Помоги проекту - поделись книгой:
Австрийцы очень медленно свыкались с мыслью, что они становятся морской державой. Вплоть до самого последнего времени их военно-морское управление в их собственных глазах было просто отделом военного ведомства. Звание полковника в армии соответствовало во флоте званию капитана I ранга, звание подполковника — званию капитана фрегата, звание майора — званию капитана корвета; и это соответствие в табели о рангах казалось австрийцам гарантией действительного соответствия между военной и морской службами. Они считали, что нашли наилучший способ создать мичмана, сделав его предварительно гусарским корнетом. Рекруты для флота набирались тем же способом, что и рекруты для армии, с той единственной разницей, что провинции Истрия и Далмация поставляли людей исключительно для морской службы. Срок службы был тоже одинаков, а именно восемь лет как на суше, так и на море.
Разграничение армии и флота, как и весь современный прогресс Австрии, является результатом революции 1848 года. Опыт Наполеона ничему не научил австрийцев; до 1848 г. Венеция оставалась единственным арсеналом Австрии. Австрийцы не задумывались над недостатками венецианской гавани, так как фактически у них не было современного военного флота. Все их морские силы состояли только из 6 фрегатов, 5 корветов, 7 бригов, 6 шлюпов, 16 пароходов и 36 вооруженных шлюпок — всего с 850 пушками. В виде наказания итальянцам за революцию австрийцы перевели морскую школу, обсерваторию, гидрографическую службу, плавучий инвентарь и артиллерийский парк из Венеции в Триест. Судостроительные верфи и материальные склады остались на старом месте, и таким образом из-за бюрократической мстительности морские службы оказались размещенными в двух различных пунктах. Но вместо того, чтобы наказать Венецию, Австрия только ослабила обе эти части своей морской базы. Лишь постепенно австрийское правительство поняло, что какой бы превосходной торговой гаванью ни был Триест, он не годится для стоянки военного флота. В конце концов австрийскому правительству не оставалось ничего другого, как вспомнить урок, полученный в Адриатике Наполеоном, и сделать Полу центром своего морского управления. Первые несколько лет после перенесения адмиралтейства в Полу были потрачены не на постройку верфей, а — что вполне в духе австрийской практики — на постройку казарм. Система обороны Полы основывается на организации перекрестного огня с островов у входа в гавань, в сочетании с цепью максимилиановых башен, которые должны помешать неприятельским судам обстреливать гавань. Помимо своих стратегических преимуществ, Пола обладает еще одним обязательным качеством хорошего порта: она в состоянии обеспечить материальное снабжение большого флота. В Истрии дубовые рощи по качеству не уступают неаполитанским; Карниола, Каринтия и Штирия обладают неистощимыми запасами сосны, которая уже теперь составляет главный предмет вывоза из Триеста; Штирия богата железом; для вывоза анконской пеньки нет более удобного пункта, чем Пола; уголь до сих пор поступал из Англии, но далматинские копи в Себенико начинают давать уголь лучшего качества, а когда откроется Венско-Триестская железная дорога, из Земмеринга можно будет получать самый доброкачественный уголь. Все сельскохозяйственные продукты Истрии, благодаря меловой почве, которая их питает, хорошо переносят длительные перевозки. Растительное масло имеется в изобилии, венгерский хлеб под боком, а свинину в огромном количестве можно получать из долины Дуная. Эта свинина в настоящее время идет в Галац и Гамбург, но железная дорога направит ее в Триест и Полу.
Всем этим великолепным предпосылкам для возрождения военно-морской мощи Адриатики противостоит лишь одно препятствие — сама Австрия. Если бы Австрия, при своей нынешней организации и со своим нынешним правительством, была способна основать в Адриатике мощный торговый и военный флот, она опрокинула бы этим все исторические традиции, согласно которым морское величие всегда сочеталось со свободой. Но опрокинуть традиции — значило бы для Австрии опрокинуть самое себя.
К. МАРКС
БОЖЕСТВЕННОЕ ПРАВО ГОГЕНЦОЛЛЕРНОВ
В настоящее время в Европе заняты только одним важным вопросом — вопросом о Невшателе[89]. Так, по крайней мере, утверждают прусские газеты. Правда, площадь Невшательского княжества вместе с графством Валанжен математически можно выразить довольно скромной цифрой в четырнадцать квадратных миль. Но ведь не количество, а качество, как говорят королевские философы в Берлине, обычно придает вещам величие или ничтожество и кладет на них печать возвышенного или смешного. Для них невшательский вопрос — это вечный спор между революцией и божественным правом, противоречие, столь же мало зависящее от географических размеров, как мало зависит закон тяготения от различия между солнцем и теннисным мячом.
