Шаг в четвертое измерение

— Конечно, вы ни о чем не проговорились! Но мне показалось несколько странным, что американский морской офицер, который находился в течение длительного времени на действительной службе, проводит первую неделю своего отпуска в полном одиночестве при довольно странных обстоятельствах на какой-то заброшенной ферме в горной Шотландии, где у него нет ни друзей, ни возможности пострелять или поиграть в гольф. А ведь он мог запросто развлечься в более достойном его внимания месте, — например, в Париже или Лондоне. Я навел справки у американцев, служащих на военно-морской базе в Далриаде, — могут ли они за вас поручиться? Когда они мне сообщили, что вы работаете в разведке, то я догадался, что здесь что-то не то. Мне очень хотелось узнать, что же на самом деле происходит.

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто кораблекрушение времен войны, в котором следует разобраться. Но когда я оказался здесь, то начал задавать себе вопрос, не связано ли все это с довольно необычной атмосферой, царящей в семье Стоктонов.

— Вы вызываете у меня еще больший, чем прежде, интерес, но…

Он осекся, и в эту минуту дверь отворилась, в комнату вошел высокий сухопарый старик, с большим выступающим вперед носом и плотно стиснутым ртом, с прищуренными глазками, которые от этого казались меньше, чем были на самом деле. У него в руках был серебряный поднос, на котором стояли графин, сифон и стаканы.

— Это Ангус Макхет, — сказал Несс. — До войны он был нашим главным помощником при выслеживании оленей. Он до сих пор это делает лучше всех в долине. Ангус, это мистер Данбар, он остановился в Ардриге.

Ангус воспринял взаимное представление столь же серьезно, как, вероятно, это сделал бы и Рэбби Грэм, окажись он на его месте, хотя последний проявил бы более вышколенную куртуазность.

После того как он вышел, Несс добавил:

— Теперь вы познакомились с половиной всей нашей прислуги. Вторая половина — это жена Ангуса, наша кухарка. Они прожили с нами почти всю жизнь, занимая разные должности.

Отхлебнув немного виски, я с удивлением посмотрел на хозяина:

— Неужели довоенное?

— Да, у меня немного осталось с тех пор, но теперь о его сохранении, по сути дела, никто не заботится.

— Оно на самом деле такое же, как старая кельтская настойка?

— Не совсем. Та была абсолютно прозрачной, как водка. Янтарный цвет ей придали ради того, чтобы завоевать британский рынок, — напиток делался более похожим на черри. Пикты [8] обычно пили вино, которое гнали из колокольчиков вереска, но секрет его приготовления умер с ними.

— Вероятно, оно отличалось приятным жемчужным цветом, — сказал я, неожиданно вспомнив, что до того как стать лордом Нессом, он был историком. — А что в конечном итоге произошло с пиктами?

— По традиционным представлениям все они давно вымерли. Но более правдоподобная версия состоит в том, что они заключали смешанные браки, как и представители их династий, и смешались с шотландцами, наподобие англов и саксов. Но они оставили здесь, в этой местности, после себя кое-какие реликвии и исторические развалины. Я когда-нибудь расскажу вам о «домах пиктов», но сейчас мне очень хочется услышать вашу историю.

— Она совсем не похожа на историю пиктов, — начал я, хлебнув еще прозрачного крепкого незамутненного «инородными примесями» напитка, который никогда не вызывал похмельной тяжести на следующий день после основательной попойки. — Это произошло несколько дней спустя после Дня Победы, когда бои в Нормандии еще продолжались. Как вы наверняка помните, в это время шли два грузовых потока — один из Франции с ранеными и немецкими военнопленными, а второй со свежими воинскими подразделениями, боеприпасами и прочим снаряжением — в обратном направлении. Однажды вечером в Далриаду прибыл транспорт с немецкими военнопленными на борту, которых предполагалось разместить на окраине города. Американская береговая полиция следила за разгрузкой. Один из полицейских по имени Уолтер Герагти охранял небольшую группу немцев, человек пять-шесть. В тот день погода была не такой, как сегодня, — мелкий дождь с туманом. Все было закрыто плотным туманом, — и море, и сам город. Это — из показаний молодого Герагти, изложенных им перед смертью.

