Шаг в четвертое измерение

— Значит, у вас уже побывала полиция?

— Они явились сюда дня два-три назад. Они искали какого-то пропавшего мальчика… А, наконец я догадался! Именно от них я услыхал его имя — Джонни Стоктон!

Он все превосходно обстряпал. Я чуть не попался на удочку. Но все же заглотил крючок не до конца. Снова мы стали вглядываться друг в друга, словно спарринг-партнеры в поисках бреши в обороне противника.

Потом я заметил:

— Можете ожидать нового визита полицейских, — и очень скоро.

— По какой причине?

— На сей раз исчез не только Джонни. Вместе с ним пропал и Морис Шарпантье.

— Значит, он на самом деле приехал… сюда… как и говорил мне в Риме?

— А вот теперь он куда-то ушел, причем довольно поспешно…

— Шарпантье? — еще раз спросил Блейн, отбрасывая в сторону погасшую сигаретку. — Весьма… странно… весьма.

— Может, он идет по следам Джонни.

Я вышел в коридор. К моему удивлению, я услышал за спиной шарканье его туфель. Я никак не ожидал от него такой любезности, — проводить меня до двери.

— Вы уверены в своей информации? — осведомился он, тяжело дыша. — Вы уверены в том, что Шарпантье тоже пропал?

— Его не было поблизости нигде, когда я вышел из долины.

Я бросил последний взгляд на эту фигуру, которая могла быть жалкой, если бы не была столь отвратительной.

— Вы поступите мудро, если сообщите все, что вам известно о Джонни Стоктоне, в полицию. Человек, который лег на дно, должен избегать всяких скандалов или криминальных дел.

— Но я ничего не знаю об этом мальчишке!

Напрасно я пытался выявить причину его эмоционального волнения, от которого тряслись руки и вибрировал голос. Он всегда старался казаться человеком, недоступным для эмоций. На самом деле не кто иной, как Блейн, поддержал теорию, что проявление любых эмоций — это разновидность психического заболевания. А если это так, то вот он сам стал его жертвой. Что-то сильно его потрясло. Вероятно, какие-то произнесенные мною несколько секунд назад слова. Что же это было? Шарпантье? Джонни? Или тот и другой?

Редкая привилегия — потрясти такого человека, как он. Я не мог преодолеть соблазна и не нанести ему последний, сильный удар в солнечное сплетение.

— Прощайте, мистер Блейн… если вы только на самом деле им являетесь.

— Что такое! Что вы говорите! — заорал он. — Вы что, не верите, что я — Уго Блейн?

— Почему я должен верить? Во всяком случае у меня нет никаких доказательств, кроме ваших собственных слов.

— Разве вы не видели в газетах мои фотографии?

— Нет, не приходилось.

Повернувшись, я вышел в коридор, размышляя, удачной ли оказалась моя выходка. Но это место мне казалось каким-то тупиком, ловушкой, тюрьмой. Воды озера были глубокие и холодные. За ними Бен Тор был непреодолимым барьером для такого слабака, как он. Он мог уйти отсюда только через долину Тор, но уж я позабочусь о том, чтобы надежно перекрыли ее узкую горловину. Если через несколько часов до него дойдет смысл сказанных ему слов, то его вполне определенно может хватить удар…

Прозрачный туман, выползший из дальнего конца озера, теперь уже покрыл всю его поверхность, словно Титан подышал на громадное зеркало. Он уже переполз через луг и добрался до дома Блейна, — дрожащие длинные полосы, похожие на щупальца и антенны, вслепую обследующие местность. В узком проходе между скалами туман, превратившись в третью стену, закрывал от взгляда расположенную там, выше, долину.

Я пошел через луг. Резко хлопнувшая дверь напугала меня. Ясно в этой околдованной тишине я услыхал, как повернулся ключ в замке и загремел засов. Это Блейн запирал себя изнутри.

