Шаг в четвертое измерение

Несс принялся ходить взад и вперед по коврику перед камином.

— Так как и Джонни, и Шарпантье в данный момент бесследно пропали, то наш единственный ключ к загадке — это Блейн. Он, может быть, и не является вашим беглым военнопленным, но вам удалось меня убедить в том, что он каким-то образом связан с «делом Джонни».

— Не могли бы вы выделить мне полицейского? Мы бы вместе сходили еще раз на озеро, — несмело начал я.

— Нет, не могу. У нас не хватает людей, и вам об этом хорошо известно. К тому же сейчас многие мои люди прочесывают долину в поисках Джонни и Шарпантье. Сейчас важнее найти Джонни, а не вашего гипотетического военнопленного.

Несс, подойдя к окну, посмотрел через покрытую свинцом раму толстого стекла.

— Наступают сумерки… мистер Данбар, не хотите ли вы посетить коттедж Блейна вместе со мной с наступлением «шотландских сумерек»?

— Да, конечно, — ответил я. — Но не забывайте, в этом походе мне будет легче, ведь я моложе вас.

Несс улыбнулся.

— Но вы тоже не забывайте, — вы не местный житель. Я же знаю каждую пядь любой долины, как свои пять пальцев. Так что основные трудности поджидают вас. Возьмем с собой Ангуса. Ему, правда, семьдесят три, но он гораздо энергичнее многих пятидесятилетних. Он знает долину лучше меня, так как прожил здесь безвылазно всю свою жизнь. Кроме того, захватим еще Роб Роя. Мы, трое, плюс оленья гончая, — вполне мобильный отряд, способный противостоять любому немецкому военнопленному или даже выдающемуся философу, кем бы этот Блейн на самом деле ни оказался.

В эту минуту в комнату вошел Ангус с масляной лампой, которую поставил на стол. Вялые северные сумерки начали просачиваться снаружи в длинную галерею, и все происходило так незаметно, что я ощутил, как стало темно, только, когда свет от лампы заставил плясать плотные тени на стенах.

— Мы с мистером Данбаром отправляемся в долину, к озеру, — сказал Несс, — и хотим, чтобы вы пошли вместе с нами. — Немного поколебавшись, он все же твердо добавил: — Надеюсь, что вы не станете об этом распространяться, Ангус. Мы можем встретить там нацистского военнопленного, который в свое время убежал из лагеря в Далриаде, убив при этом охранника.

Лицо Ангуса было абсолютно бесстрастным, но при этих словах глаза его заблестели.

— В таком случае, милорд, я захвачу с собой охотничий нож, на всякий случай…

Я видел, что Ангусу наплевать на немцев. Уже сейчас многие люди в странах союзников нашептывали за политическими кулисами, что немцы — отличные торговые партнеры и могут стать бастионом против загадочных славян. Таким образом, высокая библейская заповедь — любить врагов своих — подкреплялась более заумным предложением нажить на таком всепрощении неплохие деньги. Но Ангус Макхет принадлежал к простым людям на израненном Европейском континенте и не мог так быстро забыть прошлое, как все эти умники.

Несс надел на голову свой инверский капюшон от пастушьего пледа, в котором он красовался тогда в самолете. По коридору прошел к дальней двери, которая выходила на реку со стороны замка. Мы провалились в густые сумерки, которых, по выражению самого Несса, «ни черта нельзя разглядеть».

На берегу реки я оглянулся. Тонкие очертания башен и башенок казались воздушными, а сам замок будто висел в облаках в этих сумерках, таких же серых, как непроглядное небо.

Несс бросил через плечо:

— Думаю, мы выиграем во времени, если перейдем через мост и поднимемся вверх по противоположному берегу к долине. Проход более удобен с южной стороны.

— Я это заметил, — энергично поддержал я. — С северной я сегодня днем едва продрался.

Повернув на север, мы пошли вдоль берега реки. Впереди шли мы с Нессом, за нами следовал Ангус с охотничьей собакой Роб Роем.