— Значит, он умер? — тихо спросил Несс.

— Нет, его убили, — ответил я. — Он сообщил, что густой туман сильно его беспокоит; У него к тому же вызывало подозрение поведение военнопленных, которые как-то странно следили за ним. Но они были безоружными, а У него была винтовка. Поэтому, как он считал, все его Опасения безосновательны. Он был уверен, что они не пойдут на отчаянный шаг, так как в противном случае они все Равно не могли бы далеко уйти в этой пустынной местности. Он судил о них по себе самому и думал, что они рады наконец выбраться из окопов и отдохнуть от боев в относительно безопасном лагере. Но он ошибался.

Они продолжали внимательно наблюдать за ним, стараясь не торопиться в своих действиях, и ждали момента, когда поблизости не будет другого охранника или часового. Они набросились на него впятером. Он выстрелил из ружья в них в упор и ранил двух из нападавших, но третий выхватил у него ружье и выстрелил в него. Вероятно, эти немцы прошли подготовку «коммандос».

Звуки выстрелов привлекли внимание других полицейских береговой охраны. Когда они подбежали поближе, то увидели двух раненых немцев, лежащих на земле, а Герагти продолжал вести борьбу с третьим. Они задержали еще двух, которые попытались бежать. Когда они арестовали пятерых, то сочли, что у них в руках все злоумышленники. Сами немцы в один голос подтверждали, что их было пятеро. Никого больше поблизости не было. Но когда Герагти пришел в сознание и написал предсмертное донесение командиру, то в нем фигурировали шестеро военнопленных. Он с трудом пробормотал свои последние слова: «Там был еще один. Он убежал».

— Разве не сохранились никакие документы, свидетельствующие о том, сколько немцев было на самом деле — пять или шесть? — спросил Несс.

— Все документы были уничтожены во время воздушного налета в ту же ночь, до того как Герагти устно доложил по начальству об этом событии, до того, как с его донесением ознакомился кто-либо из американцев.

— И вы считаете, что тот, что убежал, скрылся в долине Тор?

— Нельзя исключать такой возможности.

— Изложите тогда ваши соображения. Собравшись с мыслями, я продолжил свой рассказ:

— Были организованы интенсивные, тщательные поиски беглеца. Но никаких его следов так и не обнаружили. Официально было сделано заключение, что умирающий Герагти ошибся в числе военнопленных. Все считали, что перед смертью человек теряет нить трезвых размышлений и что осуществившего побег немца легко обнаружили бы и задержали через несколько часов. Само собой, городская и сельская полиция были предупреждены о том, что где-то поблизости может скрываться беглый военнопленный, но им также сообщили, что он может быть и игрой затуманенного воображения умирающего человека.

— Я что-то с большим трудом припоминаю это, — сказал Несс.

— Официально через несколько недель дело было закрыто. Но неофициально мой командир отказался согласиться с более высоким начальством. Он слышал рассказ Герагти из его собственных уст. Он был отличный психолог и был уверен, что Герагти говорил правду. Когда я оформлял отпуск, он вызвал меня и сказал: «Я, конечно, понимаю, что вам не очень понравится идея провести отпуск в горной Шотландии за Далриадой и поискать там пропавшего на глазах у Герагти немецкого военнопленного?» Я кисло улыбнулся. Конечно, особого желания у меня не было, но и не хотелось ему отказывать. Не только потому, что он был моим командиром. Мы с ним были друзьями еще до войны, и лишь благодаря его стараниям мне удалось поступить на секретную службу. Он предложил мне отправиться в долину Тор, так как думал, что немецкий военнопленный, если только он существовал на самом деле, — «скрылся в вересковой пустоши», как это обычно делали приверженцы Якова II. В то время в Далриаде было полно людей в военной форме. Там беглец мог слоняться в полной безопасности. Для него было не столь безопасно отправиться на юг, в более плотно населенные сельские места Англии. Но мой командир был уверен, что он отправился либо на запад страны, либо на север, где «ляжет на дно» в какой-нибудь отдаленной шотландской долине до окончания войны, а затем, если пожелает, вернется на родину, в Германию. Как предполагают, это был немец, который говорил по-английски без всякого акцента, — в те времена было немало таких немцев с безупречным английским, которых специально обучали с целью проникновения на территорию противника. Такой немец, конечно, ничем себя не выдаст, тем более что Герагти утверждал, что именно шестой немец в него выстрелил.

Я напомнил своему командиру, что все это произошло больше года назад, и что даже самый выносливый нацист вряд ли смог бы пережить суровую зиму в горной Шотландии без надежного укрытия. Но он мне возражал, ссылаясь на то, что «яковиты» выносили такие зимы.

— У яковитов были верные соплеменники, которые доставляли им пищу и строили надежные убежища, — вставил Несс.

— Именно это я ему сказал. На что он выдвинул новую идею: кто-то оказывал помощь этому беглому военнопленному или же он так хорошо говорил по-английски, что мог выдавать себя за шотландца, американца или англичанина, а это позволяло бы ему жить, не скрываясь, среди местного населения в приличном доме со всеми удобствами.

— Ведь он чужак, иностранец в этой местности, — сказал Несс. — Но в долине Тор нет ни одного иностранца!

— Прошу прощения, — резко возразил я. — Есть, даже два: Морис Шарпантье и Уго Блейн.

— Блейн?

— Тот человек, который живет возле озера.

— Да, теперь я вспоминаю. Однажды, около года назад мой агент сообщил об аренде коттеджа в этом районе каким-то американским писателем. Но это, конечно, не Шарпантье, старый друг Стоктонов!

— Это — внук их старого приятеля, тогда они еще жили в Париже. Сам Шарпантье рассказывал мне, что он никогда прежде не видел Стоктонов до своего приезда в Англию — чуть больше года назад. А это означает, что Стоктоны никогда в глаза не видели человека, называющего себя Шарпантье, и их встреча произошла только после побега немецкого военнопленного.

Я заметил, что мои слова почти убедили Несса. Я предоставил ему несколько минут, чтобы переварить всю информацию.

Наконец, он произнес:

— Значит, вы считаете, что паспорт или другие документы этого человека либо подделаны, либо похищены?

— Такое случалось прежде не раз…

— Да, конечно, — вздохнул он. — С того времени как я занимаю пост главного констебля, на меня всегда производил неизгладимое впечатление тот факт, что самые надежные бумаги, причем в идеальном порядке, всегда находятся на руках у шпионов и различного рода мошенников, — какой прекрасный урок для всех нас! Дело дошло до того, что когда я вижу у человека безупречные документы, у меня тут же возникает к нему недоверие. Но можете ли вы предположить, который из них двух обманщик? Можете ли вы выявить личность того, что убежал?

— Только умершему американскому моряку Герагти удалось хорошенько рассмотреть лицо шестого военнопленного, если такой на самом деле существовал. Никто больше толком его не видел. Нам известна еще одна деталь, которую вспомнил офицер из военного архива: все военнопленные, прибывшие на этом транспорте, служили в немецких войсках связи — установка полевых телефонов, обеспечение радиосвязи и т. д.

— Не знаю, поможет ли эта информация нам, — сказал Несс.

— Я тоже, но это — единственный «ключ», которым мы располагаем… Из всех долин, лежащих за Далриадой, мы выбрали долину Тор, из-за того, что она самая протяженная, и в устье реки Тор, откуда, собственно, и начинается, очень похожа на раструб. Любой человек, совершающий побег из Далриады в горы, несомненно повернет в эту долину. Это ему гораздо легче сделать, — не нужно будет преодолевать высокие горы на севере или юге в поисках другой долины.

— Достаточно ли осмотрительно вы действовали, выполняя столь деликатную миссию в военной форме?

