Помоги проекту - поделись книгой:
Расчет был, казалось, безупречно точным: гинги дважды не опасны — затоптан костер и зарешечен на лице его последний неяркий отблеск. Но разве можно этот огонь погасить до конца?.. И когда сын доброй колдуньи Кло, космический архитектор Ноан, умирая в соборе (а по существу возвращаясь в новый мир, куда его переправили пятилетним мальчишкой), строит мощным усилием сердца зримые образы вечно меняющейся жизни, и гинги выходят без масок, — разламывается круг четырех пантер.
Один из мудрых законов жизни состоит в том, что мы можем оставаться самими собой, лишь делая собой все остальное, то есть неустанно расширяя и углубляя наше «я», обогащая внутренний мир человека беспрерывным освоением окружающего мира. Чем больше измерений мы открываем вокруг себя, тем больше рождается измерений и в нас самих.
Это относится в равной степени и к чисто человеческому миру, о котором я уже писал и чье восходящее богатство — чувства, наслаждения, боль — должно стать достоянием любого из нас, и к миру в космическом понимании.
Я имею сейчас в виду не только космическое понимание, нарождающееся сегодня, но и окружающую человека извечную «обыденную» земную жизнь: оленей, деревья, горы, океаны…
Одна из доисторических эпох названа поэтически эпохой Оленя: по рисункам на стенах пещер. Человек «вобрал» оленя в себя и стал духовно богаче: теперь олень существовал не по ту, а по э т у сторону его жизни.
Великая минута. В детстве или в раннем отрочестве, а иногда уже с головой, начинающей седеть, ее переживало большинство из нас — дерево или ручей, белка или вечереющее поле оказываются не по ту, а по эту сторону, в нас. И чем обильнее эти переживания, тем больше становимся мы самими собой.
Бывает, что эта минута настигает не под открытым небом, а в локальном освещении настольной лампы, над томиками Пушкина или Пришвина, но роль ее в развитии нашей личности не меньше: мы стали сами собой полнее, чем были.
Думаю, что духовная жизнь человека начинается с того, что шум ручья в раннем детстве или птичий пересвист мы слышим в себе самих… Миновало хотя бы одного из нас это открытие?
В течение тысячелетий — от века Оленя — человек становился все больше и больше самим собой, делая собой окружавшую его земную жизнь. Открывал новые материки и острова, восходил на вершины, добирался до полюсов, опускался на дно океанов… Это не было и не могло быть, разумеется, чем-то утилитарно бездуховным; открывая, человек переживал; воронка души работала насыщаясь; ширилось и понимание окружающего мира и себя в мире; росло сознание собственных сил.
И вот уже мало этого — мало одной Земли: человек достигает той степени развития, когда должен, чтобы оставаться самим собой, делать собой космос в самом широком смысле. Не стала ли сейчас ожидаемой реальностью самая величественная минута в развитии человеческой мысли и человеческого сердца: миры, рассматриваемые лишь в хороший телескоп, окажутся не по ту, а по эту сторону сознания, как ручьи, поля и деревья нашего детства…
Что даст человеку это новое, нарождающееся уже сейчас переживание мироздания, когда развернется оно широколиственно, мощно?
Первооснова сил человека расширится безмерно (для Антея — Земля, для нас — Галактика), но по существу останется той, что и раньше, — самые фантастические тысячелетия не опровергнут тихих строк Блока:
Иной будет «дорога долгая», но сохранится, пока жив человек, «мгновенный взор из-под платка»: без него невозможное никогда не станет возможным.
С уже подробно описанным мною философическим намерением «повернуть колесо» и возвратить нас к «несравненному XIII веку» соседствует в сегодняшнем мире желание более опасное, — потому что оно реальнее осуществимо, — «раскрутить колесо» безоглядно и бездумно, обрывая нити, незримо соединяющие поколения, разрывая живую ткань традиций, разбазаривая с нарастающей центробежной силой человеческое…
Вот небольшой документ — отрывок из не публиковавшейся у нас записи дискуссии западных писателей-фантастов, который может показаться несколько экстравагантным, но тем не менее точно отражает определенные современные умонастроения.