— Насколько я помню, вы называли эту местность пиктовой? — спросил я.

— Да, именно так. Некоторые ученые считают, что Далриада была древней столицей пиктов, хотя это название происходит от далриадских шотландцев, эмигрировавших из Ирландии. Я всегда считал, что у меня в жилах частично течет пиктская кровь, и что название «мормаор» было пиктским благородным титулом. Пикты всегда вызывали у меня интерес. Они были настолько восхитительно примитивными, — собственность и трон передавались по женской линии, а название «пикт», судя по всему, произошло от римлян, которые, захватив Британию, называли местных жителей «пиктами», то есть раскрашенными (татуированными) людьми. Мне нравится вызывать в воображении своего давнего предка, обнаженного, разукрашенного, как африканцы, боевыми красками, штурмующего построенные римлянами стены.

Я бросил косой взгляд на хрупкую фигурку в современном твидовом наряде, на его тонкое, чувствительное лицо ученого. Мои мысли вернулись к шести представителям рода Макнейлов Барра, убитых ударами ножа в банкетном зале его дворца, а также к трем Ловатам Фрейзерам, похороненным заживо в его подвалах. А вот теперь скромный потомок тех, наделенных высоким духом владельцев замка, чинно возглавлял местную сельскую полицию!

Очень скоро мы услыхали гул стремительно несущейся по порогам воды, и стройные деревья вокруг нас закрыли все пространство. Несс, резко повернувшись, зашагал в гору. Вскоре мы уже находились на высоте пятидесяти футов над водной гладью. Под деревьями было довольно темно, но все же еще доставало света, чтобы видеть, куда ступает нога, и не спотыкаться о коренья и валуны.

Вдруг Роб Рой заскулил, прижавшись к ногам своего хозяина. Несс остановился, но никто из нас не видел ни зги. Постояв с минуту, мы продолжили путь. Ангус заставил Роб Роя идти впереди. Тот подчинился неохотно и шел, опустив уши и хвост.

Мы вышли из лесной чащи там, где начинался покрытый вереском склон. Где-то посередине я различил очертания пешеходного моста, переброшенного через реку, и, бросив взгляд дальше, увидел то болото, где Алиса, я и Шарпантье следили за действиями Джонни сегодня утром.

Снова Несс остановился. Мы с Ангусом последовали, как по сигналу, его примеру. Он стоял очень тихо, — стройная, сухопарая фигура в капюшоне, в пальто в крупную клетку — и напряженно всматривался в покатый склон, расстилавшийся перед глазами. Вдруг он чуть слышно спросил:

— Видите?

Я проследил за его взглядом. Склон полумесяцем окружал лес, протянувшийся приблизительно на двести футов в длину и на пятьдесят в ширину. Вереск здесь был невысокий, вперемешку с грубой травой, крапивой и какими-то неизвестными мне сорняками. Полумесяц был похож на чашу, наполненную мирным сероватым светом. Его очертания были хорошо видны, но слабые, почти нереальные оттенки превратились в один, — неяркий серо-коричневый. Я внимательно оглядел это место от края до края. Там ничто не двигалось, все словно замерло. Ничего не было видно, кроме дикой растительности.

— Боюсь, я ничего не вижу, — ответил я.

— Может быть, мне просто показалось, — пожал плечами Несс и пошел дальше к мосту. — Мне показалось, что я видел там маленькую черную собачку.