— Мне казалось, что в моей форме я сойду за офицера, находящегося в отпуске во время войны, и у этого человека не появится подозрений, что мы ищем именно его. Короче говоря, — двойной блеф. С другой стороны, появление гражданского американца, достаточно молодого и еще вполне пригодного для воинской службы, в горной Шотландии в военное время могло, естественно, сразу его встревожить. Нам, конечно, следовало бы организовать игру в гольф или охоту, чтобы объяснить пристрастия молодого офицера, — невесело добавил я. — Но, к сожалению, здесь нет полей Для гольфа, а лицензия на охоту на тетеревов стоит дорого.

— Могли бы заняться рыбной ловлей, — предложил практичный Несс. — Это развлечение подешевле.

— Вся сложность в том, что моя миссия неофициальная, — объяснил я ему. — У меня действительно недельный отпуск. Она станет официальной в том случае, если мне удастся предоставить достаточно веские свидетельства, требующие возобновить расследование по этому делу. Меня Просили, чтобы я не тревожил вас по этому поводу ни в коем случае.

— Ну а теперь вы располагаете свидетельскими показаниями?

— Никаких свидетельств пока у меня нет. Одни подозрения. Но они довольно весомы, так что я считаю своим Долгом сообщить вам о них. Прежде всего, это человек, Называющий себя Уго Блейном.

— Вы считаете, что он — не американец? Вы его видели?

— Сегодня днем. Он ужасно самодоволен и не вызывает Никакой симпатии, как и большинство отшельников. Я не знаю, кто он такой, и тот ли, за кого себя выдает. Настоящий Блейн — американский экспатриант, живущий в Европе и пишущий претенциозные книжки, в которых излагает свои личные предрассудки. Его взгляды считаются «философией» только потому, что он представляет их на жаргоне академических философов. К тому же он наскреб в немецкой и греческой философии немало цитат для своего оправдания. Он пользовался довольно широкой популярностью в двадцатые и тридцатые годы. Теперь, правда, утратил былую славу, так как все его сочинения пронизаны псевдофашистским духом — в той же степени, что у Шпенглера или Парето. Блейн слишком осторожен, для того чтобы открыто связывать свою личность с кровавыми чистками и концентрационными лагерями. Он подстрекает к этому других, менее осмотрительных, а сам тем временем мечтает о таком мире, в котором немногие будут властвовать над многими, которые он обычно называет «безмозглым большинством».

— Само собой, себя он относит к числу немногих мозговитых, — с иронией сказал Несс. — Такие люди, как он, поступают так всегда.

— Да, — согласился я. — Он даже разработал теорию, которая объявляет северные и западные расы биологически высшими по отношению к восточным и южным. Хотя это — не совсем еще «нордическая» теория, она весьма к ней близка. Все современное, на его взгляд, отличается вульгарностью, и это объясняется растущим влиянием женщин и детей в современной жизни. Особую неприязнь у него вызывают дети, но мальчиков, по его убеждению, еще можно перевоспитать, если разлучить их с родителями, особенно с матерями, и сделать это следует как можно раньше, сразу после рождения. Его взгляды на воспитание юношей — это смесь спартанских представлений и принципов нацистского молодежного движения.

— Подумать только! И он живет в принадлежащем мне коттедже! — воскликнул Несс.

— Но настоящий ли он Блейн? Здесь и зарыта собака. Тот человек, которого я видел у озера сегодня днем, с трудом разворачивал передо мной свою теорию. Может, он только пытался выдать себя за Блейна? Несомненно, его взгляды похожи на то, о чем пишет Блейн, но так может вести себя любой человек, ознакомившийся с его «трудами». Это совсем не трудно. Нужно лишь усвоить главную идею, — зоологическая ненависть ко всем «неполноценным людям». Потом ее можно развивать бесконечно. Любому это по силам.

— А что вы скажете еще о Блейне?

— В коридоре его дома я нашел вот этот обрывок страницы из тетрадки по математике, которая, кажется, принадлежит Джонни Стоктону. Но никаких признаков самого Джонни я там не обнаружил.

