Повести о Максимове

— Странно. Трофимов утверждает, будто это — ваше единоличное решение.

— Никак нет. Его решение, — признался Зайцев, а самого передернуло: «Как же я мог довериться такому?..» Он вспомнил уговоры Трофимова и подумал тогда, что отвечать вдвоем — это не то что одному: половина вины снимается.

— Разрешите? — слабым голосом попросил Максимов. Зайцев встрепенулся: «Сейчас добьет!»

Максимов поправил бинты, сползающие на лоб.

— Я позволю высказать свое личное мнение. Ваше дело — посчитаться с ним или нет. Только мне кажется — нельзя капитана третьего ранга Зайцева обвинять в трусости. Он боевой офицер, недавно участвовал в проводке кораблей из Америки, и такого с ним не случалось. Быть может, если подходить формально, получается, что он виноват.

— Не формально, а по закону, — вставил прокурор.

— Ну что ж! — продолжал Максимов. — Закон тоже можно толковать по-разному. Я много думал, и для меня эта история предстает в несколько ином свете. Зайцев увидел гибель двух кораблей. Решил, что здесь минное поле, и вместо преследования немецких лодок, атаки их глубинными бомбами устремился на спасение транспорта. Стало быть, он неправильно оценил обстановку и потому принял неверное решение. Ошибка — всегда ошибка, а трусость — нечто другое.

Зайцев в упор смотрел на Максимова. Ему казалось, что все это происходит во сне. Он никак не думал, что найдется человек, способный хоть слово сказать в его защиту. И уж совсем не ожидал, что таким человеком окажется не кто иной, как Максимов. Все остальные офицеры тоже были в замешательстве, вопросительно смотрели на контр-адмирала Назарова. Он поднялся и поспешил внести ясность:

— Мы все обсудили, выслушали разные мнения. Доложим командующему флотом. Товарищи офицеры, можете быть свободны! И вы тоже, капитан третьего ранга, — добавил он, безразлично взглянув на Зайцева.

Прокурор, ни на кого не обращая внимания, собирал свои бумаги, уставы, наставления и длинными костлявыми руками складывал их в портфель. Все поднялись и один за другим вышли в приемную. Последним покинул кабинет Зайцев.

Командир базы задержал Максимова, должно быть собирался с ним поговорить отдельно. Раздался телефонный звонок. Назаров снял трубку, и лицо его приняло необыкновенно серьезное выражение.

— Да, сейчас буду! — бросил он, на ходу обращаясь к Максимову: — Меня вызывают к оперативному.

Вернулся он примерно через час и увидел: Максимов держится за виски.

— Что с вами?

— Голову разрывает на части.

— Я вызову сейчас начальника санслужбы. Назаров протянул руку к телефонной трубке. Максимов остановил его:

— Ничего, пройдет.

— Напрасно вы так думаете. Ранение в голову...

— Разрешите узнать, что у вас случилось, товарищ контр-адмирал? — стараясь бодриться, спросил Максимов.

— Наши предположения полностью подтвердились. Вот радио батареи мыса Желания. Немецкая подводная лодка всплыла и обстреливает мыс. К счастью, люди! живы-здоровы. Разнесло склад с продовольствием... Ответить не могут: нет снарядов... Командир батареи слезно просит выслать самолеты или корабли, найти и добить эту проклятую лодку и срочно забросить боеприпасы и продовольствие.

— Какая чертовщина! — с досадой произнес Максимов.

— А у меня пиковое положение, — командир базы развел руками. — В моем подчинении ни самолетов, ни кораблей... — И вдруг он сделал паузу. Максимов ощутил на себе его пристальный взгляд. — Слушайте, товарищ Максимов, а не можете ли вы что-нибудь предложить? — почти взмолился он.

— Я бы рад. Да ведь один тральщик поврежден, дизель сдвинулся с места, ремонт дней на пять-шесть, а там небось лед. Вот разве тральщик Зайцева.

— Зайцев отстранен от командования.

Максимов зажмурился то ли от этих слов, то ли от головной боли, помедлил и с трудом выдавил из себя:

— А может быть, не стоит этого делать? Назаров ухмыльнулся:

— Я слушал сегодня вашу речь и думал: человек родился адвокатом. Я понимаю вас, дорогой товарищ. Зайцев — ваш подчиненный, вы служили с ним до войны. Но разве можно в угоду старой дружбе приносить наши общие интересы?

— Вы ошибаетесь, товарищ контр-адмирал. Сильно ошибаетесь, — с горечью произнес Максимов. — Мы совсем не друзья. Больше того, мы чужие люди. Только хочется быть объективным. Наказать человека никогда не поздно. Придем в базу, доложим Военному совету. И там будет принято решение, а пока предлагаю вернуть его на корабль и поручить вот это самое задание.