Теперь я знал, что подразумевают шотландцы под выражением «холодная лихорадка». Каким-то шестым, атавистическим чувством я это ощущал, — мурашки поползли по спине, неприятные, холодные. Конечно, Несс не знал, что его дочь рассказала мне легенду о Черной собаке. Но сам он мне ничего об этом не сказал. Подходя к мосту, я заметил, что он нахмурился. Я ничего не видел вокруг. Возможно, как я уже сказал, это был мираж, галлюцинация, видимая проекция какого-то внутреннего психического состояния. Но по спине бегали мурашки, и казалось, все обстоит иначе…

Мост был настолько узким, что нам пришлось идти по нему поодиночке, выстроившись в короткую цепь. Его доски неслышно прогибались под нашими ступнями, не нарушая царившей вокруг тишины. Внизу, на расстоянии Пятидесяти футов, устрашающе пенились пороги, похожие на клыки рычащего дикого зверя. Когда я вслед за Нессом вступил на мягкую землю, то все еще глядел вниз. Поэтому я и увидел то, что привлекло к себе его внимание — какое-то движение на скалистом берегу под мостом.

— Подождите минутку! — крикнул я и начал спускаться по крутому берегу. Валуны и усиливающаяся темень усложняли передвижение. Под мостом было еще сумрачнее, но вес же там было достаточно света, чтобы различить фигуру человека, лежавшего на спине на острых камнях. Одна его нога была опущена в воду. Наклонившись над ним, я различил кровь, проступавшую черным пятном на белом лбу, она сочилась из ужасающей раны в виске. Это был Шарпантье.

Он был так тих, что, казался мертвым. Но в нем еще теплилась искорка жизни. Мои шаги, судя по всему, заставили ее ярче вспыхнуть, как вспыхивают угасающие угольки в камине под воздействием сквозняка. Он открыл глаза, свои блестящие глаза, в которых когда-то плясали чертики веселой жизнерадостности. Теперь они подернулись пленкой, были почти безжизненны. Сомневаюсь, что он меня узнал. Но его губы слегка дернулись, раскрылись, подчиняясь усилию воли. Я еще ближе наклонился к его лицу. Слова были произнесены по-французски, а не по-немецки, и так тихо, что я едва их разобрал.

— Боже мой!

Что же это было — молитва или проклятие? — «Это был…» Веки его вдруг закрылись. Я подался вперед.

— Шарпантье!

Веки снова открылись. Последним невероятным усилием он приподнялся на локте, впившись в мои своими глазами, в которых чувствовался какой-то лихорадочный призыв.

— Я… понял…

— Что такое?

Но он не закончил фразу. Предпринятые усилия оказались фатальными для него. Глаза его затуманились, локоть подвернулся, он снова плашмя упал на спину, а голова задергалась из стороны в сторону на острых камнях.

Я продолжал стоять над ним, пытаясь уловить смысл последних эго слов. Но вместо них послышался выдох, слетевший с его бледных губ:

— Я… понял…

Напрасно пальцы мои пытались нащупать его пульс. Теперь я был уверен, что он мертв. Нижняя челюсть у него отвалилась.

Глава десятая

Над головой у меня треснула ветка. Я посмотрел наверх. Несс, спустившись с крутого склона, стоял надо мной, — высокая фигура в капюшоне, очертания которой едва вырисовывались в густевших сумерках. Рядом с ним, словно телохранитель, стоял Ангус со своей гончей.

Молча они смотрели на мертвеца. Сняв капюшон, лорд постоял немного с непокрытой головой, а затем поклонился, как то делают прохожие на парижских улицах при виде похоронной процессии.

— Шарпантье? — наконец проговорил он.

— Да, — ответил я, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Несчастный случай?

— Он, как видите, лежит под мостом. Он не мог упасть с него и оказаться в таком положении.

— Да, вы правы, — подтвердил мои слова Ангус, изучая положение трупа проницательным взглядом. — Он не мог упасть с моста.

— Он лежит на спине, — продолжал я. — Значит, рана могла оказаться только в затылочной части головы, если бы произошел несчастный случай. Но у него рана на лбу, — на левом виске. Очень сложно, даже вряд ли возможно, нанести самому себе такой сильный удар в лоб. Кроме того, рядом нет никакого орудия…

— Значит, это убийство, — в ужасе прошептал, тяжело дыша, Несс. — Это все меняет. Но кто это сделал? По какой причине?

