Серое небо асфальта

— Извините! — Дима виновато посмотрел на родственное начальство и попятился к выходу… — "Малювато будет для такой жертвы!" — думал он, покидая заводские застенки и сожалея, что не смог порадовать тестя, а ведь так хотелось, честно! Но радовало другое, что Лиза — дочь необрадованного, не настаивала на перерождении облика мужа, будучи музыкантом сама и как могла, сглаживала шероховатости пролетарского мезальянса.

Тесть, потерпев неудачу, не сложил оружия: поставил президентом Горбачёва, устроил перестройку, чтобы ещё дальше запхнуть интеллигетишек в горнило общественного сфинктера. Возникла необходимость в бoльшем количестве музремесленников — клоунов — шоумэнов, согласных кривляться за копейки, и дела Дмитрия пошатнулись… Теперь он еле дотягивал до зарплаты рабочего.

— Ты кто вообще? — воскликнул новый бойфрэнд Димкиной сестры, щелчком отправив окурок с балкона в темноту…

— Музыкант! — не без гордости, ответил Дмитрий, но не слишком высокопарно, потому как знал, когда и почему задают подобные вопросы.

— Конкретнее, музыкантов сейчас, как нерезаных собак, кому не лень исковеркают караоке! — бойфрэнд сестры вяло усмехнулся.

— Если ты хочешь узнать мой рейтинг, то успокою — довольно высокий — на областном уровне! — Дима старался быть сдержанным…

— Хм… — хрюкнул "мальчик-друг" сестры, чуть не стрельнув ринитом вслед окурку. — У меня личное клеймо! Ты знаешь, что это такое?

— Слышал… Кажется, это у высококлассных сварщиков?! — Дима уважительно кивнул.

— Вот именно! — успокаиваясь признанием, уже тише обособил сестро… друг. — А ты говоришь: "Музыкант!" Лодыри вы все! Понял? — его голос снова возрос, зажигая свет в соседних с балконом окнах. — Лентяи, говно совковое, старорежимное! Откуда он нахватался этих слов: старорежимное, исковеркать караоке? в трубу ему, что ли, книги читали, когда он шов варил? повар… в суп его! Димка хотел дать ему потрогать свои мозоли на пучках пальцев, рассказать, что продолжает учиться уже четверть века, поскольку начал в пять лет, и конца этому обучению нет; сколько друзей ушли из профессии, устав постоянно соответствовать; но понял, что бесполезно, прибегнув к проверенному средству…

Он перегнул железного повара через перила балкона, так что испугался собственной несдержанности, а тот, умник, чуть не свалился вниз, чем нанёс бы отечественному Газрому непоправимый ущерб. Они, оба, пойти на такие жертвы не могли, поэтому кое-как замяли бесконечный, вечный спор и ушли внутрь квартиры, избегая соблазна…

— А если ты такой крутой, то почему не в телевизоре? — вынес окончательный приговор сварщик и поджал губы.

Объяснять уже это, было вдвойне бесполезно, человеку видящему край успеха в попадании на голубой… или голубых… экран. Большую часть жизни отдышав газом горелки в бочко-образной трубе, он давно ощутил себя Диогеном. Ну что мог доказать ему — мудрецу и философу, какой-то музыкант?!

* * *

— Если моя профессия никому не нужна, то пойду… — Димка яростно рыскнул взглядом… — Куда? Где сейчас хорошо зарабатывают и не надрываются? — он посмотрел в мягкие глаза Лизы и немного оттаял душёй.

— В банк, пожалуй! — пожала плечами жена.

— А что, компьютер я немного знаю, поступлю в институт — скороспелку, на заочный — экономический факультет! Папочка твой, пожалуй, пристроит… Ведь пристроит?

— Думаю да! — Лиза кивнула.

— Ну и вот! Да здравствует банкир Дима… Ура! — ёрничал он, чувствуя, как комок горечи подкатывает к горлу.

— Ну, хотя бы клерк, для начала! — улыбнулась Лиза.