Не успел я сделать вперед несколько шагов, как услышал шум закрываемого окна. Я оглянулся снова. Теперь я находился с той стороны дома, где была его спальня. Серьезные глаза Блейна смотрели на меня через нижнее стекло единственного окна, которое он только что с силой захлопнул. Его длинная худая рука шевелилась над головой, очевидно, запирая задвижки на окне. Таким образом, он закрывал себя накрепко со всех сторон в своем гранитном доме. Вероятно, те эмоции, которые выплеснулись у него в конце разговора, объяснялись только одной причиной — страхом. Но чего он боялся?

Какова была роль Блейна в этом деле? Вероятно, он принимал в нем участие. Его книга в комнате Джонни, обрывок бумаги, обнаруженный в его коридоре, указывали на какую-то существовавшую между ними связь. Но какую именно? Человек, который принципиально ненавидел детей, вряд ли мог оказать помощь и предоставить убежище беглому ребенку. И все же… у Блейна весьма любопытные идеи по поводу воспитания молодежи. «Воспитание сделает все, что угодно… Вспомните о говорящей собаке… Приручите его, как Павлов приручал щенка…»

Зловещие возможности всплывали в моем сознании. Был ли Блейн настолько злым и коварным, что мог намеренно развращать мальчика и отторгать его от семьи ради собственной сатанинской радости? Может быть, это было Для него каким-то социальным экспериментом? Мог ли он поощрять Джонни в его действиях, способствовать его побегам из семьи только из-за той неприязни, которую испытывал к Стоктонам?

Как тогда объяснить неожиданный приступ охватившей его паники, заставивший Блейка лихорадочно закрывать окна и двери, после того как я покинул его дом? Были ли У Джонни основания для ненависти к Блейну? Может быть, Блейн опасался таинственной способности Джонни вызывать зло? Может быть, Джонни периодически убегал из дома, чтобы досадить эксцентричному отшельнику, который совершил дурной поступок по отношению к мальчику, пусть вымышленный или реальный?

Размышляя так и этак, я не сомневался, что имею дело с настоящим Уго Блейном. И все же я не был до конца в этом уверен. Не настолько, чтобы принять все сразу за чистую монету…

Я бросил прощальный взгляд на озеро, лежащее, словно жемчужина, в ладони окружающих его гор. В этом пустынном месте всякое могло произойти между Блейном и Джонни. Здесь нет поблизости соседей, которые могли бы задать неприятные вопросы. Не было и полицейского, констебля, который мог бы заметить что-нибудь, на его взгляд, странное, услыхать какие-то необычные звуки. Здесь, в этой местности, человек был лишен социального наблюдения, что многие психиатры считают единственным источником поддержания нравственности и соблюдения манер…

Повернувшись, я сделал шаг за штору тумана, отделявшую меня от прохода.

Скалы вокруг теперь покрылись влагой и были очень скользкими, а плохая видимость сбивала меня с толку. Переползая с одного выступа на другой, я не узнавал ту дорогу, по которой пришел сюда. Вода пенилась возле скалы, на которой я стоял. Сделав еще несколько шагов, я оглянулся. Штора тумана задернулась за моей спиной. Я уже не видел ни луга, ни дома Блейна, ни озера — только острый пик Бен Тор, который возвышался над массой белого пара, — темный мрачный конус на фоне полоски абрикосового света, пробившийся через темные серые облака на западе.

