Серое небо асфальта

— Извини, рубли вчера кончились!

Витя усмехнулся и отодвинул деньги…

— Спасибо, не надо!

— Ты чего выпендриваешься, умылся и думаешь — другим стал? слишком торопишься! — разозлился Димка. — Вчера бы ещё обрадовался, если бы кто на чекушку дал!

— Вчера да, сегодня нет!

— Почему?

— Не знаю! А ты чего разбрасываешься? сам, так понимаю, скоро приобщишься к сонму бездельников, — Витя кисло усмехнулся.

— Не бездельников, а свободных, не волов! Ты ведь учил?!

— Так что, деньги, не нужны, что ли будут?

— Не-а…

— Это круто, растёшь… значит, когда-нибудь возможно сможешь создать нечто великое, и оказаться, в конце концов, перед человечеством — не бездельником, — Виктор покачал уважительно головой и разлил в стопки водку.

— Чтобы создать что-либо, нужно напрягаться, — возразил Дима, — а как раз это и ломает!

— Правильно: напрягаться, учиться…

— Какая же это свобода, если ты должен учиться, а учиться трудно и опять получается должен! Ненавижу это слово, оно как банка привязанная к хвосту кошки, — Дима помрачнел и потянулся к водке…

Виктор положил свою тёмную руку сверху и помешал взять…

— Да, слово тяжёлое, и сбросить его с себя тоже нелегко, хоть и давит к земле, мешает, если ещё под Богом ходишь. А Свобода — это когда ты делаешь то, что хочешь, не в ущерб другим, если в ущерб, то это — хамство, значит — зависимость от недостатка воспитания, образования, этическая пустота; зависеть от пустоты видимо тоже возможно, значит — не свобода! Академик Амосов говорил, что у каждого человека свой предел напряжения, но если тренироваться, можно поднять планку. Вот штангист тренируется, тренируется и, глядишь, поднимет килограмм двести, а ты учишься, учишься — читаешь, думаешь, сравниваешь и бац! книга! — Виктор бац… и обрадовался, засиял лицом, словно увидел первые гранки своего творения.

— Ага, бац, а её не печатают! — Дима вытащил руку из под чужого пресса и снова потянулся к "беленькой".

— А ты — бац… ещё… учишься, читаешь, думаешь, сравниваешь, голова растёт, как арбуз, того и гляди, семечками стрельнет, и бац — новая книга!

— А редактор — бац — тебе её обратно!

— Ну, может, не на той странице открыл, там, где не стреляли, не трахались, бывает и такое, — усмехнулся Виктор, — знакомая ситуация.

— Так что, писать только боевики? — рюмка уже была в руках Димы, но пока сохраняла наполнение.

— Ну, ещё можно о любви… намылил орудие труда и пошёл: секс — деньги — аргентинское танго — криминальное чтиво — биороботы — счастливая биомасса — золотой телец! Всё о любви! Заманчиво, просто, успешно и бац… снова ему на стол!

— Что, орудие труда?

— Можно и так! — Витя рассмеялся, оценив юмор. — Но всё-таки — результат труда!

— А он — "Не наш профиль, извините, всё очень хорошо, редактору понравилось, но у нас такой директор…" — Ты глядь на рекламные ячейки, а там: Коэльо, Кастанеда, Маркес, а из наших — Донцова… растянулась на всю полку!

— Да уж, этакий стеллажный мезальянс!

— Я его спрашиваю: а Пелевина напечатали бы?

— "Пелевина? — подумал так… — Ну отчего же нет, — отвечает, — напечатали!"

— А если бы не был ещё известен?

— "Ну…" — мычит, как бычок…

— "Баранки гну…" надо было ему сказать… а в общем всё понятно, ты не туда ходил, не на тот стол ложил… Это было не издательство, а издевательство, типография, печатный станок! Надо искать! — Витя кивнул, ободряюще улыбнулся и запел:

Кто весел — тот смеётся

Кто хочет — тот добьётся

Кто ищет — тот всегда найдёт!

— Ну ищет он, ищет и находит… журнал, например, известный! — Дима не унимался в поиске…

— Ну и?.. — понимающе усмехнулся Виктор.

— А там всё наоборот: "Больше человека! Меньше секса, стрельбы, политики!"

— Понятно… омут им — подавай! Эхолоты душ, бать их! Ковырялки! — Витя кивнул.