Попытаемся разобраться в том, что именно Гогенполлернская династия называет своим божественным правом. В случае, который мы сейчас рассматриваем, она ссылается на протокол, помеченный: Лондон, 24 мая 1852 года; в силу этого протокола уполномоченные Франции, Великобритании и России
«признали принадлежащие королю прусскому права на княжество Невшатель и графство Валанжен, согласно содержанию статей двадцать третьей и семьдесят пятой Венского трактата, каковые права с 1815 по 1848 г. существовали одновременно с правами, предоставленными Швейцарии, согласно статье семьдесят третьей того же договора».
Этим «дипломатическим вмешательством» божественное право короля прусского на Не-вшатель признано лишь постольку, поскольку оно установлено Венским трактатом. В свою очередь, Венский трактат отсылает нас к праву, приобретенному Пруссией в 1707 году. Но как обстояло дело в 1707 году?
Княжество Невшатель и графство Валанжен, в средние века принадлежавшие Бургундскому королевству, после поражения Карла Смелого[90] сделались союзниками Швейцарского союза, и в этом положении они, состоя под непосредственным протекторатом Берна, оставались в течение всех последовательных смен своих феодальных «сюзеренов» до тех пор, пока Венский трактат не превратил их из союзников в членов Швейцарского союза. Сюзеренитет над Невшателем сначала был передан Шалонско-Оранской династии, затем, вследствие вмешательства Швейцарии, Лонгвильской династии и, наконец, после того как вымерли все представители мужской линии этой династии, он перешел к сестре принца
Незначительность масштабов является характерной чертой всех феодальных конфликтов. Однако необходимо иметь в виду и большие различия между ними. Бесчисленные мелкие столкновения, интриги и измены, с помощью которых французские короли сумели вытеснить своих феодальных вассалов, несомненно, навсегда останутся любимой темой историков, ибо они являются вехами образования великой нации. С другой стороны, рассказ о том, как тот или другой вассал ухитрился, в своих собственных частных интересах, лишить Германскую империю более или менее значительной доли ее владений, представляет совершенно бесплодную и скучную тему, если ее не оживляет стечение каких-либо чрезвычайных обстоятельств, вроде тех, которыми отмечена история Австрии. Здесь мы видим, как один и тот же князь, будучи одновременно выборным главой империи и наследственным вассальным правителем одной из ее областей, интригует против империи в интересах своей области; как эти интриги удаются, ибо его захваты на юге как бы возобновляют традиционные конфликты между Германской империей и Италией, а его захваты на востоке как бы продолжают смертельную борьбу между германскими и славянскими племенами и сопротивление христианской Европы мусульманскому Востоку; как, наконец, посредством искусных семейных связей оп доводит могущество своего дома до такой высоты, что в известный момент грозит не только поглотить империю, окружая ее мишурным блеском, но и похоронить весь мир в могиле мировой монархии. Летописи маркграфства Бранденбургского не имеют ничего общего с этими грандиозными масштабами. В то время как история его соперницы производит впечатление сатанинской эпической поэмы, его собственная история звучит лишь как скандальная семейная хроника. Между обеими есть поразительное различие даже там, где можно было бы надеяться найти сходство, если не тождество интересов. Обе марки, Бранденбург и Австрия, первоначально, имели значение аванпостов как в защите, так и в наступлении Германии против соседних славянских племен. Но даже с этой точки зрения история Бранденбурга бедна красками, жизнью и драматическим движением, ибо она теряется в мелких стычках с безвестными славянскими племенами, разбросанными на сравнительно небольшом пространстве между Эльбой и Одером, причем ни одно из них не успело созреть даже до подобия исторического существования. Ни одно славянское племя, имеющее какое-либо историческое значение, ни разу не было завоевано или онемечено Бранденбургским маркграфством, и этому маркграфству не удавалось даже протянуть свои руки к соседнему Вендскому морю. Померания, предмет домогательств маркграфов Бранденбурга начиная с XII века, даже и в 1815 г. не была еще целиком включена в прусское королевство[91], а когда бранденбургские курфюрсты начали присваивать ее по частям, она уже давно перестала быть славянским государством. Преобразование южных и юго-восточных берегов Балтики, происшедшее частично благодаря торговой предприимчивости немецких бюргеров, частично при помощи меча немецких рыцарей, относится к истории Германии и Польши, а не к истории Бранденбурга, который появился здесь только для того, чтобы собрать не им посеянную жатву.