— Это убийство, судя по всему, не вписывается в рамки ни одной из наших теорий, — согласился я. — Если только…

— Что?

— Как известно, мы хотели использовать Шарпантье для выявления личности человека, называющего себя Уго Блейном. Шарпантье был единственным во всей долине, кто утверждал, что лично знает Блейна. Человек, живущий на озере, знал, что Шарпантье встречался с настоящим Блейном в Риме, так как он упомянул об этой встрече в разговоре со мной сегодня днем. Мог ли Шарпантье убить этот человек, чтобы тем самым не допустить своего быстрого разоблачения как ЛжеБлейна?

— Это означает, что перед нами настоящий Шарпантье, а тот человек у озера — преступник и самозванец. Кроме того, он — убийца Шарпантье.

Я кивнул в знак согласия.

— Я оставил Блейна в его коттедже несколько часов назад, у него была уйма времени, чтобы явиться сюда и Убить его, пока я находился у вас в замке.

— Но откуда Блейну было известно, где находится эрпантье? И где он пропадал с того мгновения, когда сам исчез на болоте сегодня ранним утром? А где Джонни? Ваша теория порождает немало вопросов, мистер Данбар. Стоит нам сделать один шаг вперед в расследовании, как все дело становится еще более загадочным, хотя, по логике вещей, все должно быть наоборот. Как я сожалею о том, что сдал в аренду Крэддох-хауз Стоктонам. Они и без того принесли столько беспокойства в эту тихую прежде долину, и вот теперь… еще и убийство. Нам нужно рассредоточить наши силы, — продолжал Несс уже более резким тоном. — Ангус, вы вернетесь в Инвентор, зайдете к констеблю в Стратторе и попросите его вызвать инспектора Росса из Далриады. Мистер Данбар, вам, боюсь, предстоит выполнить малоприятную обязанность — посторожить труп до нашего возвращения. А я немедленно направляюсь к озеру Лох Тор, чтобы встретиться там с Блейном. Ангус спокойно возразил:

— В таком случае я не пойду в Инвентор. Я тоже отправлюсь к озеру вместе с вашей светлостью.

В тоне Ангуса не было ничего заискивающего. Это был скорее тон рассерженной матери, упрекающей своего маленького, капризного ребенка.

— Если этот Блейн убил французского парня, то ясно, что этому человеку не наносят визит в одиночку, — твердо добавил Ангус.

Несс нахмурился.

— Но кто-то же должен сообщить об этом происшествии инспектору Россу.

— Это может сделать американский джентльмен, — невозмутимо ответил он.

— Но кто тогда останется с трупом?

— Какая в этом необходимость? — спокойно ответил Ангус. — Несчастный парень мертв и никуда не уйдет.

Несс бросил косой взгляд на отвисшую нижнюю челюсть собаки. У меня сложилось впечатление, что отнюдь не впервые сталкивается воля этих двух людей. Мне показалось, что складывается тупиковая ситуация, и эти два упрямца вряд ли уступят друг другу. Поэтому решил вмешаться.

— Если Блейн все еще находится у озера, он не сможет уйти оттуда по другой дороге, кроме этой. Горная гряда Бен Тор и другие горы блокируют все дороги, а его не назовешь искусным альпинистом. Он должен будет пройти через горловину в южном направлении. С севера это трудно сделать в ночной темноте такому человеку, как Блейн. Если он все еще на месте, то мы можем запереть его в горловине, в узком конце раструба долины. Может, один из нас займет наблюдательный пост чуть повыше, на болоте, чтобы следить за передвижениями Блейна, а другой останется здесь сторожить труп и вести наблюдение за берегом реки, не появится ли там Блейн? Так что третий может отправиться либо в Инвентор, либо в Крэддох, чтобы оттуда позвонить инспектору Россу.