Назаров несколько минут размышлял, откинулся на спинку кресла и курил, потом решительно поднялся и объявил:

— Ну что ж, быть по сему. Пошлем Зайцева. Пусть искупает свою вину. Но что с вами?

Максимов медленно оседал на пол. Контр-адмирал кинулся к телефону.

9

Зайцев появился неожиданно. Было это после отбоя, когда корабль, пирс и все окружающие постройки утонули в темноте, сквозь которую мерцал, раскачиваясь на гафеле, один-единственный синий огонек. Матрос, стоявший у трапа, кутался в густую овчину полушубка.

Зайцев вырвался из мрака и оказался возле самого трапа. Матрос увидел неясную фигуру в снегу и хотел было крикнуть: «Стой, кто идет?» Но не успел и рта раскрыть, как услышал знакомый голос;

— Смотри, как бы тебя не замело! Матрос пробормотал сквозь зубы:

— Не заметет. Привычны.

Зайцев шагал по палубе с чемоданом. На пути перед ним выросла фигура Трофимова.

— Здравия желаю, товарищ командир!

— Здравствуйте! — Зайцев, не останавливаясь, пошел дальше. Трофимов едва поспевал за ним.

У самой двери в каюту Трофимов смущенно спросил!

— Как у вас там, товарищ командир? Обошлось?

— Обошлось! — бросил Зайцев и перед самым носом Трофимова бесцеремонно захлопнул дверь.

В каюте Зайцев поставил чемодан, снял пальто и подошел к зеркалу. На нем тонким слоем лежала пыль, мыль была и на столе, я на чернильном приборе.

«Хозяин жив, а в доме мертвечиной пахнет, — подумал он. — Ушел на два дня, и уже забыли. Каюту не убирают, решили: конченый человек. Все в жизни так: пока ты на глазах прыгаешь и все у тебя в порядке, тебе и почести, и внимание, А случись беда, все разбегутся».

Он медленно снял галстук, разделся, а мысль, как ниточка, тянулась и тянулась в одном направлении: «Каждый, попав в мое положение, бывает одинок. Жизнь устроена так, что никто за тебя не заступится. Каждый боится пострадать, бежит, как от огня, делает вид: моя хата с краю, ничего не знаю. Это только слова, что все люди должны друг другу. Слова подлые и лицемерные. Никто себя не считает в долгу перед другими людьми, и никто друг друга не выручает. Еще отец говорил: «В мире действуют суровые законы...» А что такое Максимов? Не волк ли, прикинувшийся овечкой? Видите ли, ей защищает меня. Разыграл из себя благородного рыцаря. Надо быть круглым дураком, чтобы не понять его тактический маневр: вызволить из одной беды и послать на другую».

Заложив руки в карманы, Зайцев ходил и ходил по каюте, мысленно рисуя в своем воображении дальний опасный поход, выпавший на его долю, и он уже видел глазок перископа, который, вероятно, будет преследовать его на, всем пути. Раньше, бывало, заметил следы торпеды — уклонился и пошел в атаку глубинными бомбами. Потопишь или нет — другой вопрос, а страху на них нагонишь. Теперь акустическая торпеда! От нее никуда не денешься. Даже в темноте придет на шум винтов, и, как бы ты искусно ни маневрировал, все равно конец. Он сел в кресло, пальцы нервно сжали карандаш, отбивая дробь по столу. Зайцев не понимал, что с ним происходит.

Расшнуровав ботинки и сняв брюки, он вытянулся на койке. Он напрягал весь свой разум, чтобы ответить себе на вопрос: почему так поступил Максимов? Конечно, не из благих побуждений, а по старой злобе. Неприятно было ворошить прошлое, вспоминать инспекцию, разговоры с Трофимовым и прочее. А вместе с тем оттуда все тянется. «Что я, собственно, сделал ему плохого? Выводы инспекции! Так и без меня бы их написали.

Эх, напрасно пошел к нему служить! Бежать бы как черту от ладана. А теперь весь в его власти, что захочет, то и сделает... Большей кары, пожалуй, и не придумаешь, чем этот поход. Наверное, решил, что не вернусь. Ну, это мы еще посмотрим».

И опять Зайцев подумал о том вечере, когда случилась катастрофа и погибли корабли, а он принял решение свернуть с курса и идти в ближайшую базу. Кого в этом винить? Трофимова? Он подсказал. И тоже, возможно, не без задней мысли. У командира всегда должно быть свое мнение, своя твердая позиция. Если ты рохля, другим в рот смотришь и ждешь подсказки — грош тебе цена! Ты не заслуживаешь уважения. Тебе нельзя доверять корабль и человеческие жизни, потому что в минуту, когда нужно будет принять решение, ты засомневаешься в самом себе и погубишь задуманное дело. Только теперь нелегкой ценой приходил Зайцев к пониманию этой, быть может и несложной, житейской истины.

Из головы не выходила мысль: зачем Трофимов подсказал решение уйти — по незнанию обстановки или со злым умыслом?