Сделав еще один шаг, я оказался на отвесной скале, где, по-моему, вообще негде было поставить ногу. Как же мне удалось выбраться с этого места, когда я шел сюда? Я никак не мог вспомнить. Я вообще не помнил этого места. Я мог удержаться только возле молодого куста рябины, выросшего в расщелине, куда каким-то таинственным образом попало немного земли. Я выставил вперед ногу и попытался оценить прочность поддержки. Судя по всему, на куст можно было положиться. Я перенес весь вес своего тела и попытался ухватиться за выступ повыше. Куст, наклонившись, резко выпрямился. Я упал на скальную поверхность, стараясь зацепиться за нее ногтями. Второй рукой мне удалось ухватиться за ветви дерева. Я посмотрел вверх, надеясь увидеть Тор в пенистом тумане, среди зубчатых скал. Но вместо него я увидел сплошной мох, похожий на бархат нефритового цвета. Слава Богу, я оступился. Звук обрушившейся породы, который был бы вовсе неслышным наверху, здесь, внизу, был похож на раскат грома. Я понял, что возле меня находится вода, хотя я ее не видел из-за тумана. Стараясь быть как можно осмотрительнее, я начал продвигаться вперед, держась за поросль мха, которая вывела меня к зарослям сорняков и нескольким березам. По мере того как расширялась горловина долины, туман редел, и я вдруг понял то, что должен был осознать давно, — я находился на противоположной стороне пика Тор. Перескакивая с одной скалы на другую в туманном узком проходе, я, вероятно, пересек реку в ее самой узкой части, не отдавая себе отчета в этом. Здесь пороги были слишком широкими, глубокими и свирепыми. Поэтому я опасался вновь пересечь их по камням, и мне не хотелось возвращаться в горловину. В воде я увидел грубо очерченный треугольник земли. Пересекая его у основания, я, вероятно, сэкономил более полумили и вышел к верхнему мосту. Я зашагал через крохотную березовую рощицу. Как и ожидал, через десять минут я понял, что безнадежно заблудился.

Как и большинство военнослужащих, я умел пользоваться своими часами как компасом. Положив их на ладонь, сориентировав часовую стрелку по направлению к солнцу, я мог определить направление на юг. Оно должно было быть где-то посередине между часовой стрелкой и двенадцатичасовой отметкой. Само собой разумеется, такой трюк вполне пригоден где-нибудь в Африке или на Сицилии, но если бы я начал ожидать появления на небе солнца в Шотландии, мне пришлось бы ждать не одну неделю.

Я шел по густому подлеску, старательно отводя от глаз острые ветви кустарников. И вдруг почувствовал тоску по родине. В отличие от оленьего леса, за которым, казалось, все же ухаживали, эти леса были дикой природой. Сельская Англия, которую я в основном наблюдал из окна вагона, по сути дела, представляла собой громадный пригород, — она не была похожа на сельскую Америку. Каждый клочок земли был чьим-то хорошо ухоженным владением. Если это не была ферма, то — искусственный парк или охотничьи угодья. Даже когда я гулял по Сэссекскому побережью возле Чичестера, который расположен довольно далеко от Лондона, мне постоянно попадались на глаза домики, и меня угнетало чувство, что человечество и цивилизация просто давят на меня со всех сторон. Сельская местность, конечно, обладала своим очарованием, но мне не хватало дикости и пустынности, которые, на мой взгляд, являются признаками «истинной» сельской местности. Здесь, в Шотландии, я наконец вдоволь насмотрелся на то, чего прежде мне так не хватало, — на волю первозданного мира, простирающегося в нескольких шагах от любой конечной остановки автобуса.

Мой путь не стал легче от того, что шел под откос. Значит, я удалялся от пика Тор? Несмотря ни на что я продолжал идти вперед: если бы мне удалось подняться повыше, то я должен был выйти на болото, а там, когда рассеется туман, можно различить над вершинами деревьев Тор и все мосты. Туман все больше редел, становился прозрачнее с каждым шагом. Вскоре я заметил небо среди стволов деревьев впереди, и был уверен, что иду к мосту. Я ускорил шаг по направлению к вершине холма. Когда я поднялся на него, то туман настолько рассеялся, что позволил окинуть взглядом всю местность.

Покрытый густой растительностью горный хребет уходил вниз, к ровному берегу реки, покрытому таким же ярким зеленым торфом, как и мох. На этой нефритовой земле возвышался сказочный замок с двумя большими башенками и узким шпилем из серого камня. Покрытый лесом холм окружал его с трех сторон. С четвертой у самого основания лужайки несла свои воды река Тор. Мне хотелось протереть глаза, чтобы убедиться, что я не сплю. Такими себе представляют наивные американцы Британские острова, — словно приятную картинку из средневекового манускрипта. Мне все это казалось нереальным. Это могло создать лишь литературное воображение вроде моего собственного и соткать все из тумана и неясных воспоминаний о Шотландии Брюса и Уоллеса. Конечно, не могло быть никакого сравнения между этими лесами и лесами в Америке. Цвета пейзажа вызывали восхищение и были гораздо приглушеннее, чем ландшафт средневековой Италии. Здесь не было ярких цветов, кроме ярко-зеленого торфа. Все остальное было выдержано в приятных полутонах: серое небо, серый замок, зеленый лес, а также пенистые коричневатые воды Тора.