— Неплохой план, — согласился Несс. — Я лично позвоню инспектору и разузнаю в Крэддохе последние известия о пропавшем Джонни Стоктоне. Может быть, вы, мистер Данбар, отправитесь на болото? А вы, Ангус, останетесь здесь, рядом с телом?

Глаза Ангуса поблескивали в темноте.

— Мне лучше отправиться на болото, милорд. Если этот парень там появится, то я начну за ним слежку.

Несс, вздохнув, сдался.

— Вам все равно где находиться, Данбар?

— Абсолютно. Могу остаться и здесь, — ответил я.

— Отлично. Ангус, займите свой пост на гребне холма. В бархатной куртке сам похожий на оленя, Ангус бесшумно, без единого слова, растворился во мгле.

Несс криво усмехнулся.

— Он всегда одерживает верх. Воспитанные на преданиях старины жители горной Шотландии испытывают суеверный страх перед мертвецом; они пойдут на все уловки, чтобы только избежать с ним всякого контакта. В тот момент, когда Ангус увидел тело, он уже решил, что ни за что рядом с ним не останется. Кроме того, он решительно возражал против моего намерения отправиться в одиночку к коттеджу Блейна. Как вы, вероятно, заметили, он добился обоих поставленных перед собой целей, и незаметно отдал нам с вами приказ, куда кому идти. Но это — надежный человек и всегда полезно иметь его под рукой в трудные минуты. Так как я намерен позвонить инспектору Россу, не сообщить ли заодно о последних событиях вашему командиру? Такая информация может оказаться для него полезной, ведь она подтверждает его предположение о том, что беглый немецкий военнопленный находится в этой Местности.

— Я буду вам очень благодарен, — ответил я.

— Как зовут вашего командира?

— Капитан Уиллинг, — Базиль Уиллинг. До него можно дозвониться с военно-морской базы в Далриаде.

Повернувшись, он помедлил:

— Если кто-нибудь предпримет попытку помешать вам и понадобится помощь, то позовите Ангуса. Он обязательно вас услышит, у него острый слух, как у оленя. Желаю удачи!

Он снова повернулся и тихо зашагал по берегу, — тихо-тихо, хотя в этом он, конечно, не мог сравниться с Ангусом.

Теперь, оставшись в одиночестве, я мог предаться размышлениям по поводу нежелания Ангуса оставаться с мертвецом. В густых безветренных сумерках царила мертвая тишина, слышалось лишь легкое шуршание воды в реке, да иногда раздавалось ленивое, словно сквозь дрему, щебетание птиц в лесу. Темнота скрыла вершины деревьев на противоположном берегу, растворила в себе сливово-пурпурные тона верескового ковра перед глазами. Хотя я был здесь один, но не ощущал, что эта местность — «пустынна». У меня возникло странное чувство, что здесь давали о себе знать какие-то невидимые силы, постичь которые выше моего рассудка.

Человек движется по жизни вроде лошади, бегущей легкой рысью в шорах. Червь, прокладывающий себе узенькую норку в земной толще, вряд ли отличается от него большей слепотой и глухотой.

Если судить по скорости света и электрических волн, то наша жизненная сила отличается невероятной медлительностью и неповоротливостью, словно мы наполовину парализованы в своих усилиях пробиться через вещественную среду. Все на свете способно ускользнуть от нашего зрения, стоит только начать передвигаться на очень высокой скорости. Мы открываем рот, и стремительная секунда, которую мы называем «настоящим», становится прошлым, а следующая — будущим. Наша координация в пространстве настолько замедленна, что время минует нас фантастическими шагами, и наше так называемое «настоящее» на самом деле — полная абстракция — то, что бежит от нас, то, что мы не в силах конкретно закрепить в своих растяжимых словах или широких жестах.