— Малювато будет! — Димка грустно вздохнул. — Может, в сварщики… за год-два получу личное клеймо, всё быстрее, чем учиться в институте, даже если скороспелка.

— Ты хоть не говори этого вслух, — попросила Лиза, — Люди не все такие быстрые, обидятся!

— Я тоже не виноват, что они такие тупые! Оплатил бы мне кто пару лет плотного обучения, у настоящего мастера, я бы доказал!.. — Димка начал заводиться.

— Ладно, ладно, талантливый ты наш, успокойся! — жена погладила его по щеке, и он подумал, сколько в ней мудрости и терпимости.

"Может, правда, любит непутёвого?! — он посмотрел вдаль и действительно не разглядел дальнейшего пути. Вдоль пола было темно, мрачно и страшно, лишь у горизонта, под диваном, что-то едва светлело, озарённое восходящим ночником — лампой. — Надо подниматься к потолку, тьфу… облакам, там виднее! — подоспела мысль. — А… без крыльев?! — вздохнул он и безнадежно махнул рукой, пожалев, как когда-то, в дембельском поезде, что не птица.

ГЛАВА 13

В животе заурчало, и он вспомнил, что даже не завтракал, хотя углеводов в жидком виде вчера получил предостаточно, не особо вкусных, точнее — вообще противных, но питательных и oбразами и остальной хренотенью.

Неделю — день в день, он смотрел на дохлую, уже сухую, муху между стёклами, доедал консервы и приканчивал дорогие напитки из бара…

Становилось скучно…

Тянуло в люди…

Быстро накидав в рот съестного — полуфабрикатного, не менее быстро прожевав, он взболтнул последнюю бутылку джина, не доверяя кажущейся пустоте и… убедившись, что зрение не врёт, надел пиджак и вышел из дома.

У крыльца универсама паслись те же, что и всегда, обмыватели… Они очень обрадовались, когда он подошёл. Получив от него немного денег, обстоятельно рассказали, что Виктор с ними теперь не тусуется, перешёл на пиво и вообще… корчит из себя слишком умного, а тут и без него хватает бывших. Найти его можно у пивного ларька в двух кварталах отсюда; Диме даже начертили палочкой на земле план местонахождения. Поболтав для вежливости с Очкариком пяток минут, кивнув Коклюшу на прощание и отказавшись глотнуть, Дима ещё раз бросил взгляд на начертанный план и удалился…

Виктор подпирал одноногий столик грудью в гордом одиночестве, не считая общества немытых пивных кружек и горки рыбьей требухи на прозрачной местами от жира газете. Один его ус торчал хвостом рассерженного котёнка, второй — поджался подбитой ногой бездомной собаки…

— О!.. О… — дважды обрадовался или удивился он, а Димка подумал, что если Витёк повторит ещё три раза, то получится, как в анекдоте: про Брежнева и олимпийскую символику.

Но Виктор презирал плагиат, поэтому сказал:

— Ха… — и оскалился коричневыми зубами. — Спонсор! — Он взял усы в охапку, подровнял движением вверх, затем протянул для приветствия руку…

Диме не очень понравилось название себя, но он молча пожал протянутую конечность. Конечность была в рыбьих кишках, что тоже не прибавило радости от встречи. Он достал платок и вытер пальцы, думая: не опоздал ли с выходом в свет.

Это казалось очевидным!

— Пиво будешь? — он взглянул на Виктора и натолкнулся на трезвый взгляд. — "Во даёт!" Ты что претворялся?

— Дмитрий, а вы откуда? — удивился почти трезвый Виктор, словно только его увидел.

— Давно здесь сидим! — с восточным акцентом проговорил Дима, удивляясь почти мистическому перевоплощению старого алкоголика.

Виктор осмотрел стол, чуть застеснялся и, взяв свою, а может чужую пустую кружку, сказал:

— Давайте перейдём за чистый столик, здесь как-то неуютно!

— Давай! — засмеялся Дима. Он был рад, что у вечера появился шанс…

— Вы что-то говорили о пиве?!