— И фамилии все такие на обложках: весомые, возрастные, умудрённые и, похоже свои, клановые!

— И скучные — прескучные! — заржал во весь голос Виктор, окинув стол взглядом… в поисках своей свободы!

Дима грустно вздохнул и удивлённо глянул…

— А ты откуда знаешь?

— Почитывал журнальчики раньше, когда в них было что почитывать! — Витя зло усмехнулся, и Димка снова с пониманием качнул головой.

— И понимаешь, как-то грустно… безысходно становится, когда титулованные, настоящие мастера тратят силы и пыл в угоду своим содержателям, ведь никто этого читать не будет, такой литературой завалены склады книжных магазинов ещё с хрущёвских времён, такие же одинаковые, пятиэтажные, серые, низенькие… НЗ на случай энергетической катастрофы, в поддержку Чубайса, радость печки — буржуйки.

— Не в этом беда! — отрицательно затряс головой Виктор и посмотрел в глаза собеседнику, согнув рот скобой. — Беда в том, что они мешают другим, думающим по-другому, иначе — быстрее, учитывающим скорость времени и драйв чтива! Таким, наверное, как ты!

— Ну ты завернул! А откуда знаешь? — Димкин рот расплылся широчайшим армейским довольствием, будто вернулся лет на двадцать назад. — Не так уж далеко от истины, новоявленный Дали.

— А я тебе про что!? — Витёк тоже осклабился. — Видишь, сразу признал во мне Сальвадора! Стоило лишь разок лизнуть! Ну что там, спиртоносец ещё остался? — он радостно ощерился… но улыбка поспешно бежала, и лицо приняло озабоченное выражение, наблюдая, как медленно краснеет Димка… — Пошутил я, слышишь! — он подвинулся ближе, насколько позволил разделявший их стол. — Эк тебя попёрло! обиделся что ли?

— Да ведь я никуда не ходил ещё, ничего и не писал, разве эпиграммы в институтскую "молнию", это ты, кажется обмолвился, что ситуация знакома, а? — Согнав краску с лица, Дима взял себя в руки, зачем-то соврав, что не писал, до сих пор, а ведь пописывал про зайцев прилично и давно, и не только в "молнию", когда сильно, по молодости, упивался, но и за… Он напряжённо рассмеялся и приподнял свою стопку… — А это последняя… больше нет!

— Ну и ладно, пора домой, мать, наверное, погрязла… — Виктор не договорил в чём и, выпив последнюю, поднялся. — Спасибо за приют и прочее, был рад знакомству, может, ещё встретимся.

— Чё "может", обязательно! — Димка тоже встал, и они прошли в коридор.

— А где… это… — Виктор обследовал угол у двери.

— А, пальто!? Я его вчера в мусоропровод… вот… — Дима снял с вешалки Аляску и протянул… — одевал всего несколько раз, мне она мала, носить всё равно не буду, сыну тем более, — и предупреждая вопрос, — продавать некому, и никто не станет этим заниматься! Бери, короче… — он сделал голос жёстче, — и ботинки вот… не надо хмуриться, а то серьёзно обижусь; деньги не берёшь, так вот, хоть костюм, жарко сейчас в Аляске ходить, хотя ты привык в пальто, но в костюме — как раз! — Димка, натянуто улыбаясь, протянул растолстевший пластиковый пакет и почти вытолкал Виктора на лестничную площадку. — Будь здоров, увидимся, — не дожидаясь благодарности, он захлопнул дверь.

Виктор, кстати, не благодарил, пятясь, закаменел и молчал… только глаза как-то странно ходили маятниками — влево — вправо…

— Тяжкое это дело подарки ношенные дарить! — вздохнул Дима, прислонившись спиной к двери и ощущая лопатками тишину парадного. — Ну, что же ты там стоишь? — ждал он… и, услышав тихие шаркающие удаляющиеся шаги, выдохнул воздух: — У-ух… Надо прилечь, что-то он меня чуток утомил.

* * *

Спальня не видоизменилась и оставалась по-прежнему одинокой, муха валялась сгоревшей микросхемой, в той же позе — лапками кверху, словно умерла. Дима посмотрел на своё лежбище, мысль об упорядочении постельного белья мелькнула на секунду и улетела заряженная раздражением несвоевременности. Думать о гигиене гостя это одно, но о себе — другое, не гостю же упорядочивать придётся, а ему.