«Хейнлейн. В моей книге «Дитя науки» я создал мир, где каждая пара устраивается так, чтобы получить наилучшее потомство, основывающееся на генетическом капитале родителей.
Жак Бержье. Эта утопия одобрена с научной стороны Жаном Ростаном, а он строгий судья. Книга «Дитя науки» написана до расшифровки генетического кода, но остается верной. Когда техника изучения хромосом под микроскопом усовершенствуется, «лучший из миров» Хейнлейна может стать действительностью. Но каковы будут критерии отбора?
Вильям Тенн. Появятся, конечно, различные школы в генетической архитектуре. Функционалисты уверят родителей в необходимости создания полезных членов общества. Футуристы будут ратовать за детей, способных адаптироваться в культуре будущих двадцати лет. Романтики будут стоять за рождение гениев или по крайней мере высокоталантливых людей. Будут стили существ, как есть стили одежды или домов…
Рэй Бредбери. Я хочу сказать: а любовь, где же во всем этом настоящая, простая и душераздирающая человеческая любовь?»
В сущности, те, кто выступал до Бредбери, говорили вещи, безусловно небезынтересные с точки зрения науки. Почему же так волнует нас этот «детский», наивный вопрос о душераздирающей любви?
Человек. Человек. Человек…
Никогда еще — от века Сократа — не осознавал он со столь ранящей явственностью, как исторически важно ему понять самого себя. И вот мы опять и опять раскрываем тома мудрецов, думаем, сомневаемся, дискутируем, ищем… В обилии завещанных нам великих мыслей одна обретает сегодня особую актуальность: мысль Маркса о сохранении богатства достигнутого развития, как непременном условии возвращения «человека к самому себе, как человеку общественному, т. е. человечному». Это богатство достигнутого развития утрачивается невосполнимо и при растранжиривающем ценности раскручивании «колеса» и при убивающем естественный ритм жизни его замедлении…
Но слава богу, в Истории мудрости больше, чем у западных философов и фантастов.
За мутными от табачного дыма окнами кафе падал сырой и тяжелый, распаренный дыханием моря снег. Митя Пенкин рассказывал мне о том, что после долгих обсуждений в творческих и административных инстанциях план реставрации старого города в основных чертах одобрен и, может быть, этим летом начнутся работы.
Мы уже недели три шатались по городу Т.; я собирался о нем писать, а Митя показывал и открывал. Когда нас познакомили в местных архитектурных мастерских, меня удивила радостная охотность, с которой он согласился сопровождать литератора. Через несколько дней, зябко поеживаясь, с мокрым от волнения лицом, он попросил меня «полистать перед сном одну вещицу», и я понял, в чем дело.
«Вещицу» его я «листал» не раз, и мы о ней уже говорили. Вернее, о том, почему он ее написал.
Бывало, что наши беседы надолго замедлялись философическими отступлениями. (Их выжимки и составили основную часть послесловия.) Как, видимо, уже понял читатель, сама логика темы вела нас от холодновато-академических обсуждений различных аспектов современности к насыщенным волнением сердца и игрой воображения размышлениям о могуществе внутреннего мира человека.
Однажды, например, нетерпеливо постукивая кофейной чашечкой об уже надтреснутое блюдце, Митя горячо меня убеждал, что наступит же время, когда улыбка будет обладать такой же реальной оживотворяющей силой, как нарождающееся в космосе солнце.
С утра мы шатались по городу; на своих узких улицах-ладонях старый Т. подносил мне нежданные и бесценные дары: дома семисот-шестисотлетней давности, и Митя учил искусству распознавания за позднейшими наслоениями истинных ликов. Для этого нужна обширная осведомленность о городской архитектуре XIII–XIV веков и не менее обширное воображение, настолько явственно возрастала от века к веку мера неопределенности — энтропия, — размывающая первоначальные черты. Я понял, что Митя и товарищи его — Александр Доброхотов и Виктор Лидин — помучились немало в поисках утраченных и искаженных истин.