Без особого риска можно утверждать, что среди бесчисленного количества читателей, которым удалось составить себе некоторое понятие о том, что за люди носили классические имена Ахиллеса, Цицерона, Нестора и Гектора, существует лишь весьма незначительный процент таких, которые когда-либо подозревали, что песчаная почва Бранденбурга не только производит в наше время картофель и овец, но когда-то изобиловала также курфюрстами, в количестве не менее четырех, которые были известны соответственно под именами Альбрехта Ахиллеса, Иоганна Цицерона, Иоахима I Нестора и Иоахима II Гектора. Та самая золотая посредственность, которая благоприятствовала медленному развитию Бранденбургского курфюршества в нечто, из вежливости называемое европейской державой, оберегала его доморощенную историю от слишком нескромной близости с гласностью. Имея в виду этот факт, прусские государственные деятели и писатели прилагали величайшие усилия к тому, чтобы внушить всему миру представление, будто Пруссия является военной монархией par excellence
В начале XV века маркграфство Бранденбургское принадлежало Люксембургской династии, глава которой Сигизмунд в то же время владел и императорским скипетром Германии. Весьма нуждаясь в деньгах и будучи жестоко тесним своими кредиторами, он нашел покладистого и сговорчивого друга в лице Фридриха, бургграфа нюрнбергского, князя, ведшего свой род от династии Гогенцоллернов. В 1411 г. Фридрих был водворен на пост верховного правителя Бранденбурга, переданного ему как бы в виде закладной за различные суммы денег, которые он дал взаймы императору. Как подобает расчетливому ростовщику, которому удалось вступить в предварительное владение домом расточителя, Фридрих новыми ссудами продолжал запутывать Сигизмунда в новые долги вплоть до 1415 г., когда взаимные расчеты должника и кредитора были улажены путем передачи Фридриху наследственного курфюршества Бранденбургского. Чтобы не оставить никакого сомнения насчет природы этого акта, он был снабжен двумя условиями: одно из них сохраняло за Люксембургской династией право выкупа курфюршества при уплате 400000 флоринов золотом, другое обязывало Фридриха и его наследников при каждом новом избрании императора отдавать свой голос в пользу Люксембургской династии; первое условие ясно характеризовало заключенное соглашение как меновую сделку, а второе — как подкуп. Чтобы стать полным владельцем курфюршества, алчному другу Сигизмунда оставалась еще только одна операция — отмена условия о выкупе. В соответствии с этим, выждав удобный момент, когда на Констанцском соборе[92] Сигизмунд снова оказался не в ладах с расходами по имперскому представительству, Фридрих поспешил из своей марки в пределы Швейцарии, опорожнил свой кошелек, и роковое условие было уничтожено. Таковы были пути и средства божественного права, на котором и поныне царствующая династия Гогенцоллернов основывает свое владение Бранденбургским курфюршеством. Так возникла прусская монархия.
Ближайший преемник Фридриха, человек весьма слабый, получивший прозвище «Железного», так как по странной причуде всегда являлся перед публикой в железных доспехах, за 100000 золотых флоринов купил Новую Марку у ордена тевтонских рыцарей, точно так же как его отец купил Старую Марку и свое звание курфюрста у императора. Отныне метод покупки по частям владений задолжавших государей стал таким же обычным делом для гогенцоллернских курфюрстов, как вооруженное вмешательство некогда было обычным делом для римского сената. Оставляя в стороне скучные подробности этой грязной торговли, мы перейдем прямо к эпохе Реформации.
Не следует думать, что если Реформация стала главной опорой династии Гогенцоллернов, то династия Гогенцоллернов являлась главной опорой Реформации. Совсем наоборот. Основатель этой династии Фридрих I начал свое царствование тем, что повел армии Сигизмунда против гуситов[93], которые порядком отколотили его за это усердие. Иоахим I Нестор, царствовавший с 1499 по 1535 г., поступал с Реформацией так, словно она была движением таборитов[94]. Он преследовал ее до самой своей смерти. Хотя Иоахим II Гектор сам принял лютеранство, он отказался обнажить меч в защиту новой веры в тот самый момент, когда она, казалось, изнемогала в борьбе о подавляющими силами Карла V. Он не только отказался принять участие в вооруженном сопротивлении Шмалькальденского союза[95], но и предлагал императору свою тайную помощь. Таким образом, германская Реформация встретила со стороны Гогенцоллернов открыто враждебное отношение при своем возникновении, лживый нейтралитет в ранний период своей борьбы, а во время своего страшного заключительного акта — Тридцатилетней войны[96] — она столкнулась с малодушными колебаниями, трусливым бездействием и подлым вероломством. Как известно, курфюрст Георг-Вильгельм пытался преградить путь освободительным армиям Густава-Адольфа, который был принужден пинками и тумаками загнать курфюрста в протестантский лагерь, откуда тот позже пытался улизнуть, заключив сепаратный мир с Австрией[97]. Но если Гогенцоллерны не были рыцарями германской Реформации, то они, несомненно, были ее кассирами. Их нежелание сражаться за дело Реформации могло сравниться только с их жаждой совершать грабежи, прикрываясь ее именем. Для них Реформация была только религиозным обоснованием права на секуляризацию, так что лучшая часть их приобретений в XVI и XVII веках восходит к одному обильному источнику, ограблению церкви — довольно странный способ проявления божественного права.
В истории образования Гогенцоллернской монархии три события являются важнейшими — приобретение Бранденбургского курфюршества, присоединение к этому курфюршеству герцогства Пруссии и, наконец, возведение герцогства в ранг королевства. Мы уже видели, как было приобретено курфюршество. Герцогство Пруссия было добыто с помощью трех актов. Во-первых, посредством секуляризации; далее, посредством брачных сделок довольно двусмысленного свойства: курфюрст Иоахим-Фридрих женился на младшей, а его сын, Иоганн-Сигизмунд, на старшей дочери безумного герцога Альбрехта Прусского, не имевшего сыновей; и, наконец, посредством подкупа правой рукой — придворных польского короля, а левой рукой — сейма Речи Посполитой. Эти сделки с подкупом были настолько сложны, что они растянулись на целый ряд лет.
Подобный же метод был применен для преобразования герцогства Пруссии в королевство. Для получения королевского титула курфюрсту Фридриху III, впоследствии королю Фридриху I, нужно было согласие германского императора; Чтобы получить это согласие, против которого возмущалась католическая совесть императора, Фридрих III подкупил иезуита Вольфа — духовника Леопольда I — и в придачу подбросил 30000 бранденбуржцев, которые должны были служить пушечным мясом в войне Австрии за Испанское наследство[98] Гогенцоллернский курфюрст вернулся к древнегерманскому обычаю расплачиваться живым товаром, с той лишь разницей, что древние германцы платили скотом, он же платил людьми. Так создалось божьей милостью королевство Гогенцоллернов.
С тех пор как с начала XVIII века Гогенцоллерны пошли в гору, они усовершенствовали свои методы увеличения владений, добавив к подкупу и меновым сделкам еще и договоры с Россией о разделах, направленные против государств, которых они не побеждали, но на которые внезапно набрасывались после того, как эти государства уже были побеждены. Так, мы видим, что они действовали заодно с Петром Великим при разделе шведских владений, с Екатериной II при разделе Польши и с Александром I при разделе Германии[99].
Таким образом, те, кто возражают против прусских притязаний на Невшатель, указывая на то, что он был добыт путем подкупа, совершают печальную ошибку, забывая, что путем подкупа же Гогенцоллерны получили Бранденбург, овладели Пруссией и таким же путем приобрели королевское достоинство. Не может быть сомнений в том, что Невшателем они владеют в силу такого же божественного права, как и другими своими владениями, и что они не могут отказаться от одного из них, не подвергая опасности все остальные.