Его тело ставшее лёгким, почти поднялось над кроватью и плашмя опустилось в серую топь. Глубокий вздох удовлетворения вырвался из лёгких, бывших когда-то действительно лёгкими и растворился в душном, тяжёлом средоточии спёртых газов.

— Хорошо! — глаза закрылись, но спать он не захотел… — Как же умудриться прожить жизнь так, что бы мучительно не болело за…. За всё то, чего не успел, забившись за свой рабочий стол, как завалившийся в пыльный угол математический справочник. Он вспомнил, как пресловутый справочник, долго валялся под шкафом, и когда нужно было заныкать от жены триста долларов, он спрятал их именно в него, справедливо рассудив, что если справочник такой старожил под шкафом, то выписывать его оттуда никто не собирается.

Вспомнил он о деньгах, ровно через неделю после того, как выбросили старый шкаф.

— Где справочник? — налетел он на жену… в неприятном смысле.

— Выбросила… под шкафом валялся, жёлтый, старый, паутиной оброс… А тебе зачем, ему лет сто в обед было, наука уже давно вперёд ушла, теорему Ферма скоро решат, наверное, я по телевизору видела.

— Что, видела, кто решал? Как? — Димка вращал белками…

— Да, показывали, как они — учёные — математики на доске мелом что-то чертили… формулы какие-то… Да ну тебя! — Лиза рассердилась. — Выбросила, и всё! Понял? Нечего макулатуру собирать тут, мало денег — продвигайся по службе!

Про деньги в справочнике он промолчал, закусив губу, но глист сомнения взрыл головные кишки и долго там питался, разлагающимися останками серого вещества.

"Так как же прожить? А ведь будет больно, жалко расставаться даже с этим скрипучим диваном, с блеклым, но зато не режущим глаза, потолком, с ползающими по нему иногда синими, зелёными, жёлтыми, серыми… чёрт, никогда не думал, что мухи так многоцветны в своём однообразии. И ведь приятнее, чёрт побери, смотреть в это гипсовое небо, чем деревянное — обтянутое снаружи красным крепом. Ого… насчитал: гипсовое — раз, деревянное — два, настоящее — три, а кто-то древний говорил, что-то о Едином?! Ладно, придёт ещё раз, — спрошу. — Подождав, не услышит ли его тот, о ком думалось, он перевернулся на бок, отказавшись тупо смотреть в белый и теперь одинокий экран потолка. — Надо муху в подъезде изловить и внедрить. Пусть хоть прописывается, скоро, похоже, я останусь совсем один, Лиза — не подлиза, надолго её не хватит… или меня спровадит на дачу, в лучшем случае, или сама съедет, как раз лето в разгаре. — Он вдруг подумал, что и муху в подъезде ловить не след, достаточно открыть форточку и на комнатный, не очень свежий запах, их слетится — туча! Но туча живых мух… это уже не статистика, а трагедия!

Вспомнив о форточке, он догадался, что послужило причиной безвременной кончины мухи.

— Экие слабые, не приспособленные создания, всякую гадость жрут, а чуть воздух испортить и гаплык мушиному народу. А почему же тогда в туалетах городских их так много? — он вопросительно поднял палец и внимательно его осмотрел: под ногтем было приятно грязно. — Потому что инстинкт размножения сильнее каких-либо нравственных и физических неприятий. — Дима с гордостью оставил резюмэ вопросу и снова, с неприятным осадком грядущей потери, вспомнил о Лизе…

ГЛАВА 12

— Мама, я так долго её искал… и кажется, нашёл! Она такая… такая… милая, красивая, — он вспомнил о солидных упругих дынях-колхозницах под кофточкой его третьей молодости и посмотрел все говорящими глазами на вздохнувшую по-доброму мать. — Она так интересно говорит об искусстве, так много о нём знает, мама, она тоже музыкант! — он вспомнил поговорку:

"Первая жена от Бога!

Вторая от людей!

Третья от Дьявола!" — и вздохнул…

Ни первая, ни вторая к поговорке не имели ни какого отношения, и он решил, что её придумал какой-то математик, а значит третья — то, что надо! Разве он мог бы сейчас сказать с уверенностью, будто знает, что ему надо?! Тогда, раньше, наверное, смог бы и нашёл массу оправданий тому, что не сбылось, хотя знал, что знает! Фу, какая белиберда! Словно прячешься за словами, их множеством и непрозрачностью из-за множества, прячешь истинное Слово, которого не знаешь, но хочешь думать, что… Что? Не настолько же ты глуп, чтобы думать, будто знаешь!? Не настолько! Но… Без всяких "но" кончай витийствовать и расскажи людям, как тебе жилось — былось с третьей, данной тебе судьбой!

* * *

Судьба, как всегда располовинила удачу с не… и в довесок к любимой подсунула тёщу и тестя, очень гордых своим общественным положением и решивших, что борода Всевышнего крепко зажата у них в кулаке. Ну, а раз уж Его борода там, то подмять подбородок, с едва пробивающейся молодой щетиной не составит труда.

Он долго бился за свободу, за автономию, пытаясь заработками доказать состоятельность, не понимая, что состоятельность не доказывают, тем более тем, кто вообще не понимает: "Що це таке?" А понять всем одну общую истину мешают зажатые в кулаки бороды и подбородки, но ещё более зажатые в тиски косности — разум и сердцa.

Странное дело, уже тогда он прилично играл на гитаре, занимаясь, порой по восемь часов в день, что не могло не отразиться на квалификации и авторитете среди коллег по музцеху. Стали поступать предложения о сотрудничестве, и заработок составил три зарплаты инженера, плюс работа преподавателя музыкальной школы. Его половина была в восторге от получаемых дивидендов, но не её родители.

— Почему ты не идёшь на завод? — однажды не выдержал тесть, возомнив себя первенцем будущей династии и прилично ударив водочкой по давно проторенному нутряному пути.

— Кем? — удивился Дима.

— Ну хотя бы гонщиком! (так называлась специальность — выгоняющих на склады автомобилей, а завод, как раз, был автопроизводителем).

— И сколько я поимею за такую радость? — тяжко вздохнул Димка, удручённый неуважением к своей профессии и тем, что мозоли натирал на кончиках пальцев, а не на ладонях, отчего всегда, в разговорах с слишком гегемонисто настроенным пролетариатом, не имел возможности блеснуть более широкомасштабной заскорузлостью рук.

— Семьсот рублей!

Димка подумал, что имеет почти столько же, занимаясь любимым делом, не будучи связан по жизни заводской проходной, которая конечно многих вывела в люди, но в большинстве случаев, тех, кто жил и трудился по другую сторону, за людей не считала, ведь если бы было наоборот, то могла бы обидеться и начать крушить навешанные на уши устои. Тем не менее, он решил сделать родственнику приятное и, бодрясь, ответил:

— Согласен!

— Ну и молодец! — засопел довольный тесть, видимо не рассчитывавший на такую быструю и лёгкую победу. — Завтра закажу тебе пропуск и покажу весь завод… как на ладони! — он посмотрел на свою раскрытую и перевёрнутую навзничь руку, тоже, кстати, не изуродованную украшением рабочей элиты, приобнял покладистого зятька и подтолкнул к столу… — надо было прилить устный договор.

* * *

Завод безнравственно торчал трубами, развалисто чернел грязными цехами, свежил "азоном" химикатов, пестрел отрезвляющими кирпичами на жестяных знаках и вообще гордился своей дешёвой продукцией, на которую спрос не падал, ввиду действительно малой цены, что, в общем-то, соответствовало качеству. В этом и была пресловутая загадка красного сфинкса: научить людей гордиться собственной неприхотливостью и ничтожностью, довольствуясь хрущёбами вместо нормальных квартир, тракторами вместо автомобилей, гордыней вместо гордости, стадностью вместо семьи!

Димка проникся важностью момента и масштабов, потерявшись среди огромного и почувствовал, как у него растут ещё пара лапок, видимо необходимых для будущей профессии муравья.

"Лучше бы пальцев выросло вдвое, тогда бы точно с музыкой не расстался!" — усмехнулся он и робко спросил:

— Хотелось бы по поводу зарплаты уточнить…

— А… что? Пошли, уточним!.. — тестюха хлопнул потенциального продолжателя семейного дела по плечу и распахнул перед ним двери заводской управы…

— Двести тридцать — сорок рубликов! — гордо провозгласил начальник ОТиЗ, старый знакомый тестя… и вовремя догадался, что цифра никого не поразила своим несоответствием вездесущей гигантомании.