Митя был радостно оживлен и открывал мне город, как библиотекарь, собравший в муках несравненные редкости, показывает уникальные тома. Он у домов особенно любопытных даже руки поднимал бережно, как поднимают их для того, чтобы достать с высокой полки царственно покоящееся на ней в сладостно мягкой неувядающей коже сокровище.
Джесс СТЮАРТ
СОВСЕМ НЕ ГЕРОЙ
Когда я издали увидел яркие огни Лэндсбурга, я остановился, чтобы отдышаться и немного подумать. За мной лежали темные бесплодные холмы, на которых погиб мой урожай. А в хижине за этими холмами я оставил Молли с нашими тремя малышами.
— Хэстер, нам нужно достать хлеба… Мы ни одного дня больше не выдержим без какого-нибудь подкрепления.
Таковы были ее последние слова в этот вечер. А когда я собрался идти в Лэндсбург, она не понимала, зачем мне это, и я не смог сказать ей, что я задумал.
Дело в том, что природа вооружилась против меня. Нельзя сказать, чтобы я не хотел работать. Я хотел. Но засуха убила мой урожай, потому что я не мог сделать так, чтобы пошел дождь. Я просто ничего не мог сделать. Мог только смотреть, как мой сад, моя кукуруза, картошка и табак вянут под жарким июньским и июльским солнцем. Все, над чем я работал, пропало!
Природа была против меня и в другом отношении; и тут я тоже ничем не мог помочь. Я вырос высоким, как палка для подвязывания бобовых побегов, и тонким, как молодой тополь. В августе я попытался наняться на поденную работу, когда железнодорожная компания нуждалась в людях. Десятник только раз взглянул на меня и сказал: «Слишком уж ты тонок для такого роста. Сломаешься пополам, поднимая шпалу или рельс».
Потом я попробовал пойти на металлический завод в Оклэнде, где тоже требовались рабочие. Меня осмотрели и поставили на весы.
— Пониженный вес, — сказал доктор. — Мы не можем использовать вас.
И так было всюду, где я пытался получить работу.
А вот сейчас я должен был еще подумать о Молли и трех малышах, прежде чем решиться привести в исполнение то, что я задумал.
Джек Херси рассказал мне об одном предприятии в Лэндсбурге. Там требовался мужчина, которого очень трудно было подыскать. Хотя это предприятие было для людей большой забавой, но, как сказал Джек, лэндсбургские власти пригрозили закрыть его после того, как некий Хоук Уивер попал в больницу.
Внизу, под горой, я увидел яркие огни вдоль улиц и одно особенно ярко освещенное место в городе. Это было то самое место, куда я направлялся, то есть ярмарочная площадь. До меня доносились веселые возгласы людей, расходившихся с этой площади, и музыка, игравшая возле карусели.
— Сюда! Сюда! — кричал какой-то человек. — Три мячика всего за маленькую монетку в десять центов. Сбейте ими трех котят и получите двадцать пять центов.
Это было не то, что собирался делать я. Мне предстояла гораздо более трудная задача, чем бросание мячиков в котят. За нее боялись браться самые храбрые ребята. Я же вовсе не был храбрым. Мне просто нужны были деньги, хоть немного денег. Я должен был достать их! И когда я думал о том, что мне предстоит, сердце мое готово было выскочить из груди.
«Все равно надо попытать счастья, — думал я, — надо попробовать… только бы мне позволили это, когда увидят, что я такой высокий и при этом такой невесомый»…
Я зашагал к самому ярко освещенному месту в Лэндсбурге. Мои длинные как палки ноги быстро покрыли нужное расстояние, и за несколько минут я достиг той светлой площади, которую видел с гребня горы.
Всю ярмарочную площадь заполняли жители округа Гринвуд и горожане Лэндсбурга. Люди толпились, почти налезая друг на друга. Стояли в очереди, чтобы купить мячики для бросания в котят, или кольца для накидывания на столбы, к которым были привязаны ножи, будильники, платки и кастрюли. Ждали возможности покататься на карусели или на веселом колесе. Стояли, сжавшись как сардины в коробке, перед навесом, под которым танцевали две женщины и мужчина бил в барабан. А когда барабанщик и танцовщицы удалились внутрь балагана, ведущий программу объявил, что там состоится самое замечательное в мире представление, и люди устремились вперед, толкаясь и спеша получить билеты, пока балаган еще не переполнился… Деньги текли в кассу как вода, и все были счастливы. Как мне хотелось получить хоть крошечную долю тех денег, что на моих глазах вынимались из толстых бумажников! Но мое время еще не пришло… Пока еще нет, потому что на помост перед балаганом вылез местный парень, Лефт Симмонс, одетый в спортивные трусы, чтобы вступить в бой с боксером Слаггером Стивенсоном.
— Леди и джентльмены! Вчера схватка Лефта Симмонса и Слаггера Стивенсона окончилась вничью! — прокричал в мегафон ведущий. — Сегодня они будут биться до победного конца. Ваш местный парень Лефт Симмонс встречается со знаменитым могучим Слаггером Стивенсоном. Входите, входите скорее, леди и джентльмены, и вы увидите одиу из величайших битв нашего времени!
Когда Слаггер и Лефт вошли в балаган, толпа бросилась за билетами. Я знал, что за этим наступит моя очередь, потому что любители всяких сражений захотят увидеть и то, что попытаюсь сделать я. Некоторым ведь интересно посмотреть, как убивают человека. Но я не хотел умирать. Я хорошо все продумал, зная, что для меня это единственный способ добыть хоть немного денег. Я всю жизнь слышал, что «было бы желание, найдется и способ». Желание у меня было, а способ я обдумал.
Я стоял возле балагана и ждал окончания схватки между Лефтом и Слаггером, и до меня доносились изнутри крики публики: «Убей его, Лефти! Убей!»
Должно быть, боксеры дрались здорово, а публика, видимо, была в страшном возбуждении, потому что вскоре в балаган прошествовали начальник полицейского участка и два помощника шерифа. Но, наконец, менаджер вывел боксеров из балагана на помост, поднял их руки и заявил, что опять получилась ничья, и они будут сражаться еще раз завтра, в последний день Лэндсбургской ярмарки.
— Ваш парень Лефти недурной боксер, — сказал ведущий, — он пять вечеров подряд выстоял против могучего Слаггера.
Раздался гром аплодисментов. Лицо Лефти было красно, из губ и ноздрей его сочилась кровь.
— Не расходитесь, люди, не расходитесь! — закричал ведущий в свой мегафон. — Выслушайте важное сообщение!
И я понял, что сейчас произойдет.
— Мы ищем человека, который смог бы пробыть пять минут в клетке со стариком Бруином. Найдется ли среди вас кто-нибудь, кто рискнет бороться с медведем, весящим триста восемьдесят шесть фунтов? Если такой человек найдется и пробудет в клетке пять минут, то он получит за это двадцать пять долларов. Если пробудет десять минут, получит пятьдесят долларов. По двадцать пять долларов за каждые пять минут, проведенных с Бруином. Это большие деньги, друзья! А если ему удастся победить Бруина, то он получит еще сто долларов премии.
— Я попробую сделать это, сэр! — крикнул я, высоко подняв руку над толпой. Больше ни одна рука не поднялась.
— Убьет тебя, парень, этот медведь! — сказал мне какой-то высокий человек. — Хоук Уивер слег в больницу после того, как попробовал сразиться с ним. Ты что — не боишься?
— Боюсь, — сознался я.
— Так зачем же тебе лезть к нему в клетку?
Я ничего не ответил. Кругом слышались вздохи.