Как раз в этот момент какая-то странная фигура вышла из замка, — довольно коренастая, в темно-голубой форме и с велосипедными прищепками на голенях. Человек сел на велосипед и поехал на восток от Страттора. Тогда я понял, что не сплю. Этот замок мог быть только имением Инвертор, о котором говорил Несс как о своем родном доме.

Когда я увидел реку, то, вероятно, сделал большой крюк к югу от пика Тор. Я, значит, очутился в той части долины, которую нельзя было увидеть с противоположного берега. Несомненно, впереди был олений лес, который я миновал, когда отправился по берегу к болоту. Вероятно, мой ангел-хранитель, а не злобный эльф, заставил заблудиться меня в горловине покрытой туманом долины, так как после моего разговора с человеком по имени Уго Блейн мне больше всего хотелось встретиться с лордом Нессом.

Полученные мной от командира инструкции оставляли мне какую-то свободу маневра. «Если вы обнаружите что-то достаточно важное, то лучше сообщите обо всем местной полиции. Но в противном случае не следует ее беспокоить».

Была ли личность Уго Блейна чем-то действительно «важным»?

Мне казалось, что была.

Я начал спускаться по склону к замку.

Глава девятая

Подойдя поближе, я заметил, что какой-то относительно современный архитектор приложил свою руку к замку эпохи средневековья. Стоявший у реки замок всегда окружал ров с водой — для защиты от врагов. Теперь рва не было, как не было и устрашающих сторожек для воинов, а также бастионов, которые превращали такое здание в настоящую крепость. Вполне современная, посыпанная гравием дорожка вела к массивной двери из резного дерева, усеянной крупными шляпками гвоздей. Широкие, легко доступные окна могли бы привести в ужас средневекового тактика. Над входом стершиеся и потемневшие от эрозии каменные образы напоминали что-то вроде фигур старинного герба. Я начал искать какие-нибудь признаки звонка или дверного молотка, когда вдруг услыхал у себя за спиной девичий голос.

— Зря ищете. Здесь ничего такого нет. Нужно просто постучать кулаком. Но коли я оказалась здесь, то сообщу вам один секрет, — дверь никогда не закрывается ни на засов, ни на ключ. Любой может войти в замок.

Я обернулся. Передо мной стояла только что вышедшая из-за угла башни Маргарет Торкхилл в грубых спортивных башмаках на толстой довоенной подошве из натурального каучука. На ней был тот же зеленый жакет и тартановая юбка, что при нашей встрече на днях, но теперь у нее на голове не было шляпки, и ее короткие темные кудрявые волосы рассыпались по всей голове, словно у мальчишки. За ней шла большая собака для охоты на оленей, которая угрюмо рассматривала меня из-под сборок своих кустистых бровей.

— Я пришел навестить вашего отца, леди Маргарет, — объяснил я. — Дело не терпит отлагательства.

— Он вернется через несколько минут. Можете его подождать. Он разговаривает по телефону с полицейским участком в Далриаде. У нас есть телефонный аппарат, — это удобство предоставлено нам в качестве любезности. Ведь мой отец — главный констебль. Дом находится в ужасном состоянии, — продолжала она, когда вошли в холл с каменным полом. — До этого года мы никогда не собирались жить здесь. Это даже не назовешь домом, — так, развалины. Иногда по ночам, когда задувает сильный ветер, он весь отчаянно скрипит. Все время опасаешься, как бы он не рухнул. В таком случае он будет интересовать лишь туристов, которые любят глазеть на кучи руин.

— В любом случае он весьма живописен.

Каменные ступени, проходящие под аркой, вели наверх, в длинную галерею, которая еще сохраняла немало своих средневековых особенностей. Сводчатая ее крыша раза в два превосходила высоту любого современного потолка. Она была покрыта штукатуркой, которая была разделена на восьмиугольники и украшена выцветшим от времени дизайном, потерявшим давно первоначальную свежесть. Стены и пол были выложены из голого камня, как и фасад замка. На каменном полу были разложены оленьи шкуры. Одна служила ковриком перед большим камином. Вторая заменяла скатерть на столе. Они были без подкладки, с головами, их миндалевидные глаза были похожи на дыры в сморщенных масках.

Вскоре я выяснил, что они ко всему еще и линяют, и их длинная шерсть валяется повсюду. Головы оленей-самцов с восемью-десятью ветвями рогов висели на стенах вместе со старинными, потускневшими шпагами и ножами. В дальнем конце вилась тяжелая красивая винтовая лестница из резного дерева, ведущая на огражденный балкон. Может быть, это была галерея для менестрелей? Теперь она предназначалась для книжных полок. У одной из стен стоял дубовый сундук с изображением весенних птиц, кроликов и цветков левкоя, относившихся к английской елизаветинской эпохе.

Крепко сбитые кресла из викторианского орехового дерева выстроились перед камином. На них мы и сели.

— Живописный. По-моему, я неверно выразился.

Она вскинула свои черные брови, и в ее пугливых газельих глазах появилось сардоническое выражение.

— Если бы вам удалось убедить Стоктонов в том, что это — весьма живописное место, то мы смогли бы вновь жить в Крэддохе! Так все первоначально и обстояло. Мы должны были сдать в аренду Инвентор, а жить, как и прежде, в Крэддохе. Но мистера Стоктона не так легко обвести вокруг пальца. Когда около года назад он приехал сюда, мой отец попытался убедить его, насколько здесь живописное и романтическое место, как ему будет приятно жить в настоящем замке без электрического освещения и водопровода. Мы показали ему портрет Марии Стюарт работы Клуэ, продемонстрировали комнату, в которой спал Клеверхауз, а также предполагаемые капли крови в банкетном зале, где шестеро из рода Макнейлов Барров были предательски убиты во время перемирия, даже дыру в полу склепа, где трое из Ловат Фрейзеров были заживо погребены, а их скелеты откопаны только около шестидесяти лет назад. Но он все время задавал сбивающие с толку вопросы о канализации и центральном отоплении. Наконец он сказал, что это место ему совсем не подходит. Само собой разумеется, мы отлично понимали, что оно не подходит и нам, но мы все же надеялись, что оно ему понравится. К сожалению, у него не оказалось никакого чувства истории. Когда отец вез его на машине на вокзал, то он, увидев через кроны деревьев Крэддох, заявил: «Вот прелестный домик. Вы его сдаете?» Ну, сами понимаете, мы его не сдавали, так как сами в нем жили, но отец показал ему дом, и он пришел просто в восторг от канализации, проявив полное безразличие к тому, что там никогда никто не был ни убит, ни подвергнут пыткам. Отец распорядился, чтобы его агент по недвижимости запросил с него двойную цену по сравнению с Инвентором, надеясь, что это отобьет у Стоктона охоту жить в нашем доме. Но они слишком англичане, чтобы знать истинную цену деньгам… Итак… — она вздохнула. — Мы выехали из своего дома, а Стоктоны въехали в него, и вот в результате мы живем здесь, в этом холодном, в самом неудобном замке, в котором гуляют все сквозняки, в самом центре Шотландии. Снаружи он не производит впечатление громадности. Но стоит войти в него, как он тут же расползается. Мне приходится шагать чуть ли не полмили от спальни до столовой. В этом замке почти нет мебели, так как в нем никто не жил на протяжении последних двухсот лет.

— Многие люди могут позавидовать вам, — ведь вы живете в настоящем замке. Или в четырехугольной башне, как вы изволили выразиться?

