Повести о Максимове

* * *

Утро не принесло Зайцеву облегчения.

В каюту явился инженер-механик, протянул руку и со свойственной ему доброжелательностью поздравил командира с возвращением.

— Спасибо, — глухо отозвался Зайцев, подумав: «Нужны мне твои поздравления, как бабочке зонтик!»

— Неприятности. Оно и понятно. — Анисимов развел руками. — Ведь мы могли атаковать их глубинными бомбами, если не потопить, то как следует шугануть немцев, а тем временем оказать помощь нашим товарищам.

— Кто же знал, что там была лодка? Ведь не я один. Трофимов тоже принял их за мины.

— Ну что Трофимов! Ему не отвечать. Он скользкий, как налим. Сегодня скажет одно, завтра другое.

Зайцев пристально посмотрел в глаза Анисимову и подумал: пожалуй, правда...

Анисимов осведомился насчет здоровья комдива.

— Как будто ранен в голову. В госпиталь положили. Анисимов с сожалением покачал головой:

— Теперь какие планы, товарищ командир?

— Задание есть. Пойдем к мысу Желания. Там немецкая лодка орудует, обстреляла и сожгла продовольственный склад. Мы должны доставить продовольствие и боеприпасы...

— Ледокол дадут? Или как?

— Какой ледокол?! Откуда он возьмется? У базы плавсредства — катера да баркасы. А вы ледокол захотели! Сами будем пробиваться.

— Как можно самим, ведь там плавучие льды!

— И все же будем пробиваться.

Анисимов знал, как трудно и опасно плавать в эту пору на Крайнем Севере. Чем ближе к полюсу, тем больше туманов, толще и плотнее льды. Однако нельзя было не понять Зайцева: у него нет выбора, он не может возражать, в его положении человек хоть в пасть льву полезет.

Анисимов попросил разрешения выйти и направился к двери. Зайцев тоже вышел на палубу. Их сразу окружили матросы, послышались вопросы, и все об одном и том же: что с комдивом? Зайцев нехотя отвечал и негодуя думал: «Будь я на месте Максимова, им было бы наплевать, жив я или богу душу отдал».

Шувалов стоял в стороне, стараясь не попадаться Зайцеву на глаза. И все же Зайцев заметил его хмурое лицо, насупленные брови и спросил:

— Ну как, Шувалов, были в гостях у полярников?

— Был, — холодно ответил старшина и тут же добавил: — Товарищ командир, разрешите проведать комдива!

— Проведать комдива? — удивленно повторил Зайцев и не смекнул сразу, что ответить, а тем временем матросы загудели:

— Разрешите, товарищ командир.

Зайцев понял: откажешь — значит навлечешь недовольство команды. Сейчас это ни к чему.

— Ну что ж, пока будем Грузиться, сбегайте. Госпиталь недалеко от штаба базы. — Он махнул рукой в сторону.

Шувалов очутился возле барака, сколоченного из теса. Автоматчик, дежуривший у входа, подозрительно осмотрел его с головы до ног. Если бы не звездочка на шапке-ушанке, то его, в куртке на меху, стеганых ватных брюках и валенках, вполне можно было бы принять за колхозного тракториста.

— Чего тебе? — сурово спросил часовой.

— Командир корабля послал проведать нашего комдива.

Часовой нажал кнопку звонка. Явился дежурный врач, проверил документы Шувалова и сказал, что капитан второго ранга Максимов в тяжелом состоянии. С ним нельзя разговаривать. У него опасное ранение в голову.

— Я знаю. Мне только на минутку, — умоляющим голосом проговорил Шувалов. — Мы в море уходим и, может, никогда больше не свидимся... Он мне как отец родной...

— Хорошо, подождите. Я доложу начальнику госпиталя.

Пять минут ожидания показались Шувалову слишком долгими. Военврач вернул документы и повел его подлинному коридору с многочисленными дверями, на которых висели таблички: «Палата», «Операционная», «Перевязочная», «Изолятор».

У двери с надписью «Изолятор» они остановились, и военврач, протягивая Шувалову халат, строго предупредил:

— Никаких разговоров. Три минуты побудете — и все! Шувалов надел халат, взялся за ручку, приоткрыл дверь и, осторожно ступая на носки, вошел в палату.

На койке у стены лежал комдив. Голова была забинтована, бледные губы плотно сомкнуты, глаза закрыты. Если бы от тяжелого дыхания не поднималась и не оседала простыня, прикрывавшая грудь, его можно было бы принять за мертвеца. Было совсем тихо, и поэтому казалось, что дыхание угасает и только сердце не хочет сдаваться.

Шувалов расстроился. Он сидел, сгорбившись, со скорбным выражением лица, думая только о том, что человек, который лежит перед ним, может уйти навсегда, а мог еще долго жить, радоваться, воевать и вместе со всеми увидеть победу.

Неожиданно не только для военврача, стоявшего за спиной, но и для себя самого Шувалов всхлипнул. Военврач тронул его за плечо, напомнив, что пора уходить. Шувалов ладонью вытер глаза и, оглядываясь на неподвижного комдива, медленно двинулся к выходу.

Он долго стоял у поседевшего от мороза борта корабля и не сразу заметил подошедшего к нему Зайцева. А заметив, поднял руку к козырьку и доложил:

— Командир отделения сигнальщиков из госпиталя прибыл.

Зайцев спросил:

— Ну что там?

— Еле дышит. Завтра будут делать операцию.

— Вы с ним разговаривали?

— А с кем говорить, — раздраженно сказал Шувалов, — если на койке лежит почти мертвый человек!

Зайцев опустил голову и пошел прочь.

10

Корабль снимался с якоря в десять ноль-ноль. В этих краях еще только занимался рассвет, небо светлело, а вода казалась черной, как смола. К счастью, стих бушевавший всю неделю колючий северный ветер, и островная земля, покрывшаяся глубоким снегом, лежала в полном покое.

Зайцев находился на мостике. Удаляется, остается позади бухта: где-то там кабинет командира базы и люди, собиравшиеся вынести ему свой суровый приговор. И где-то лежит без сознания, быть может в эти минуты уходит из жизни, Максимов.

Зайцев на минуту вспыхнул гневом. Спасибо ему, придумал устроить боевой экзамен! Впрочем, лежачего не бьют...

Накануне вечером, когда Зайцев явился к командиру базы осведомиться насчет обстановки и получить последние указания, контр-адмирал Назаров сообщил все данные о противнике, прощаясь, сказал подчеркнуто строго: