Повести о Максимове

— Я не понимаю, на чем вы основываетесь? Личные впечатления? Очень слабый аргумент! — Контр-адмирал говорил так, как будто думал вслух. — Мы тут служим не первый день, район знаем как свои пять пальцев и можем точно сказать: за всю войну ни одной мины обнаружено не было. Какой смысл немцам минировать наш район? К тому же сколько мин могут выставить две-три подводные лодки или несколько самолетов? От силы три десятка! А что такое три десятка мин на такой огромный театр? Капля в море! Нет, все ваши предположения лишены оснований. Это была немецкая подводная лодка, давно путешествующая в наших краях. Вы разве не получали предупреждения?

— Так точно, получали.

— В таком случае почему же не приняли меры для поиска и уничтожения противника?

Контр-адмирал встал, подошел к Зайцеву вплотную и продолжал, глядя ему в глаза, повысив голос:

— Корабли гибнут, люди тонут, а вы вместо преследования и уничтожения подводной лодки пускаетесь наутек!

— Я не о себе думал. Я думал о полярниках на транспорте. Были бы лишние жертвы. Только и всего! — Выпалив это, Зайцев с обидой добавил: — Я оставил там все спасательные средства и сам многим рисковал, а вы меня в трусости обвиняете?!

— Трусость это или не трусость — выяснится позже, а пока есть указание свыше произвести расследование... Ваш помощник допущен к управлению кораблем?

— Допущен, — упавшим голосом произнес Зайцев.

— Передайте командование кораблем помощнику и возвращайтесь сюда. Вам будет приготовлена комната в штабе базы. Карту и вахтенный журнал я вручу прокурору.

Зайцеву стало понятно, что никакие слова больше не нужны. Он ничего не сможет ни доказать, ни кого бы то ни было убедить в том, что поступил правильно.

Получив разрешение, он вышел в приемную, схватил кожанку, набросил на плечи, толкнул ногой дверь и в следующую минуту оказался на улице. Шел по деревянным мосткам в гавань и повторял про себя: «трус», «прокурор», «расследование»... В сознании не укладывалось, что не к кому-то другому, а к нему, Зайцеву, обращены эти страшные слова. «Почему же я трус?.. Разве я испугался, бежал, бросив конвой на произвол судьбы?» Сдаваться не хотелось. Еще неизвестно, как повел бы себя там этот плешивый обвинитель. Сам бы по-дурацки погиб и погубил оба транспорта. А потом подняли бы звон на собраниях и в газетах, что он до конца держал флаг и не пожелал оставить тонущий корабль. Герой из героев! Ни за понюх табаку пустил бы на дно сотни человеческих жизней. Сидеть в жарко натопленном кабинете за письменным столом, читать и подписывать шифровки — это не то что сутками болтаться в море. На плечах погоны с адмиральской звездой, а сам забыл запах порохового дыма! Подумаешь, в гражданскую воевал, два десятка выстрелов за всю войну сделал, да и то чужими руками. Спасал, видите ли, корабли от немцев, когда тех и в помине не было! Поплавал бы на современных кораблях, по двое-трое суток уклонялся бы от преследования немецких подводных лодок, тогда бы знал цену адскому труду пахарей моря!

Вместе с этими мыслями Зайцев укреплялся в своей правоте и чувствовал, как нарастает протест против несправедливых обвинений.

У трапа его встретил вахтенный и скомандовал:

— Смирно-о-о!

«Не знает, что я больше не командир и, возможно, даже не офицер, а черт знает кто», — подумал Зайцев.

Не остановившись и не обратив внимания на матросов, толпившихся на палубе и с любопытством рассматривавших транспорт, он быстрыми шагами прошел в каюту и вызвал к себе Трофимова. Тот сразу догадался, что случилось неладное.

— Принимайте корабль, Павел Ефимович, — упавшим голосом сказал Зайцев. — Так-то...

— Как так? — удивился Трофимов, и усы его вздрогнули.

— Дослужился. В трусости обвиняют! Сулят крупные неприятности.

— За что же, товарищ командир?

— Говорят, бросил конвой, удрал с поля боя. Все смертные грехи навешал на мою шею почтенный командир базы.

Трофимов развел руками:

— Какая же тут трусость, если мы транспорт привели? Вон он, полюбуйтесь, — Трофимов кивнул на темный силуэт судна, стоявшего на рейде.

— Это мы с вами так считаем, а у командира базы особое мнение.

— Неужели вы не могли доказать?.. — начал было помощник, но Зайцев перебил его:

— Кому? Чем доказывать?

— Надо требовать расследования! — возмущался Трофимов.

— Будет расследование. А пока я отстранен. Приказано передать вам командование и возвращаться в штаб базы, там буду жить это время вроде как под арестом.

Зайцеву показалось, что глаза Трофимова радостно блеснули, но он тут же прогнал эту мысль. «Эдак я ко всем стану придираться...» Он порылся в кармане, достал ключ от сейфа, отерыл тяжелую дверцу и стал вынимать оттуда секретные документы.

Раздался стук в дверь, и в каюту вошел Шувалов. Он увидел командира и помощника, перебиравших бумаги, и понял, что явился не вовремя. Извинился, хотел было повернуть обратно, но Зайцев спросил:

— Что у вас?

— Да ничего особенного. На транспорт полярники в гссти приглашают, так вот я пришел попросить разрешения.

Зайцев кивнул на Трофимова:

— Вот командир, к нему обращайтесь. Шувалов повернулся к Трофимову:

— Разрешите, товарищ командир?

— Идите!

Шувалов скрылся за дверью.

Зайцев и Трофимов в расстроенных чувствах сидели рядом, просматривали и сортировали документы, потом начали составлять акт, и, когда акт был подписан, Зайцев открыл свой чемодан, побросал туда личные вещи, прихлопнул крышку и начал одеваться.

— У меня к вам одна и, кажется, последняя просьба, — сказал он Трофимову, — в Галиче живет моя мать. Вот адрес. — Он вырвал листок из блокнота. — Если со мной что случится, не откажите в любезности написать. Только, сами понимаете, как-нибудь поделикатнее...

— Ничего не случится, товарищ командир. На вашей стороне правда. Уверяю вас, все будет в порядке, — успокаивал Трофимов.

— Как знать? У нас если возьмутся за человека, то обязательно доконают... — сказал Зайцев, и вспомнилась ему инспекция и все, в чем обвинялся Максимов. Ясно, что это были мелкие, необоснованные придирки. Из мухи слона сделали. Вот и с ним теперь...

Зайцев поднял чемодан.

— Дайте я, товарищ командир!

Трофимов потянулся к ручке чемодана, но Зайцев отстранил его:

— Нет уж, вы командир корабля, вам не к лицу. А я подследственный, мне сам бог велел...

Трофимов вызвал матроса и вручил ему чемодан.

Подойдя к трапу и услышав команду «смирно!», Зайцев поднял руку к голове и замер, бело-голубое полотнище, сморщившееся и отяжелевшее от инея, безжизненно свисало с флагштока. «Будто траур по мне...»

* * *

Трофимов вернулся в каюту, открыл иллюминатор. Вихрем ворвалась струя морозного воздуха. Он сел в кресло, откинувшись на спинку и широко расставив ноги, задумался. Конечно, жаль человека. Дела у него плохи. Пока отстранен. Может случиться и похуже.

«Все дело в том, мины то были или торпеды, — думал он. — Сказал ему — мины, но ведь я не Илья Пророк, мог и ошибиться. Может быть, и впрямь торпеды? Ведь это не постоянно действующая коммуникация. В кои веки один раз пройдут корабли, и какой дурак будет специально для них ставить минное заграждение? Во всяком случае, с меня взятки гладки. На то и командир, чтобы иметь свое собственное мнение».