Повести о Максимове

Трофимов постарался отогнать от себя неприятные мысли, переключился на другое: «Надо завтра с утра устроить большую приборку, привести корабль в полный порядок. Наверняка придет начальство, пусть видят: Зайцева нет, а служба идет. Под руководством помощника, который тоже не лыком шит! Был и опять может стать неплохим командиром. Кто может не согласиться? Максимов? Так его уже нет. Почил во бозе. Все само собой решилось. Только вот беда, Зайцева отстранили, потом на корабль комиссия явится. Что да как? Еще за чужие грехи придется расплачиваться...»

8

Зайцев вздрогнул, почувствовав чье-то прикосновение, открыл глаза и не сразу понял, где он и что с ним происходит. Увидел стены с обоями в лесных ромашках, обшарпанные столы, стулья, шкафы. От его легкого движения заскрипели пружины старого дивана. Маленький круглолицый мичман, адъютант командира базы, извиняющимся тоном объяснил:

— Простите, рано побеспокоил, товарищ капитан третьего ранга. Вас вызывает командир базы.

Протерев глаза, Зайцев глянул на часы: был третий час ночи.

— Совсем как в тюрьме, — сказал он со злостью. — Ночные побудки, допросы и прочее.

— Извините, — пробормотал мичман. — Там ваш корабль пришел.

— Какой корабль?

— Тральщик из вашего дивизиона. Будто бы комдива спасли.

Зайцев вскочил.

— Максимова?!

— Так точно!

— Подождите, я сейчас.

После ухода мичмана Зайцев стал поспешно одеваться, все валилось у него из рук. «Вот так номер, какой-то фатализм! Жив Максимов! Казалось, уже все. А тут на тебе, как с неба свалился! И, конечно, с претензиями на героизм и отвагу. Как же может быть иначе: руководил боем, был потоплен, плавал в ледовом море. Подобран без признаков жизни и снова в строю. Только с кем воевал, никому не известно. Никто противника не видел и не слышал. И все равно герой! Теперь они объединят свои усилия со старым хреном и наверняка меня доконают, Уж кто-кто, а Максимов постарается».

Зайцев вышел на улицу вместе с адъютантом командира базы. Было морозно, мела пурга, снег слепил глаза и забивался за воротник. Мичман, должно быть привычный к капризам погоды, уверенно шел впереди, держась за обледеневший канат, протянутый вдоль узенького помоста, а Зайцев то и дело оказывался по колено в снегу.

В приемной командира базы он долго отряхивался от снега, вытирал лицо, руки, причесывался. Наконец собрался с духом и постучал в дверь.

В кабинете было человек пять-шесть. Командир базы и другие офицеры сидели за столом. Максимов, с желтым, пергаментным лицом, стоял в углу. Голова его была перевязана бинтами.

Контр-адмирал поднял глаза и сказал:

— Товарищ Зайцев! Здесь находятся прокурор, начальник особого отдела и ваш комдив, к счастью спасенный тральщиком, которого вы бросили в море.

«Все ясно. Теперь мои дела — труба!» — с тоской подумал Зайцев.

— Мы совещались и пришли к окончательному выводу. Сомнительно, чтобы в нашем районе были мины. Там действовала немецкая подводная лодка. Ваш отряд не сумел своевременно обнаружить ее, и потому налицо тяжелые потери.

Зайцев опустил голову.

— Я не хочу сказать, что вы лично прохлопали противника, — продолжал контр-адмирал и с укоризной глянул на Максимова, неподвижно стоявшего у стены. — Мнение капитана второго ранга Максимова такое же, он тоже считает гибель кораблей делом рук немецких подводников.

«Пора вступать в бой, иначе они черт знает чего накрутят, и тогда труднее будет отбиваться».

— Лично я стою на прежней точке зрения, — сказал Зайцев. — Никто своими глазами не видел ни торпед, ни подводных лодок.

— А вы мины видели? — осведомился сидевший с края стола довольно пожилой моряк с узенькими серебряными погончиками на плечах.

«Прокурор базы», — определил Зайцев и поспешил ответить:

— Нет, не видел. Но так же, как и вы, волен строить предположения. Мог противник располагать данными о прохождении конвоя? Мог он к этому времени выставить минное поле на пути кораблей?

— Фантазировать можно сколько угодно, — контр-адмирал махнул рукой. — Но нельзя строить предположения на песке. Мы основываемся на реальных данных: немецкие подводные лодки неоднократно появлялись в этом районе. Даже в светлое время они всплывали. Посты наблюдения видели. Это факт, его трудно оспаривать. — И снова обратился к Максимову: — Как ваше мнение, товарищ капитан второго ранга?

— Я уверен, здесь не было мин, и исхожу совсем из других предположений, — устало проговорил Максимов. — Посудите сами: если бы немцы поставили мины, то на глубине не меньше четырех метров. А у тральщиков осадка — два метра. На двухметровой глубине мины сорвет штормом и понесет в море. А будь мины на глубине четырех метров, тогда транспорт подорвался бы, зато тральщик остался бы цел и невредим. Нет, конечно, это были акустические торпеды. Вина моя. Не атаковал лодку. Отсюда и все беды... — заключил Максимов и, обессилевший, сел на стул.

— О вас будет особый разговор, — сердито отозвался прокурор. — Сейчас мы разбираем действия командира корабля Зайцева.

Подполковник из особого отдела, все время что-то заносивший в блокнот, тоже не остался безучастным.

— Скажите, товарищ капитан третьего ранга, — обратился он, с любопытством разглядывая Зайцева, — правильно ли вы поступили, бросив на произвол судьбы своих товарищей?

— Другого выхода не было! Или всем остаться на минном поле, или спасать уцелевший транспорт с зимовщиками.

— А попробуйте на одну минуту представить себя на месте Максимова. Вы, Зайцев, тонете, просите о помощи, а ваши товарищи думают только о том, как бы спасти свою шкуру.

Да, могло так случиться. Нетрудно представить себя захлебывающимся в холодном соленом море. Барахтаться на волнах, когда судороги сводят все тело и не можешь даже крикнуть, потому что мороз перехватывает дыхание. А вдали маячит корабль. Но вместо того, чтобы идти на помощь, он показывает корму и скрывается на горизонте. Как бы он, Зайцев, отнесся к такому поступку своих товарищей? Простил их? Посчитал бы это в порядке вещей? Вероятно, при встрече руки бы не подал и до конца своих дней называл их предателями! Но ведь он так не поступил. Он действовал, сообразуясь с обстановкой. Не подвергать же смертельной опасности транспорт с сотнями людей. И, как было ни трудно, он спас их. Попробуйте доказать, что это не так!

— Товарищ капитан третьего ранга, — услышал он голос прокурора, — вам знаком корабельный устав, часть вторая?

— Так точно, знаком!

— Почему же вы действовали вопреки уставу? — В руках прокурора появился маленький томик с множеством закладок. — Статью двести одиннадцать помните?

— Нет, не помню, — вынужден был сознаться Зайцев, потому что он сейчас действительно ничего не помнил: как-то сразу все вылетело из головы.

— Очень жаль! — Прокурор, надев очки, медленно, с выражением прочитал: — «Корабли должны, не оставляя своих прямых задач по ведению боя, оказывать друг другу помощь». В чем могла заключаться помощь капитана третьего ранга Зайцева? В немедленной атаке лодки. Он этого не сделал, стало быть, не выполнил боевую задачу, поспешил уйти...

«Ну к чему все это представление? Хотят создать видимость объективного разбора, а на самом деле сговорились. От таких не жди пощады. Одна дорога — в трибунал... Не будь Максимова, легче было бы оправдаться, а тут он подлил масла в огонь. Не зря же говорят: если виновного нет, его назначают».

Разбирательство близилось к концу. Командир базы уже поднялся с кресла и дал понять, что пора завершать разговор. Строго взглянув на Зайцева, он спросил:

— Вы согласны, что допустили грубое нарушение корабельного устава?

«Ишь каким методом действуют! Толкают на признание. Им только скажи «да», и ты конченый человек. Ошиблись, голубчики, не на того напали».

Зайцев не спешил с ответом.

— Слушайте, не грех было бы посоветоваться с помощником, — отеческим тоном сказал контр-адмирал.

И Зайцев решил: «Нет, не все потеряно. Почему я должен отвечать, если такое решение было принято под нажимом Трофимова?»

Зайцев обрел больше уверенности, и даже голос его окреп.

— Советовался. Помощник и подсказал решение. Офицеры переглянулись.