К. МАРКС
АНГЛО-КИТАЙСКИЙ КОНФЛИКТ
Почта, доставленная нам вчера утром пароходом «Америка», содержит большое количество документов о конфликте англичан с китайскими властями в Кантоне и о военных действиях адмирала Сеймура[100]. Вывод, к которому должно привести, как нам кажется, всякого беспристрастного человека внимательное изучение официальной переписки между британскими властями в Гонконге и китайскими властями в Кантоне, будет тот, что неправы во всем этом деле англичане. Причина конфликта, как утверждают последние, состоит будто бы в том, что некие китайские должностные лица, вместо того чтобы обратиться к британскому консулу, насильственно удалили с лорчи
«Утром 8-го с. м. на борт британской лорчи «Эрроу», которая находилась среди других судов, стоявших на якоре у города, без какого бы то ни было предварительного обращения к британскому консулу прибыл большой отряд китайских офицеров и солдат, одетых в военную форму; несмотря на протест капитана-англичанина, они схватили, связали и увезли двенадцать китайцев из числа команды лорчи, состоявшей из четырнадцати человек, и спустили на лорче флаг. В тот же день я сообщил Вашему превосходительству все подробности об этом публичном оскорблении британского флага, а также о серьезном нарушении статьи девятой дополнительного договора и обратился к Вам с требованием дать удовлетворение за оскорбление и обеспечить в данном случае точное соблюдение условий договора. Но Ваше превосходительство, странным образом пренебрегая как справедливостью, так и договорными обязательствами, не представили ни удовлетворения, ни извинения за оскорбление, а то обстоятельство, что захваченные Вами матросы продолжают находиться у Вас под стражей, означает, что Вы одобряете это нарушение договора и лишаете правительство ее величества уверенности в том, что подобный случай не повторится вновь».
По всей вероятности, китайцы, служившие на лорче, были схвачены китайскими офицерами потому, что последним стало известно об участии некоторых членов команды в пиратском нападении на какое-то китайское торговое судно. Британский консул обвиняет китайского генерал-губернатора в том, что арестована команда, что был спущен британский флаг, что губернатор отказался принести какие бы то ни было извинения и содержит под стражей арестованных матросов. Китайский губернатор в письме, адресованном адмиралу Сеймуру, утверждает, что 10 октября, удостоверившись в невиновности девяти человек из числа арестованных, он приказал одному из офицеров вернуть их обратно на судно, но консул Паркс отказался их принять. Что касается самой лорчи, то губернатор заявляет, что во время ареста на ней китайцев ее считали китайским судном, и это было правильно, поскольку лорча была построена китайцем и принадлежала китайцу, который обманным путем добыл британский флаг, зарегистрировав свое судно в британском колониальном судовом реестре, — метод, по-видимому, обычный для китайских контрабандистов. Что же касается вопроса об оскорблении флага, то губернатор замечает:
«Существовало неизменное правило для лорчей, принадлежащих к нации Вашего превосходительства, — спускать флаг, когда они бросают якорь, и вновь поднимать флаг, когда они отправляются в путь. При посещении упомянутой лорчи с целью ареста преступников, на ней не развевалось, как это уже было полностью доказано, никакого флага.
Как же в таком случае мог быть спущен флаг? Тем не менее консул Паркс шлет одну депешу за другой, требуя удовлетворения за оскорбление, нанесенное флагу».
На основании этих предпосылок китайский губернатор приходит к выводу, что никакого нарушения договора не произошло. Несмотря на это 12 октября британский уполномоченный
«Рано утром 22 октября я написал консулу Парксу и одновременно отправил к нему двенадцать матросов, а именно; Ли Минтая и Лин Ки-фу, признанных виновными в результате назначенного мною следствия, и свидетеля У Айя вместе с девятью другими, которые уже ранее препровождались консулу. Но консул Паркс не пожелал принять ни двенадцати заключенных, ни моего письма».
Следовательно, Паркс имел теперь возможность получить обратно всех своих двенадцать матросов вместе с тем, что содержалось в не распечатанном им письме и что, по всей вероятности, было извинением. Вечером того же дня губернатор Е вновь осведомился, почему не приняли посланных им заключенных и почему он не получил никакого ответа на свое письмо. На это не обратили ни малейшего внимания, а 24-го был открыт орудийный огонь по фортам, и некоторые из них были заняты. Только 1 ноября адмирал Сеймур в послании к губернатору объяснил, казалось бы, непонятное поведение консула Паркса. Матросов возвратили консулу, пишет он, но «возвратили не
«В момент ареста мои люди не видели никакого иностранного флага, и поскольку к тому же при допросе арестованных уполномоченный на это чиновник установил, что лорча никоим образом не являлась иностранным судном, то я утверждаю, что никакой ошибки не произошло».