— Говорил, говорил, сейчас… — Димка подошёл к окошку и сделал заказ…

Кружка пива мгновенно исчезла в утробе Виктора, вернее её содержимое, руки достали из кармана мятый грязный платок и вытерлись, а само тело…

— Извините… — сказало тело и отошло к несчастному дереву…

Провожая взглядом путь своей вялой струи, Виктор шмыгнул носом, потом многозначительно засопел… и, не выдержав, заметил:

— Круговорот мочи в природе — бесконечный процесс бытия! Моя успешная половина всегда это знала, не зря заглядывала в такие дaли, — он пощупал нижней губой подтверждение своей принадлежности к знаменитой фамилии. — Представить и осознать, что там… вдали, могут только Гении! — Он оглянулся, заправляя в штаны кран бесконечности. — Что не веришь, сомневаешься или просто не видишь?

Дима пожал плечами, ему снова стало казаться, будто Виктор пьян и неадекватен, от этого интерес к зарождающейся дискуссии становился похожим на исчезнувший за полузастёгнутой ширинкой Вити, поникший кран… бесконечности… в своём бесконечном желании алкоголика объять оную и обрести какой-никакой покой. Хотя именно затем, чтобы обрести этот пресловутый покой души, Дима нарывался на подобные встречи, казавшиеся ему важными, рассчитывая в глубине своеобразного андеграунда почерпнуть мудрости от самой, так сказать, почвы.

— Ладно… — Виктор попытался сосредоточиться… даже умыл сухими руками лицо, встряхнул головой и продолжил:

— Представь бесконечность… — покачиваясь, он наблюдал, как Дима представляет… — Что, трудно? — он усмехнулся, снова почти трезвея. — Невозможно обычному разуму представить то, что не имеет границ! Ну, если невозможно представить бесконечность, то попытайся представить границы всего того, что постигает твой разум… Вот, тоже невозможно, мы не можем представить себе окружающую эти границы пустоту! Но что, по-твоему, более реально, бесконечность или ограниченность? — он долгим взглядом посмотрел на пустую кружку, но видимо быстро устав от её сухой ограниченности, раздражённо отвёл взгляд и с осуждением взглянул на собеседника.

— Не знаю, честно… ещё не думал, — угадав взгляд, Дима полез в карман — за портмоне. — Но узнать могу, позже.

— То есть? — потеплел вопросом Виктор, сгребая денежку со стола и боком, пятясь к разливочному окну киоска…

Дима подождал, пока две полные кружки пива стукнутся о столешню, и договорил:

— Позже, когда придёт Демиург, — его глаза, почувствовали себя виноватыми и Дима, вторя им, осторожно посмотрел на строгого товарища. Но тот почему-то не удивился, просто долгим взглядом, изменяя янтарному наполнению бокала, уставился Димке в переносицу, словно измеряя на прочность толщину лобной кости, и вонзил неожиданный вопрос:

— К тебе тоже ходит?

— Да-а! — по-овечьи вякнул Дима, не решив ещё — радоваться или наоборот.

— Ну тогда споёмся, заметь не сопьёмся, а споёмся! — первым, зная, как поступить, обрадовался Виктор. — Можешь его не спрашивать, всё равно ответит, что бесконечность реальнее границ!

— Почему? — Дима решил, что хочет узнать именно сейчас мнение искусствоведа недоучки, а чьё оно — разберётся потом. Видал он на своём веку умников немало, а в местах не слишком отдалённых, буквально рядом, но с достаточно крепкими стенами, легко можно встретить не только Сальвадора Дали… но и Наполеона, Цезаря и не по одному, а вёдрами.

— Слава богу, книжки почитываем, радио слушаем, телевизор смотрим! — усмехнулся он и, укрепившись взглядом, исподлобья взглянул на Виктора… всасывающего пиво, словно ноздря кокаин… — Так почему всё-таки, он именно так ответит? — почти крикнул Димка, вдруг подумав, что к ним могут приходить совсем разные Демиурги.

— Вы чего… кричите? — от неожиданности Виктор чуть не захлебнулся и несколько сдрейфив, опять перешёл на "вы", он вдруг вспомнил, кто здесь наливает!

— Ты сказал, что твой Демиург отвечает… как честный пацан, за то, что бесконечность реальнее! — Дима продолжал давить, ему это вдруг понравилось, особенно то, как съёжился умник, как чуть не расплескал пойло. — "Странно, — подумал он, — на улице Витя сразу теряет чувство собственного достоинства и как две капли воды становится похожим на своих братьев по… — он снова задумался, как правильно оформить фразу, как будет вернее, — … несчастью или счастью! — поразмыслив немного, решил, что для них это одинаково и стал думать дальше… — Недавно у меня дома, даже денег не взял, а тут над пивом трясётся…"

Ему почему-то не стало жаль смутившегося Виктора, сразу ссутулившегося и потерявшего былую уверенность — тот даже отодвинул чуть-чуть бокал…

Наверное, это была свобода!?

Дмитрий возликовал:

"Ура!!! Маленькая, но победа! Мне его совсем не жаль, я избавляюсь от сопереживания, а значит — расту, растут мои крылья, превращаясь из куриных культяпок в лебединые опахала!" — он мечтательно закрыл глаза и представил, как летит, летит, летит…

— Да, так мне говорил Демиург, я ведь за что купил… хотя даром, в общем-то, но сам ничего от себя не придумал, а только передаю услышанное, я думал вам интересно?! — Витя снова посмотрел на отодвинутую кружку, там оставалась треть… А треть… — это ого-го… это целая треть — почти двести грамм драгоценной отравы. Их глаза встретились, и Витя понял, что Дима растёт, он видел, как раздвинулись его плечи, удлинилась шея, увеличились глазные зубы.

"Ого, да он освобождается! только от чего? Пока не понятно… Может мне уйти? — он снова взглянул на пиво. — Да собственно… отчего бы и не… ведь не из-за пива же я с ним. Просто человек слушает, умеет слушать, а мне ведь что? чекушка, да хорошая беседа! Устал говорить с пустотой! — его вдруг словно ударило током, и он быстро заговорил, боясь, что Дима оскалится окончательно и будет потерян навсегда: для него, для вселенной, для себя.

— Дмитрий выслушайте меня внимательно и только не перебивайте, — заторопился Витя, делая умоляющие глаза. — Я сейчас понял, что граница бесконечности, если она и есть… подождите, я же просил… Если она есть, гипотетически, я тоже понимаю, что нет, но если… то это — вселенская, вернее, человеческая глухота, не желание слышать другого, отсутствие интереса к чужим проблемам, не зря ведь так вошла в обиход фраза: "это твои проблемы", а ведь нет проблем чужих, все проблемы общие, только вот Дьявол разводит, зашоривает, не даёт понять истину, что вообще… глобальная проблема человечества — это проблема разделения на свою и чужую.

Дмитрий смотрел на этого щуплого мужичка в "Аляске" и почувствовал, что заболели зубы… Он открыл рот, сунул пальцы… и потрогал клычки…

— Что выросли? — участливо испугался Витя, тоже пытаясь заглянуть в слизистую пещеру.

— А что, должны? — испугался в свою очередь Дима и отошёл к стеклу киоска, что бы посмотреть самому… и попугать киоскершу… — Да нет, нормально всё, — его рот закрылся, спрятав оскал. — Но как-то заболели вдруг, сейчас уже прошло, — он пожал плечами и вернулся к одноногому столику. — Ладно, валяй дальше, — ему вдруг стало весело и необычно лёгко: раздражение растворилось, Витя тоже подобрел взором и уже не казался надменным лектором. — Говоришь глухота? А в этом что-то есть! — Димка рассмеялся и подмигнул сокружнику, сам удивляясь своему необъяснимому чувству радости:

"Откуда эта эйфория, ведь он предлагает, по сути, взвалить на себя чужой груз, а чужие проблемы и есть оный и на хрена мне это надо, это не есть свобода, а её я только и жажду. Блин какой-то бичара, а туда же — решать вселенские вопросы! Но почему тогда мне стало так легко от его слов, может, он — позитивный вампир — высосал из меня тяжесть раздражения, взял на себя мои проблемы? — Дима благодарно покачал головой, но согласиться, с оседлавшей его временно свободный круп мыслью, не успел, или не захотел: — Не будем спешить с выводами, Дима! — сказал он себе и отпил из бокала. — Ты просто обрадовался чужой слабости, себя, почувствовав сильным и большим. Да? Опять? — он захотел испугаться своей зависимости к желанию раздуваться, но передумал. — А чёрт его знает, в чём она — эта свобода, какой должна быть летучая личность?

