвета?) вещало в телеобъектив: «Мы французам дали полную свободу. Они могли выбрать даже женщину. Но французы выбрали Сарко. Тем самым они объявили нам войну. Теперь мы им покажем!» Молодой человек, изрыгавший угрозы Франции, даже не замотал шарфом свое красивое личико. Он ничего не боялся. А ведь полиция, по крупному телевизионному плану, могла бы установить личность храбреца и проверить, что за месьё. Если это примерный товарищ, член общества защиты животных и усердно вкалывает на производстве — не извольте беспокоиться, во Франции свобода слова. Но я убежден, что этот оратор ни дня не работал и не хочет работать, зато у него 50 приводов в полицию и три тюремных срока: за воровство, уличные драки и торговлю наркотиками. Тогда кажется логичным такого господина вежливо взять под руки, купить ему за казенный счет билет на самолет и отправить в его родную Африку. Ну раз ему не нравится Франция, раз он угрожает французам, пусть наслаждается африканскими прелестями!

Кажется логичным, но нельзя. Представляете себе, какой подымется вопль во французской прессе: «Полицейский произвол! Нарушение прав человека!» Дело в том, что этот милый юноша — из второго поколения африканских иммигрантов. Он родился во Франции, и по закону он обладатель французского паспорта. Сам он не считает себя французом и явно ненавидит Францию, но это его личные проблемы. Хочет он того или нет, но он часть французского общества, и таких в современной Франции — десятки, сотни тысяч. И левые их прекрасно используют. Как только Саркози попытается провести в жизнь обещанные им реформы и наступить на хвост профсоюзам — коммунисты и социалисты пригласят на демонстрации протеста «народные массы» из «горячих пригородов», и те с неподдельным энтузиазмом будут бить витрины магазинов, поджигать машины и драться с полицией!