Действительно, сила логики этого китайца с такой убедительностью разрешает весь этот вопрос, — а никакого иного вопроса здесь, видимо, больше нет, — что адмиралу Сеймуру ничего не остается, в конце концов, как выступить со следующим заявлением:
«Я должен решительно отклонить все дальнейшие споры по существу дела о лорче «Эрроу». Я целиком удовлетворен тем, как эти факты обрисованы Вашему превосходительству г-ном консулом Парксом».
Но после того, как адмирал занял форты, пробил стены города и на протяжении шести дней бомбардировал Кантон, он вдруг обнаруживает совершенно новый объект для своих действий, поскольку 30 октября он пишет китайскому губернатору:
«Вашему превосходительству надлежит теперь, посредством безотлагательного совещания со мной, покончить с тем положением вещей, пагубные последствия которого уже и сейчас значительны, но которое, если не выправить его, не преминет стать источником самых серьезных бедствий».
Китайский губернатор отвечает, что по соглашению 1849 г.[102] адмирал не имеет права требовать подобного совещания. Далее он говорит:
«Относительно допуска в город я должен заметить следующее: в апреле 1849 г. его превосходительство уполномоченный Бонхем составил официальное распоряжение для здешних факторий, в котором он запрещал иностранцам проникать в город. Данное распоряжение было помещено тогда в газетах и, я полагаю, Ваше превосходительство его читали. Присовокупите к этому, что запрещение иностранцам входить в город является следствием единодушного волеизъявления всего населения Кантона. Можно себе представить, сколь мало пришлись по вкусу его жителям штурм фортов и разрушение их жилищ; опасаясь, что вследствие этого возможны неприятности для официальных лиц и граждан, принадлежащих к нации Вашего превосходительства, я не могу посоветовать ничего лучшего в отношении правильности курса, которому надлежит в дальнейшем следовать, как и впредь придерживаться политики уполномоченного Бонхема. Что же касается совещания, предложенного Вашим превосходительством, то уже несколько дней тому назад я направил к Вам Цзяна, префекта Лючжоу».
Тогда адмирал Сеймур откровенно заявляет, что ему нет никакого дела до соглашения г-на Бонхема:
«Ответ Вашего превосходительства отсылает меня к нотификации английского уполномоченного, опубликованной в 1849 г. и запрещавшей иностранцам входить в Кантон. В таком случае я обязан напомнить Вам, что хотя мы действительно имеем серьезные основания для недовольства китайским правительством ввиду нарушения данного в 1847 г. обещания допустить иностранцев в Кантон по истечении двух лет, тем не менее мое нынешнее требование никоим образом не связано с предыдущими переговорами по этому вопросу, точно так же как я не требую, чтобы кто-либо, кроме официальных иностранных лиц, был допущен в город, и то лишь по той простой и достаточно ясной причине, которая указана выше. На мое предложение вести переговоры лично с Вашим превосходительством, Вы изволили заметить, что несколько дней тому назад Вы послали какого-то префекта. Я вынужден поэтому рассматривать все письмо Вашего превосходительства как крайне неудовлетворительное и могу только добавить к этому, что, если я не получу немедленно определенного заверения в Вашем согласии на мое предложение, я тотчас же возобновлю активные военные действия».
Губернатор Е возражает, вновь входя в подробности соглашения 1849 года:
«В 1848 г. между моим предшественником Сюем и британским уполномоченным г-ном Бонхемом имела место длительная дискуссионная переписка по этому вопросу, и г-н Бонхем, убедившись в том, что о свидании внутри города не может быть и речи, послал в апреле 1849 г. Сюю письмо, в котором он писал: «В настоящее время у меня нет больше оснований спорить с Вашим превосходительством по данному вопросу». Затем он издал в факториях распоряжение о том, что ни один иностранец не должен входить в город; это распоряжение было помещено в газетах, и уполномоченный сообщил об этом британскому правительству. Не было ни одного китайца или иностранца любой национальности, который не знал бы, что вопрос этот никогда больше не должен быть предметом дискуссии».
После этого не терпящий возражений британский адмирал силой прокладывает себе путь в город Кантон к резиденции губернатора и одновременно уничтожает стоящий на реке императорский флот. Эта дипломатическая и военная драма имеет, таким образом, два отдельных акта: в первом акте начинается бомбардировка Кантона под предлогом нарушения китайским губернатором договора 1842 г., а во втором акте эта бомбардировка продолжается с возросшей силой под тем предлогом, что губернатор упорно придерживается соглашения 1849 года. Сначала Кантон бомбардируется за нарушение договора, затем он бомбардируется за соблюдение договора. При этом в первом случае ссылаются даже не на то, что не было дано удовлетворение, а лишь на то, что оно было дано не в надлежащей форме.
Точка зрения по этому вопросу, выдвинутая лондонской газетой «Times», не дискредитировала бы даже генерала Уильяма Уокера из Никарагуа[103].
«Благодаря этой вспышке военных действий», — пишет эта газета, — «существующие договоры уничтожены, и нам предоставляется возможность изменить наши отношения с Китайской империей по нашему желанию. Недавние события в Кантоне предупреждают нас о том, что нам следует добиваться обусловленного договором 1842 г. права на свободный допуск в страну и в открытые для нас порты. Нам не должны больше говорить, что наши представители не имеют права бывать у китайского генерал-губернатора на том основании, что
Иными словами, «мы» начали военные действия для того, чтобы нарушить существующий договор и добиться осуществления требования, от которого «мы» отказались в особом соглашении! Мы рады сообщить, однако, что другой видный орган британского общественного мнения высказывается в более гуманном и приличном тоне.
«Чудовищно», — пишет «Daily News»[104], — «что для отмщения ущемленной гордости какого-то британского чиновника и для наказания глупости азиатского губернатора мы растрачиваем нашу силу на безнравственное дело, неся огонь и разрушение, горе и смерть в мирные жилища безобидных людей, на берега которых мы с самого начала вторглись как непрошенные гости. Каков бы ни был исход этой бомбардировки Кантона, безрассудное и бессмысленное приношение человеческих жизней в жертву на алтарь ложного этикета и неправильной политики уже само по себе является делом дурным и низким».
Пожалуй, еще вопрос, одобрят ли цивилизованные нации мира подобный образ действий — вторжение в мирную страну, без предварительного объявления войны, под предлогом нарушения мнимого кодекса дипломатического этикета. Если другие державы относились терпимо к первой китайской войне, несмотря на гнусный предлог для нее[105], поскольку она подавала надежды на возможность торговли с Китаем, то не похоже ли на то, что эта вторая война послужит препятствием для такой торговли на протяжении неопределенного времени? Первым следствием ее должно быть то, что Кантон окажется отрезанным от районов, производящих чай и находящихся пока еще большей частью в руках подданных императора[106], — обстоятельство, которое может оказаться выгодным лишь для русских торговцев чаем, пользующихся сухопутным маршрутом.
Ф. ЭНГЕЛЬС
ГОРНАЯ ВОЙНА ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ
Первая страница рукописи Ф. Энгельса «Горная война прежде и теперь»
Недавняя и еще не вполне исчезнувшая вероятность вторжения в Швейцарию[107], естественно, вызвала всеобщий интерес не только к оборонительным возможностям этой горной республики, но и к проблемам горной войны вообще. Публика обычно склонна считать Швейцарию неприступной страной и приравнивать вторгающуюся туда армию к тем римским гладиаторам, прощальный возглас которых: «Ave, Caesar, morituri te salutant»
Это традиционное представление о неприступности Швейцарии, которую называют горной крепостью, существует со времени войн с Австрией и Бургундией в XIV и XV веках. В войнах с Австрией главным родом войск нападающих была закованная в латы рыцарская конница; ее сила заключалась в сокрушительной атаке против армий, не имевших для защиты огнестрельного оружия. Но как раз этот вид атаки был невозможен в такой стране, как Швейцария, где кавалерия, за исключением самой легкой, и притом в небольшом количестве, даже и теперь неприменима. Во сколько же раз беспомощнее были здесь рыцари XIV века, таскавшие на себе почти центнер железа! Им приходилось спешиваться и драться в пешем строю; таким образом они теряли последние остатки своей подвижности, из нападающих превращались в обороняющихся, а будучи застигнутыми в ущелье, оказывались беззащитными даже против дубин и палок. Во время бургундских войн более важное место в войсках заняла пехота, вооруженная копьями; кроме того, было введено огнестрельное оружие; тем не менее пехота все еще была стеснена тяжестью своих оборонительных доспехов, пушки были тяжелыми, а ручное огнестрельное оружие было неудобным и сравнительно бесполезным. Все снаряжение войск было еще настолько громоздким, что делало их совершенно непригодными для горной войны, особенно в те времена, когда дорог, можно сказать, почти не существовало. В результате всякий раз, когда эти малоподвижные армии попадали в труднопроходимую местность, они основательно застревали в ней, а легковооруженные швейцарские крестьяне имели полную возможность переходить к наступательным действиям, более искусно маневрировать, окружать и, в конце концов, побеждать своих противников.