Он устал от автономии дум и решил послушать того, кому не лень без толку болтать… а хоть бы и с толком! Но почему не лень?

— Конечно, есть! — воскликнул обрадованный Витя, молчавший в ожидании раздумий собеседника и заметив обращённый на себя взгляд, схватил свою кружку, жадно допил… слизнул языком влагу с губ и протянул руку для взаимного пожатия. — Ведь ты же понял… понял и сразу успокоился!

Дима покусал губы, глянул на свою тоже пустую кружку и решил, что с собственным Демиургом он ещё разберётся с глазу на глаз; а настроение действительно на редкость взлетело высоко, как давненько не поднималось, и портить его, было жаль.

— Пусть хоть оно полетает! — сказал он и понял, что вслух.

— Конечно, пусть летит… туда, где мы ещё не были, и принесёт радостную весточку от Него, и расскажет, что мы, дескать, на верном пути! — Виктор, видимо, тоже переживал минуты душевного подъёма. Он с ходу врубился в недосказанное, но телепатически — мистическим образом им услышанное и по лошадиному радостно обнажил дёсна, словно готовясь заржать.

Но Дима вовремя пресёк свободную животную радость не менее радостным сообщением:

— А не взять ли нам кое-чего покрепче? — под счастливым взглядом бледнорозовых дёсен забулдыги — философа, он, в который раз сегодня, достал изрядно похудевший кошелёк.

Одноногий спасатель уверенно поддерживал, несмотря на собственную кажущуюся ущербность, двух двуногих с подогнувшимися коленями и отяжелевшими головами, особей.

— Я закрываюсь, сдавайте посуду! — зло вякнуло из окна ларька… но решило, что мало и добавило: — Ещё будете что-нибудь брать?.. а то честно… закроюсь! — Продавец немного подождала, и окошко громко хлопнуло, успев пропустить неоконченную фразу: — Забулдыги несча…

Витя облизнулся, посмотрел на загаженный стол, поменял ноги местами, отчего дружно звякнули под столом пустые бутылки, и снова облизнулся… Сушило… Его язык плотоядно облёк выпуклые, шершавые, сухо побелевшие образования, когда-то имевшие, носившие название губ, в том же понимании (пардон, молчу… попёрло…), но язык, молчи не молчи, был обязан трепыхаться там… внутри, тем более ему казалось, что этого от него ждут, и звук — естественное следствие — вышел:

— Вам что… Дмитрий… мои усы не нравятся?

— Да мне как-то пoхеру…

— Зря!

— Хм…

— Зря, потому что отражают…

— What?

— Хуёт… отражают состояние души… даже творчества, may be, — Виктор тоже перестал стесняться неудобочитаемой лексики, тем более кружка его опустела… — Я знавал одного… — бутылки снова звякнули под столом, а язык облизнул губы. — Он всегда говорил, что топчет горло своей песне модным дорогим башмаком, потому, как нет выхода… и так, мол, бездари заполонили… Поэтому его творчество рационально! — не удержавшись, он отпил из кружки Дмитрия… — Через пять лет, добившись некоторого утолщения кармана, он твёрдо уверовал, что все его испражнения — во славу мракобесия — как раз то, что сегодня называется классикой.

Я говорил ему: что классика — нечто большее, проверенное так сказать, на вшивость — временем, но он уже окаменел… при жизни и сдвинуть ортодокса с до — ре — ми — до — ре — до было невозможно; возможно было только поссориться! А кому это надо?