— Вероятно, первоначально этот замок и был четырехугольной башней, стоявшей на границе между Англией и Шотландией, — чем-то вроде форта. Эта старая башня впервые упоминается в хронике за 1382 год, но и тогда она не была только что построенной. Ее стены на первом этаже достигают пяти футов толщины, а на верхних — всего полфута. Само собой разумеется, здесь было кое-что добавлено впоследствии — на башнях, на сигнальной вышке, — исторические записи у нас не сохранились.

Потом через некоторое время, около семнадцатого столетия, была предпринята попытка превратить замок в жилой дом. Но она, к сожалению, не увенчалась успехом, — было бы наивно пытаться превратить субмарину в комфортабельную яхту. Они на самом деле соорудили в старом корпусе приличные окна, но это все, что было сделано. После этого, в восемнадцатом веке, пришлось отказаться от имения в Инвенторе, списать его как негодное сооружение и построить Крэддох, который я и считаю своим истинным родным домом.

На любого американца может произвести впечатление такая почтенная дата — 1382 год. Я с почтением рассматривал голые стены.

— Обитают ли здесь призраки?

— Громадное количество! Весь замок просто кишит ими. Здесь обитает Белая леди, которая ходит, заламывая руки, по берегу реки после захода солнца, — может быть, она создана из тумана, но, как считают, она однажды вышла замуж и убила кого-то, чтобы завладеть наследством. Существует Невидимка-волынщик, который наигрывает «Лесные цветы» в башне зимними вечерами, — или это просто северный ветер, но этот волынщик — член клана Фрейзеров, который был погребен заживо вместе со своими родственниками в склепе. Ангус Макхет видел и леди, и волынщика, но мне это никогда не удавалось, я никого не видела за исключением Чернявой.

Трудно было понять, шутит она или говорит серьезно.

— Это — черная собака, низенькая, маленькая, похожая на спаниеля, только у нее больше пятен, и она всегда появляется либо при лунном свете, либо в сумерках. Вы не увидите ее при свете фонаря. Увидев луч от фонаря, она тут же исчезает. Она появляется нечасто. Ангус, который обладает визионерскими способностями и видит почти все на свете, особенно, после того как немного примет внутрь, никогда не видел Чернявую. Но я ее однажды видела. А отец даже два раза.

— Объясняется ли это какой-то особой причиной? — спросил я, чувствуя, что она говорит абсолютно серьезно.

— Она выходит, когда неминуемо должно произойти что-нибудь ужасное — либо с нами, либо с другими людьми, живущими в долине.

Ее холодные глаза газели смотрели на меня с вызовом.

— Вы в это не верите, не так ли?

— Верю. Но мне, вероятно, не удастся объяснить этого так, как вы. Видите ли, в мирное время я — простой врач-психиатр, и неплохо знаком с классическим трудом Бриера де Буамонта о галлюцинациях.

Она нахмурилась. Глаза ее заблестели.

— Значит, вы считаете, что Чернявая — это просто мираж?

— Никто точно не знает, что такое мираж, — ответил я. — Некоторые из них можно объяснить рефракцией, другие — нельзя. Существует один любопытный случай — достоверная история — о паруснике, который направлялся в бухту Нью-Йорка в семнадцатом или восемнадцатом веке, но так и не доплыл до порта. Почти все городское население видело его на небе в перевернутом виде. Такое перевернутое положение свидетельствует о каком-то зеркальном отображении, но оно не объясняет в полной мере, почему это затерявшееся судно было видно на небе, хотя ни один корабль никогда не приближался по небу к Нью-Йорку. Но более знаком для нас мираж. Мучимый жаждой человек видит в пустыне воду, вернее, изображение воды. И это, само собой разумеется, не рефракция, а экстернализация исполнения желания, известная задолго до того, как само выражение «исполнение желания» было придумано. Если исполнение страстного желания можно экстернализировать, загнать внутрь, в душу, и сделать это в состоянии полного бодрствования, то почему нельзя поступать подобным образом с иным психологическим опытом типа ожидания опасности? Почему опасность появляется перед вами в образе черной собаки — сказать трудно. Но в реальных снах полно произвольных символов, — почему же их не должно быть в снах наяву?