Несс внимательно изучил бумажку.

— Вы уверены, что она принадлежит Джонни?

— Вчера я видел ее у него в руках. Я отлично помню, как он поставил точку после десятичного ряда и начертил вот эти круги с буквой Т внутри, а также буквы Е, I, R.

— Но что означают эти буквы? Это — не его инициалы. И что означает этот круг, разделенный наполовину, а затем внизу еще на две части? Это что, геометрическая задачка?

— Я не знаю, что означает этот символ, но, когда я разговаривал с ним, он нарисовал его несколько раз.

Несс вернул мне обрывок.

— Если Блейн — беглый военнопленный, то как ему не совестно вовлекать в свои дела ребенка? Только подумать — четырнадцатилетний мальчишка попал под влияние немецкого военнопленного, убившего часового и скрывающегося от правосудия!

— Но, может, это не столь вредно по сравнению с влиянием настоящего Уго Блейна, — возразил я. — Я видел в комнате Джонни его книгу. Он признался, что ее читает, вероятно, ему хотелось поближе познакомиться с идеями человека, с которым он недавно встретился. Даже если Блейн самозванец, Джонни может поверить ему, считать его настоящим Блейном.

— Но если Джонни не знает, что Блейн самозванец и обманщик, — предположил Несс, сделав короткую паузу. — Не приходило ли вам в голову, что этот злоумышленник может использовать Джонни для установления контакта с окружающим миром?

— Да, конечно. В первый день, когда вы привезли меня Ардриг, когда я узнал о периодических таинственных исчезновениях Джонни, у меня возникло подозрение, — не мог ли кто-то его запугать и заставить носить пропавшему военнопленному провизию и одежду? Конечно, такая гипотеза может оказаться верной, если только верно ваше предположение о том, что он скрывается в горах. Но это может объяснить периодические исчезновения Джонни.

— Но как человек в его положении мог запугать мальчика?

— Не знаю. Но страх — это единственный мотив для действий нормального четырнадцатилетнего мальчика. Он мог заставить его оказать помощь и предоставить приют врагу. А Джонни на самом деле боится… либо кого-то, либо чего-то. Я видел это по его глазам, и его кузина Алиса Стоктон говорит то же самое.

— Бедный мальчуган! — произнес явно расстроенный Несс. — Это действительно гадкое дело. Нужно отыскать того, кто знал настоящего Блейна. Он поможет нам установить личность человека, живущего на озере.

Я посмотрел прямо в глаза Несса.

— Как это ни странно, в долине есть один человек, который, по его словам, знал настоящего Блейна.

— Какая удача!

— Не спешите! К сожалению, человек, утверждающий, что он знает настоящего Блейна, сам является вторым подозрительным лицом в этом деле. Это Морис Шарпантье. В любом случае Джонни связан с ним. Он читает книги Блейна и побывал у него в гостях в коттедже у озера. Ну а Шарпантье — его учитель и воспитатель. Прежде чем воспользоваться услугами Шарпантье для установления личности Блейна, нам нужен человек, способный подтвердить, что Шарпантье — это на самом деле Шарпантье, а не кто-то другой. Вчера он рассказал мне о своей встрече с Блейном в Риме с таким видом, словно ему ничего сейчас не известно о Блейне, который живет всего в нескольких милях от него. Но он мог и притворяться. Скорее всего, Шарпантье об этом отлично знает. Сегодня днем, когда я был в коттедже у озера, Блейн сообщил мне, что и в самом деле встречал Шарпантье в Риме, но если Блейн — преступник, то он мог слышать об этой римской встрече от самого Джонни.

— Я неоднократно встречался с Шарпантье, — сказал Несс. — Он, несомненно, француз. Об этом говорит его внешность. Его речь. Он по-французски опускает голову, кланяется, по-французски передергивает плечами.

— Вы уверены, что перед вами не немец, скрывающийся под личиной француза? — возразил я. — Все эти поклоны и передергивание плечами могут лишь свидетельствовать о его актерских способностях. Многие немцы — шатены. Иногда немцу легче разговаривать на ломаном английском с французским акцентом. По сути дела, между французским и английским акцентами не такое уж большое различие. Все гласные очень похожи. Нужно следить только за согласными. Но если он немец, который бегло говорит на французском, как и на английском, то тогда наша задача усложняется.

— Состоит ли Стоктон в переписке с дедом Шарпантье? — спросил Несс.

— Вполне может быть. Но что следует из этого? Предположим, настоящий Шарпантье приезжал в Англию, чтобы занять место воспитателя Джонни. Наш беглый военнопленный мог в это время прятаться где-то поблизости в этих горах и болотах. Разве не мог он выследить настоящего Шарпантье по дороге в Крэддох-хауз и забрать у него все документы, включая удостоверение личности?

— В таком случае он убил настоящего Шарпантье.

— Он убил и Уолтера Герагти. Но тогда он мог оправдывать свой поступок, списывая все на войну.

— А как самозванец мог узнать о прошлом Шарпантье, о его родословной? — поинтересовался Несс.

— Он мог узнать об этом от самого Шарпантье под тем или иным предлогом перед убийством.

— Все это — фантастика… и все же… — Несс тяжело вздохнул. — Не такая невероятная, как исчезновение Гитлера. Или арест Риббентропа, которого тщательно переодели. Да и все прочие события, произошедшие за последние десять лет.

— Насколько я понимаю, — объяснил я ему свою точку зрения, — все это дело касается либо Блейна, либо Шарпантье. Только они двое — пришельцы издалека. Только их во всей долине не знают все жители. Пришелец и сам Стоктон, но он — известный писатель и вряд ли тут кто-то отважится выдавать себя за него довольно продолжительное время.

— Либо Блейн, либо Шарпантье, — повторил мои слова Несс. — Кому из них вы отдаете предпочтение?

— Не знаю. Мои версии в равной степени поделены между ними, как на точных весах. Этим человеком может быть либо тот, либо другой. Вся разработанная моим командиром теория может оказаться ложной. Мог ошибиться и американский моряк Герагти. Может быть, на самом деле существовало только пятеро немецких военнопленных и не было того, который «убежал». Но личности как Блейна, так и Шарпантье требуют внимательного расследования, а это входит в круг как ваших обязанностей, так и моих. Более того, этот военнопленный, если он существует на самом Деле, убежал от береговой полиции Соединенных Штатов, убив при этом одного из военнослужащих. Если его пойма-т, нам придется им заняться.

— Можете заниматься им, сколько влезет, — сухо отозвался Несс. — Чем меньше я буду причастен к этому, тем лучше для меня. Но мне не нравится, что в это дело втянут мальчишка, Джонни Стоктон. Это — отвратительно…

— Если речь все же идет о Шарпантье, то Джонни может догадываться об истине. Сколько может разыгрывать чужую роль учитель перед учеником? Дети куда более чувствительны к обману, чем взрослые. Они постоянно носят на лице невидимую маску и давно к ней привыкли. Шарпантье мог запугать Джонни, заставить его молчать. Этим можно, несомненно, объяснить испытываемый Джонни страх и его постоянное стремление убежать из дома.

— Вы упрямо повторяете слово «запугать» по отношению к Джонни, — возразил Несс. — Но каким образом можно это сделать? Он отнюдь не трус.

— Он — не трус в физическом смысле, — убежденно ответил я, бросив взгляд на свою ладонь. Следы от его зубов уже побледнели. — Но если речь идет о Шарпантье, то он может прибегнуть к шантажу. Предположим, в доме Стоктонов существует какая-то тайна. Может быть, она и не грозит грандиозным скандалом, но четырнадцатилетний мальчик думает об этом иначе. Предположим, живущий в этом доме Шарпантье что-то об этом пронюхал, он мог угрожать раскрыть ее, если только Джонни ему не подчинится. Таким образом, он мог заручиться молчанием Джонни. Не забывайте, он еще совсем мальчик. Может, он смелый мальчик, но он еще слишком мал, чтобы разобраться в том, что происходит.

Вдруг Несса осенило:

— Если один из них обманщик, а Джонни догадывается об этом, то ему грозит серьезная опасность.

— Это — одна из причин, заставляющая меня откровенно разговаривать с вами, — сказал я. — Может, его до сих пор не убили только потому, что он больше нужен живой. До сегодняшнего дня, когда я нанес визит Блейну, мне еще не было это настолько ясно. Я понял, что его что-то связывает с Джонни. До этого момента «дело Джонни» мне казалось чисто личным, которое объясняется какими-то неизвестными нам семейными проблемами. Одна ваша фраза произвела на меня сильное впечатление: «Здесь происходит что-то зловещее»… Из-за нее я начал искать причину беспокойства в семье Стоктонов. Я придумал несколько теорий, но все их отвергал, углубляясь в свои расследования. То мне казалось, что Джонни страдал какой-то формой невроза времен войны, то что Стоктон жестокий отец, то что Франсес Стоктон нудная, раздражающая своей неумеренной любовью мать, то что Шарпантье хочет жениться на Алисе, чтобы унаследовать все имущество Стоктонов, устранив при этом Джонни. Я был ужасно опрометчивым и даже предположил, что Шарпантье мог быть любовником миссис Стоктон, и детское отвращение к создавшейся в доме ситуации заставляло Джонни убегать время от времени из родного дома. Несс внимательно слушал меня.

— Вам не откажешь в живости воображения, но ни одну из ваших идей нельзя считать абсолютно нереальной. Нельзя отвергать возможности того, что любой член семейства Стоктонов в той или иной степени втянут в это дело. Должен вам признаться, что при посещении Стоктонов я всегда испытывал какую-то неловкость, внутреннее напряжение, хотя я не смог объяснить причину таких моих чувств. Судя по внешнему виду, они такие милые, очаровательные люди. А Стоктона я считал человеком, внутренне созвучным мне самому. Мне даже нравился Шарпантье. Но мне постоянно казалось, что у всех у них избыток сверхчувствительности. Такое наблюдается в живом организме, когда в него попадает инородное тело. И Джонни, вполне естественно, страдал от этого — в противном случае он не стал бы так часто прогуливать уроки в школе… А вам не кажется, что в этом странном деле замешаны оба эти человека?

Такое предположение не приходило мне в голову.

— Блейн и Шарпантье вместе?

— Да. Если, по вашему мнению, Шарпантье — это тот военнопленный, который «убежал», а Блейн — человек, симпатизирующий нацистам, то он может оказывать Шарпантье помощь, используя Джонни в качестве посредника.

— Блейн никогда не станет рисковать собственной шкурой ради спасения другого, — возразил я. — Сегодня утром я поинтересовался, окажет ли он помощь разыскиваемому полицией нацисту, чтобы лишний раз убедиться в правоте моих представлений о нем. Кажется, ответ его отличался искренностью. Он ответил, что непременно передал бы его властям. Он будет считать такую возможность подарком от Господа, это лишний раз позволит ему засвидетельствовать лояльность к своей стране, что многие газеты не раз подвергали сомнению. Такие слова мог произнести только настоящий Блейн. Настоящий Блейн не сочувствовал нацистам. Он разделял нацистские идеи, но всегда при этом отмежевывался от нацистов. Он никогда не называл себя ни нацистом, ни фашистом. Он никогда не употреблял этих слов в своих книгах. Для любого человека на улице Блейн — это еще один, непонятный для многих интеллектуал. Только те люди, которые читают философские книги, ассоциируют Блейна с нацизмом. Но если они заявят об этом публично, то их, наверное, можно привлечь к суду за клевету. Существуют и другие, похожие на него люди. Их имена никогда не связывают с фашизмом в политическом плане, но именно они являются генераторами всех нацистских идей. Так как мы в своих странах выступаем за свободу слова, то ничего с ними поделать не можем. Они будут цвести как благородный лавр до скончания времен.