— Еще одна жертва, — произнес стоявший рядом со мной маленький человек.
— Ну, так влезай сюда! — крикнул ведущий. — Дай публике взглянуть на тебя.
Когда я взошел на помост, раздался дружный смех. Ведущий оглядел меня и тоже засмеялся. Может быть, его смешили мои огромные ступни и длинные руки. Толпа с хохотом придвинулась поближе.
— Какой у тебя рост и какой, вес? — спросил ведущий.
— Шесть с половиной футов, а вес — сто тридцать пять фунтов, — ответил я.
— Боролся когда-нибудь?
— Никогда.
— Чем зарабатываешь на жизнь?
— Я сейчас безработный.
После этого ведущий спросил, какое мое полное имя и где я живу, и я на все это ответил.
— Это Хэстер Кинг из Бакрен Холлоу в округе Гринвуд! — прокричал ведущий в свой мегафон. — Рост шесть с половиной футов, вес сто тридцать пять. Борьбой никогда не занимался. В настоящее время безработный.
— Получит работку, когда его сцапает старик Бруин! — крикнул кто-то в толпе.
— Затопчи старика Бруина своими сапожищами, парень! — крикнул другой.
— Шлепни его по морде своими ручищами, похожими на лопаты! — пронзительно взвизгнул еще один. Все опять засмеялись. Подходило все больше народа, чтобы взглянуть на меня. Я впервые очутился перед такой толпой. Кажется, все находившиеся на ярмарочной площади теснились теперь у балагана.
— Никто еще не оставался с этим медведем даже три минуты, — сказал высокий человек, стоявший прямо подо мной, положив руку на помост, — это ловушка. Ты же понимаешь, что ничего не получишь, если пробудешь в клетке меньше пяти минут. Хогг Мортон выдержал дольше всех — две минуты, сбил этого медведя с ног разок, а потом тот чуть не убил его, прежде чем рефери успел вмешаться. Для нынешней ярмарки этот фокус — золотое дно!
— А вот Бадди Уокер не пробыл в клетке и десяти секунд, — вмешался другой зритель, — медведь только один раз стукнул его о стенку клетки, и на этом все кончилось.
— Как ты думаешь, сколько времени ты можешь пробыть с Бруином? — спросил меня ведущий.
— Пять минут, — сказал я, — а может быть, и больше.
— Хэстер Кинг говорит, что может пробыть с медведем пять минут, а может быть, и больше! — радостно объявил толпе ведущий.
— Это Хэстер Кинг так думает, — крикнул кто-то в толпе, — но Бруин — человекоубийца, и ему не следует позволять бороться с цивилизованными существами на уличной ярмарке!
— Значит, несмотря на то, что мистер Кинг утверждает, будто бы пробудет с медведем пять минут или даже больше, вы говорите, что он этого не сможет? — сказал ведущий, — Ну что ж, посмотрим, кто будет прав. Может быть, этот высокий парень сегодня удивит нас всех.
— Видно, уж очень ему хочется побороться, крикнул высокий, — или деньги до зарезу нужны!
— Подождите, посмотрим сперва, как этот парень выглядит в спортивных трусах, — сказал ведущий. — Будет на что посмотреть! Это стоит входной платы, друзья!
Я последовал за ведущим внутрь балагана. Толпа заволновалась, стремясь получить билеты. Когда я вошел в маленькую раздевалку и начал снимать одежду, я подумал о Молли и малышах: Наоми, Софи и Хэстере-младшем. Потом подумал о том, как я войду в клетку к медведю. Интересно, что там произойдет? А что, если я пробуду там пять минут? Или десять минут, пятнадцать, двадцать, двадцать пять минут! Это ведь сто двадцать пять долларов. Целое состояние!
Пока я всовывал свои тощие ноги в широкие спортивные трусы, публика заполняла балаган, как пчелы улей, только ее жужжание было громче. Я не мог расслышать, что говорили, но ко мне несколько раз донеслось слово «убьет».
Поделиться книгой: