Серое небо асфальта

— Ну и при чём здесь творчество? — Дима недовольно посмотрел на свой ополовиненный Витей бокал, прочувствовав дрожь: он не был слишком брезгливым, но не слишком — был; дрожь навеялоо неизведанное отвращение — словно какой-то мужик засосал тебя в дёсна… Будучи естественной ориентации, Дима скривил физию и скукожился остальной физикой, но Витя этого не заметил, потому что вновь сел на своего лохмогривого пегаса и вещал, словно с экрана:

— Творчество — лицо! Посмотри, послушай… куда прёт демон и больше ничего не нужно знать — всё на лицо… лице, хоть блин положи, не скажешь, что масленица. Вот ты, к примеру, — он снова перешёл на "ты", — раскоординированный псих!

— Не понял… — промычал Дима, растерявшись… Когда-то он был боксёром, на уровне разрядов — не больше, и мысль влупить в "дыню" проскочила… но так… бегло… поэтому передумал.

— Все мы психи, мы — талантливые, творческие психи, шизофреники! — спохватился Виктор, заметив, что как ни как, но кружка пуста, а голова наоборот — полна всяким… Чем всяким, он не стал напрягаться и, не заметив злого присутствия на лице спонсора с увеличивающимися в размерах ушами, сплошь увешанными его лапшёй, продолжил… и довольно таки уверенно:

— Поймите правильно, без тараканов в голове не обойтись, это конечно дуст… — он кивнул на кружку, — но тем, кто переудосужился — помогает!

— Ты, всё-таки писатель?! — выдохнул Дима; он всё время ловил себя на мысли: будто Витя складно чешет, хоть и на грани, и в этот момент догадался, что его заставляет: терпеть, ждать, бухать, ОБЩАТЬСЯ! Догадался… сквозь вуаль сомнения — "а не пивко ли тут, не водочка?" — Какая на хрен разница — где сомнения, где творчество! — сказал он себе, вспомнив, что творчество сомнений не совсем осознанная для него сублимация, скорее даже в будущем, но… Что — но… тоже ускользнуло, поэтому потянулся за бокалом и нежно прикоснулся губами к последнему, самому верному другу, не сознавая, что меняет ориентацию, ведь бокал-то — мужского рода… хотя… кружка — женского. Блин!!!

Обругав себя за несостоятельность, то ли русского, то ли собственного языка, решил всё же послушать… а ради чего тогда он здесь? Ва-а-ще!

— Вот заметьте… мы часто говорим: "наконец"… Что мы имеем в виду? — Витя кислогубо покосился… — Отвечаю: мы имеем в виду… — кашель на время отсрочил определение, — …окончание действия! Но на самом деле мы пророчим… Люди искусства об этом знают всегда, вернее помнят… и боятся… но в простоте это мелькает, словно двадцать пятый кадр. По любым философским, метафизическим понятиям, конца, даже просто его определения, как такового не существует… Видите, многоточие следует… Есть только… вернее была ранее, в древности: административно — территориальная единица древнерусского города, называемая — Конец! А если отторгнуть, вырезать конец — что будет началом? — глаз Виктора мигнул одноразьем в своей полигамности. (Во я задвинул! Толстaя — Цербер словесности — порвёт! Уповаю лишь на собственное обаяние… Но знаю, что даю ей такой ХЛЕБ! Когда стану известным, "успешным"… ненавижу это слово, но боюсь, что отмстит — слово, поэтому плаксиво ною: разреши! ты свободно, Слово — я нет! Не могу, не имею права — знаю, но хочу здесь, сейчас! Уверен, что заслужу! Буду служить — верой и правдой, чёрт побери, эту земную правду, которую он давно побрал! Но он не виноват! Мы! Виноваты только мы в том, что он есть!.. И мы! И я!)

Я смотрел в глаза Виктора и удивлялся тому, что он ещё пытается разобраться в транцедентном… но в чём? ведь каким надо быть странным и упрямым, чтобы пытаться определить смысл!

"Бойся потерять себя в поисках смысла!" — подумал я, видя его расширенные алкоголем зрачки, начитанные Коэльё и Кастанедой, их веру в бескорыстность и уверенность в этой близкой, лежащей на поверхности, инфантильной правдочке. Согласен… легко увидеть близкую правду далёких и дальнюю — близких. Эту аксиому его начитанные глаза ещё не прошли, не пробежали даже взглядом, не заметили, когда трещали мозги и точились слезами глаза.

Ничего, он ещё не БИЧ!

Дай ему БОГ!..

* * *

Голова трещала… глаза жаловались гнойными выделениями… и привычно спрятавшись за второе лицо, снова он, отколупнул пальцами засохшие останки в уголках, попытавшись проморгатьсяґґ и застонал… Оглядевшись и удостоверившись, что валяется в собственной кровати, одетый и одинокий, он сморщил лоб вопросом…

— ???

Как попал домой, не помнил!

Подняться с постели оказалось не просто: тяжесть переливалась из одного полушария в другое, и возникал страх, что где-нибудь не выдержит и лопнет. Но всё верхнее подреберье выдержало, не лопнуло, только внизу могло прорвать… и он заторопился в туалет…

"Лило, лило, как из ведра и то и дело, спина потела… становилось легче тело…" — мыслил он почти стихами, не помня, где слышал подобное, но голове и ниже действительно становилось легче, словно что-то, всё же лишнее, переполнявшее, снижало уровень и падало вниз покидая страдающую оболочку.

Дверь туалета скрипнула и знакомая кудрявая шевелюра, плавно переходящая в чёрную, мелкими кольцами бороду, показалась в щели, беспардонно рассматривая напрягшегося на унитазе Дмитрия.

— Верёвку проглотил? — спросила голова, по эллински лапидарно.

— Закрой дверь! — гневно воскликнул Дима, удивляясь наглости древних.

— Сколько можно там сидеть? — предложение было составлено уже по-нашенски.

— Сколько захочу столько просижу, времени у меня просто навалом! — криво усмехнулся засевший.

— Ты говоришь, о времени, словно ОНО какая-то куча! — обиженно возразил голос из-за двери.

— Так тоже у нас говорят, иногда, без разницы!

— Ну так вылезай, мне сказали, что ты хотел меня видеть?

— Хотел, но когда — не определял!

— Почему?

— Потому, что нахожусь вне времени, а значит — свободен от него, для меня это — суть сущего! Я устал куда-либо спешить и отодвигаю время в сторону, чтобы пройти дальше… — Димка сам удивился тому, что ляпнул… но не очень, мыслящие останки купались в остатках спиртного и организм, пока ещё лживо, находился в ладу с самим собой.

За дверью раздался короткий смешок и гость проговорил:

— И чего я к тебе дураку хожу, может потому, что Бодхисаттва за тебя просит?! Но ему бы не понравилось, как ты говоришь о Времени! Время — понятие незыблемое! Это часы — идут, маятник двигается, человек… — само движение — его кровь, клетки, вся вселенная его микрокосма, планеты летят в своих системах, галактики перемещаются во вселенных, вселенные — родятся, живут, умирают, родятся снова… во Времени. Помнишь, у Канта — об идеальности пространства и времени, и ещё — о реальности понятия свобода?! Эти два учения он соединяет фундаментом звучащим так: "Понятие разума о безусловном, в целокупности всех подчинённых друг другу условий…" А? Каково? Но оставим средневекового Канта пока в покое… он, пожалуй, имел в виду нечто иное! А мы… Время облекло всё своей властью! Время — Бог всего сущего! Но если оно летит, предположим, то летит тоже во времени, словно северное сияние — разноцветным газовым шарфом — движется, извиваясь, в пространстве… если летит? — Демиург изучающее взглянул на Дмитрия… (тот, чуть приоткрыв рот, ждал ответа…) и, вздохнув, продолжил: — Конечно, летит, движется, ведь движение — жизнь, бытие! А, если прошлого нет? оно прошло, убежало, улетело вперёд, вместе со временем, оставив за собой… что же оставив, если ничего нет, и осталось только в памяти? — он опять посмотрел на внимательного слушателя, не совсем уверенный в его внимательности, ведь открытый рот не показатель.

— Что ты на меня всё время поглядываешь? я, что должен отвечать на твои дурацкие вопросы? это я к тебе припёрся или ты?.. — психанул Димка, мысленно представив щель под комодом… — И вообще, книжка моя про Буддизм, тебе-то чего надо? Грека древний! Иди раков ловить!

Демиург, как всегда тонко улыбнулся; наверное, так улыбались своим пациентам Фрэйд, Юнг или знаменитые воспитатели — воспитанникам, те о ком мог слышать Дима — Макаренко, Сухомлинский, Ушинский, и кивнул:

— Будда почти мой ровесник… но дело не в возрасте, а в глубинном смысле определённой философии, я ведь к этому и веду тебя, сам же спрашивал… а теперь… "Припёрся!" Вот я и говорю: А память? Память-то осталась, значит и время, и нет смысла — времени, быть во времени, достаточно одного неделимого понятия. Подобное имел ввиду Платон, рассуждая о бессмысленности множества небес:

"…Ведь то, что объемлет все умопостигаемые живые существа, не допускает рядом с собою иного; в противном случае потребовалось бы еще одно существо, которое охватывало бы эти два и частями которого бы они оказались, и уже не их, но его, их вместившего, вернее было бы считать образцом для космоса".

Димка хотел уже ответить: что Ботхисаттва просит за него потому, что некому будет ему налить, но промолчал, услышав металлическое шебуршание ключа в замке двери…

Дверь хлопнула, глухо токнули по половику каблучки и голос

Лизы заполнил пространство:

— Ты дома?.. — Тишина промолчала. — Судя по обуви всё продолжается?! — её голос задрожал раздражением. — Эй… freeman, ты где? — она толкнула дверь в туалет.

— Занято! — ответило оттуда. — Кстати, всё забываю спросить, ты мой расчет получила?

— Получила, уже давно, только расчет, без премиальных!

— Ну и хрен с ними! — он резко нажал на ручку унитаза и тот, как всегда, истерично разразился водопадом чувств, испытав чуть ли не катарсис.

— Ну-ну… — тихо ответила Лиза и, скинув туфли, прошла в комнаты. Когда загремела посуда на кухне, он осторожно покинул туалет и хотел прошмыгнуть мимо.

— Звонил Фрэд, сказал, что приедет не скоро. Мы с ним обсудили твоё поведение, нужно что-то решать! — Голос Лизы — спокойный и грустный, остановил его поползновение скрыться и возмутил новостью.

— Обсудили с Фрэдом!.. — он встал, уперев руки в боки… — Да кто он такой, чтобы обсуждать отца?

— Ты его очень обидел! — тихо прозвучало с кухни.

— А то, что мне пришлось увидеть, он тебе рассказал?

— Рассказал… — Посуда перестала греметь, вода журчать и голос с кухни зазвучал более отчётливо. — Он уже вырос, в принципе.

— Вырос?

— А ты когда первый раз был с женщиной? Сколько тебе было лет? — Лиза остановилась в проёме двери, и заходящее в окне солнце пронзило тонкую юбку, осветив её стройные ноги.

— Мне было восемнадцать, — Дима облизнул пересохшие губы, глядя на манящий силуэт всё ещё молодой и красивой жены.

— Ну и ему… почти… через два месяца! — она снова скрылась в глубине кухни.

Дима, словно заворожённый прошёл туда и обхватил Лизу, вытирающую полотенцем посуду, сзади… Его руки полезли под пояс её юбки, ощутив упругий тёплый живот, скользнули под резинку трусиков, но их тут же жёстко сжали и выгнали вон.

— Не надо Дима, от тебя плохо пахнет, ты сейчас асексуален… я не знаю, что ещё тебе сказать. По-моему, ты сделал выбор, а взявшись за гуж — держись, иначе какой ты муж, какой же это выбор, так баловство одно. Где твои убеждения? — она грустно усмехнулась и оставила его одного в царстве розового кафеля.

— Хорошо, я перееду на дачу, раз так! — крикнул он и, подняв крышку, заглянул в пустую кастрюлю, так, сам не зная зачем, просто нужно было что-то сделать. Потом ему захотелось что-нибудь разбить, сломать, он даже замахнулся кулаком на стеклянную дверь… Потом сел на кухонный табурет и задумался…

Её мягкие шаги остановились рядом и рука, тоже мягкая и родная, погладила по спутавшимся волосам…

— Ты должен уйти, не на дачу, а совсем, в никуда, туда, где ты видишь своего Бога… Иначе будет только хуже! Ты должен многое познать, раз испытываешь такую тягу к падению, которое почему-то называешь взлётом.

Дима поднял голову и грустно так… ласково… посмотрел ей в глаза…

— Глупенькая слепая лошадка! Я всё равно тебя люблю! — Войдя в комнату, он открыл бюро и, достав тоненькую пачку денег, положил в портмоне. — Ты не против?

— Конечно! Они тебе будут нужнее, но когда кончатся, желаю, выдержки настоящей мужской, без тени инфантильности. — Лиза стояла и смотрела, как он одевается, собирает большую сумку. Её сложенные накрест руки, нервно похрустывали пальцами, и он понял, что видимое спокойствие даётся ей с трудом.

Когда дверь за ним захлопнулась, она перекрестила её и сказала:

— Храни его Господи, что бы там ни было!

* * *

Он шёл по знакомым с детства улицам, закинув сумку за плечо, и думал о Лизе… Она очень повзрослела! Это сделал он, лишив её детской непосредственности и иллюзий, в вечных спорах, скандалах, в борьбе за лидерство, за спасение сына, человечества, наконец. Она тоже не уступала… молча, тихо, неуклонно требуя отдаться власти накопления материального, отринуть мечты, желание проявить себя в чём-то ином — творческом. Ему казалось, что он мог бы употребить свой талант, на который почему-то всегда уповал, будучи абсолютно уверенным, что он есть и его гуще, чем у многих; с большей пользой для общества, семьи, своих амбиций, в конце концов. Но разбить стену толщиной в века, он не мог, мог разбить голову… — она была тоньше!

— Неужели все и везде так же ненавидят людей, не желающих смирно стоять в строю, шеренге, ранжире, очереди, толпе; одеваться в одежду одних тонов, покроя; носить похожие туфли, причёски, лица? — подумал Дима и, ускорив шаг, вспомнил, как месяца два тому, утром, перед работой, вышёл на стадион, пробежаться…

Накручивая круг за кругом, он приятно потел и темнел мокрой узенькой полоской на подбородке; такие бородки входили в моду… В Швеции, воочию, он их встречал десять лет назад, а судя по картинам великих они всегда существовали, топорщились, свисали с челюсти модников мужчин, но у нас они только входили.

Пробегая мимо двух уборщиц, подметавших стадион, он поймал их быстрый взгляд, усмешку и услышал фразу:

— Надо же хоть чем-то выделиться!

— Увы, больше нечем! — он остановился, тяжело дыша и виновато глядя на них. — Не за метлу же, в самом деле, браться!? — и побежал дальше. Ответил удачно, но настроение всё же было испорчено, стало обидно до слёз за свой народ и его неизменную ментальность.

ГЛАВА 14

У пивного ларька Виктора не было. Завсегдатаи, неприятно поморщившись, всё же сказали, что теперь он торчит у универсама, что слишком умный для того, чтобы иметь постоянное место, потому и бегает, как савраска: туда — сюда…

В это время Витя дружно оттягивался со старыми приятелями… Очкарик громко смеялся его шуткам, Коклюш тоже натянуто улыбался… Оказывается, сегодня Витя получил пенсию.

— О-о-о… — Увидев Дмитрия, он не дотянул опять до олимпийской символики, совсем немного, но видно было, что встрече рад. — А ну плесни моему другу, — одноразовый стаканчик установился под струю согревающей… — Давай Дима, за нас — творцов!

Дима пил и косил глазом по сторонам, замечая, что тост не понравился, — Очкарик скривился, словно от лимона, Коклюш закашлял… Но ничего, постепенно улыбки водрузились на места, а как иначе, ведь пенсия Виктора находилась лишь в начальной стадии разработки.

— А куда это ты с сумой? — Витя улыбнулся.

— Жена, небось, попёрла! — Коклюш проявил догадостливость, тоже радостно улыбаясь. — Сука! — прибавил он и улыбнулся ещё шире.

— Пасть заткни! — Виктору не понравилась фамильярность алканавта и, увидев, погасший взгляд Дмитрия, он подошёл к нему вплотную. — Что? это ничтожество угадало?

— Угадало! — кивнул Дима.

— Нормально… не расстраивайся… Жить есть где? — Витя, вытащив бессменный, неопределённого цвета платок, шумно высморкался.

— Нет, пока…

— У меня перекантуешься, а там посмотрим… Только мамаша моя… придётся потерпеть! — он ободряюще хлопнул Диму по плечу, решив, что теперь можно.

* * *

— Твою мать! Где ты шляешься, выродок? — раздражение старческого сиплого голоса, оторвало Димкину причёску от кожи головы, по меньшей мере, на сантиметр. — Небось, деньги пропить успел? А матери ничего не принёс!? Я тут вся в говне лежу, моче, принимаю так сказать грязевые ванны, а этот… — старуха прошлась более забористым матом по "этому" и Димка осторожно, прячась за спиной Виктора, протиснулся в комнату.

В углу, у окна, на одноместной панцирной кровати лежала старая женщина со всколоченными седыми волосами. Её когда-то красивое лицо было испещрено морщинами и злобой… Если бы не злая гримаса, возможно, она имела бы более привлекательный вид, но что было, то было и никогда никого не красило.

— Не ори, я не один! — грубо пресёк её Виктор и немного посторонился…

— А кто там? — более спокойно, сбрасывая накал голоса, спросила старуха и вытянула в сторону шею, пытаясь разглядеть гостя…

— Здравствуйте! — тихо, кивнув головой, сказал Дима и осторожно подойдя к столу, поставил на него две бутылки перцовки. — Извините, мы тут…

— Садитесь молодой человек, не стесняйтесь, я люблю гостей! — заворковала старуха, рассматривая бутылки… — И всё? — она повернула голову к сыну. — А?..

— Успокойся, пенсия цела, я, как только её получил, сразу встретил Митрича и мы поехали сюда.

Дима услышав, что его уже окрестили Митричем, глянул в древнее, не в том смысле, что раритет, а дряхлое трюмо и действительно отметил: будто постарел… ему тоже не понравилось, как сам выглядит, но Митрич… звучало уж слишком… просто, да, просто, в том понимании, что такая простота — хуже воровства.

— Очень приятно Митрич, а меня зовут Амалия Венедиктовна! — просияла забытая старушка, видимо забыв уже о том, что недавно жаловалась на ванну, в которой находилась и, судя по её давешнему негодованию, довольно давно.

— Дмитрий, очень приятно! — он попытался не дать привыкнуть обществу к своему новому имени.