Иногда мы даже сомневаемся — существует ли вообще такое понятие, как «настоящее»? Если нет, то почему с нами должно всегда существовать прошлое и будущее? Вот здесь, где каждая пядь земли пропитана любовью и ненавистью древних кельтов, их упорными представлениями о традиционном добре и зле, о правах и обязанностях, прошлое было где-то совсем рядом, по ту сторону плотных шор… А если снять их на мгновение?.. Когда я стоял в этих притихших серых сумерках, мне казалось, что шоры уже задрожали, что требуется лишь легкое прикосновение руки, чтобы их удалить и открыть взору не поддающийся воображению мир, за которым прошлое и будущее — это одно и то же. И что потом? Лошадь, которая привыкла к шорам, неверно познает мир, лежащий за их пределами. Простой обрывок бумаги, лежащий за обочине дороги, превращается для нее в смертельную опасность, и она становится на дыбы, вытаращивая свои большие глазные яблоки с белой каемкой. Я думаю, пора отказаться от подобных раздражающих мыслей, укрепить перед моими глазами шоры разумного, здравого смысла и сделать это как можно надежнее. Поэтому я решил разнообразить свою вахту изучением места преступления.

Перед тем как я начал специализироваться в психиатрии, я был просто врачом. Теперь я убедил себя в том, что мертвое тело для меня — это не что иное, как анатомическое пособие. Место, где оно лежало, было покрыто грязью и камнями разного размера, а грязь между камнями была мягкой и податливой, словно свежая глина. И все же вокруг не было никаких отпечатков ног. Если бы Шарпантье и его убийца спустились сюда сверху, то каждый из них ступал бы только по камням, иначе непременно оставишь следы. Но они здесь вступили в схватку. А где же следы этого?

Я прошел дальше к реке, но и там не обнаружил следов борьбы — ни единого отпечатка ступни. Не было пятен крови, поверхность земли оставалась неповрежденной, камни лежали на своих местах. Значит, смертельный удар Шарпантье получил не здесь. Я поднялся чуть выше. Белая сердцевина сломанной ветки привлекла мое внимание.

Она висела под прямым углом, а на почве под кустом была заметна вмятина от тяжелого предмета. Может, Шарпантье скатился сюда с берега после нанесенного ему удара? Или же его сюда притащили? Но откуда?

Я вернулся к телу. Если бы не эта ужасная рана, то молодого француза можно было бы принять за спящего. Веки у него закрылись. Молча я извинился перед ним за свои нелепые подозрения. Если бы он был беглым немецким военнопленным, то никогда не произнес бы свои последние слова по-французски. Теперь я мог простить ему все нежные взгляды, которые он бросал на Алису Стоктон. Ну как, скажите на милость, мог он оставаться равнодушным к такой девушке, живя в одном с ней доме? А разве Меня к ней не тянуло, меня, который и видел ее всего два Раза. Вдруг у него в руках я увидел что-то белое. Я наклонился ближе, чтобы получше рассмотреть, что это такое, стараясь не прикасаться к трупу.

Это была половина страницы из тетрадки по арифметике, разорванная по сгибу, — вторая часть обрывка, который я обнаружил в коттедже Блейна. Она была испещрена теми же арифметическими задачками, выведенными круглым детским почерком. А на краю тот символ, который Джонни постоянно рисовал, повторялся дважды, — круг, пересеченный в нижней части буквой Т, и три буквы Е, I, R в каждой из трех частей круга.

                                            

Что это все означало? Может быть, существовала какая-то связь между Шарпантье и Блейном? Или же Шарпантье получил эту бумажку от Джонни? Каким образом ее разорвали? Значил ли что-нибудь этот символ для Шарпантье? Или для Блейна? Или для самого Джонни? Правильно говорил Несс, — любой шаг вперед в этом деле лишь увеличивал его загадочность. Жизненные пути этих людей переплетались вновь и вновь и оказались запутанными, как клубок шерстяных ниток, побывавший в когтях у котенка.

Я посмотрел на неподвижные, бескровные губы, которые когда-то раздвигались в чисто французской улыбке, — медленной, четкой, по-особому мягкой. Я вспоминал их последнее движение, когда с них слетела эта незаконченная фраза: «Я… понял…»