— Вы значительно более чувствительны по сравнению с теми людьми, которые отрицают такие вещи априори, — ворчливо согласилась она. — Образ черной собаки — это очень распространенный образ в горной Шотландии и даже на острове Мэн. Шотландцы использовали его в «Веверлее», чтобы предсказать ужасную смерть Вих Иан Вора.

— Является ли ваша Черная собака всегда символом смерти?

Она кивнула.

— Насильственной смерти. Я увидела ее в тот вечер, когда был убит мой брат в Дюнкерке… Как же здесь холодно. Давайте разведем огонь в камине.

— Позвольте это сделать мне.

Я взял у нее из рук щепу для разжигания.

— Американцы ничего не понимают в каминном огне, — запротестовала было она.

Я стал ей возражать, и в эту минуту в комнату вошел Несс.

— Добро пожаловать в Инвентор!

Стоя на оленьей шкуре-коврике перед зажженным огнем и пожимая мне руку, он был похож — абсолютно без всякого умысла, я уверен, — на традиционного вождя из горной Шотландии, который приветствует гостя в доме своего клана. Сразу же я забыл о его невероятной щуплости, о потрепанном современном твидовом наряде. Все внимание я сосредоточил на его темных внимательных глазах, галантной посадке седой головы, а также архаичном оттенке острой серой бородки. Когда я увидел его впервые в салоне самолета, то подумал, что он похож на Дон-Кихота, но теперь усматривал все признаки запоздавшей романтики в его фигуре, которые особо подчеркивались средневековой атмосферой Инвентора. Сейчас я ни за что бы не спутал его с кем-то другим, не принял бы его за автора плохих романов; а человек вроде того носильщика в Кройдоне без всяких колебаний наверняка вручил бы ему телеграмму, адресованную графу Нессу и Инверу. Но совсем иначе я воспринимал его дочь. Она была дитя двадцатого века. Хотя она могла на самом деле увидеть Черную собаку, у нее, как и у Стоктонов, больший интерес вызывала канализация, чем привидения. Когда умрет Несс и представители его поколения, то вместе с ними смолкнет и эхо старого мира. Маргарет Торкхилл была уже частью нового мира, как и ее умерший брат, который сражался с танковыми немецкими дивизиями в Бельгии. Трудно было представить

Несса, сражающегося с кем-нибудь более современным, чем шотландские горцы давних времен.

— Вы, конечно, выпьете с нами чаю? — предложил Несс.

Неужели уже так поздно? Мой шестимильный поход к озеру и скитания в лесах убили немало времени.

— Благодарю за предложение, но мне нужно как можно скорее вернуться домой, в Ардриг. Вы слышали эту историю с Джонни Стоктоном?

— Да, слышал, — сказал он, и лицо его сразу посерьезнело. — С утра не обнаружено никаких следов ни Джонни, ни Шарпантье. Мы все еще прочесываем долину. Надеюсь, вам удалось найти хоть что-нибудь?

— Я обнаружил доказательства того, что Джонни был на озере, причем совсем недавно. Затем я оказался настолько глуп, что умудрился заблудиться в лесу. Пришлось поблуждать несколько часов.

— В таком случае вам нужно что-нибудь выпить, что-нибудь покрепче. Маргарет, дорогая, попроси Ангуса. Пусть принесет виски с содовой.

Маргарет Торкхилл одарила меня улыбкой.

— Это удобное современное убежище не предусматривает наличия исправных звонков.

Как только она вышла из комнаты, я повернулся к Нессу.

— Должен сообщить вам кое-что весьма важное об истинной причине моего приезда в долину Тор.

Он все еще стоял спиной к камину и понимающе улыбался.

— Я был уверен, что вы мне обо всем расскажете в свое время. Само собой разумеется, я знал, что должна быть какая-то причина.

— В самом деле? — спросил я, несколько смущенный таким признанием.