В течение трех столетий после бургундских войн Швейцария ни разу не подверглась серьезному вторжению. Традиционное представление о непобедимости швейцарцев приобрело вековую давность и существовало до тех пор, пока французская революция — событие, разбившее вдребезги так много освященных веками традиций, — не разрушила также и это традиционное представление, по крайней мере в глазах людей, знакомых с военной историей. Времена изменились. Закованная в латы конница и неповоротливые копейщики исчезли; тактика все более и более революционизировалась; главным качеством армий становилась их подвижность; линейная тактика Мальборо, Евгения
В период линейной тактики, который непосредственно предшествовал периоду современного ведения войны, оба противника старательно избегали труднопроходимой местности. Чем более гладкой была равнина, тем лучшим полем сражения она считалась, лишь бы только на ней было какое-нибудь препятствие, обеспечивавшее безопасность одного или обоих флангов. Но французские революционные армии ввели другую систему. Для обороны во всех случаях они непременно стремились найти позицию с препятствием перед фронтом, которое могло бы служить прикрытием как для стрелковых цепей, так и для резервов. В целом революционные армии оказывали предпочтение труднопроходимой местности; их войска были гораздо более подвижными, а их боевые порядки — рассыпной строй и колонны — не только позволяли
Это и дали почувствовать швейцарцам в 1798 г., когда четыре французских дивизии, невзирая на упорное сопротивление со стороны местного населения и на троекратное восстание старых лесных кантонов, завладели страной, которая на ближайшие три года стала одним из важнейших театров военных действий между Французской республикой и коалицией[109]. Сколь мало страшили французов неприступные горы и узкие ущелья Швейцарии, они показали еще в марте 1798 г., когда Массена сразу предпринял наступление на самый суровый и самый гористый кантон, Граубюнден, занятый тогда австрийцами. Последние держали в своих руках долину Верхнего Рейна. Концентрическими колоннами войска Массена вторглись в эту долину через горные перевалы, едва проходимые для лошадей, заняли все выходы из нее и после непродолжительного сопротивления принудили австрийцев сложить оружие. Австрийцы очень скоро использовали этот урок; под командой генерала Хотце, который достиг большого искусства в горной войне, они перешли в наступление, повторили тот же самый маневр и выбили французов с их позиций. Затем последовало отступление Массена к оборонительным позициям у Цюриха, где он нанес поражение русской армии Корсакова; затем — вторжение Суворова в Швейцарию через Сен-Готард и его бедственное отступление и, наконец, новое продвижение французов через Граубюнден в Тироль, где Макдональд глубокой зимой перевалил через три горных хребта, считавшихся тогда едва проходимыми даже для идущих колонной по одному. Последовавшие за этим большие кампании Наполеона разыгрались уже в просторных бассейнах рек Дуная и По, так как грандиозные стратегические замыслы, лежавшие в основе этих кампаний и строившиеся на том, чтобы отрезать неприятельскую армию от центра ее снабжения, разбить эту армию и потом захватить самый центр, требовали менее пересеченной местности и сосредоточения крупных сил для решающих битв, что было неосуществимым в альпийских местностях. Однако вся история войн от первой альпийской кампании Наполеона в 1796 г. и его похода через Юлийские Альпы на Вену в 1797 г., вплоть до 1801 г., доказывает, что альпийские хребты и долины совершенно перестали пугать современные армии; и с тех пор вплоть до 1815 г. Альпы ни разу не предоставили ни одной хоть сколько-нибудь серьезной оборонительной позиции ни французам, ни коалиции.
Проходя по любому из глубоких горных ущелий, вдоль которых, извиваясь, поднимаются дороги, ведущие от северных склонов Альп к их южному скату, вы на каждом повороте пути встречаете грозные оборонительные позиции. Возьмите, например, хорошо известную Виамала. Не найдется офицера, который не вызвался бы с одним батальоном удержать это ущелье против неприятеля
Вот эта-то простая возможность обойти неприятеля с лихвой перекрывает силу оборонительных позиций, фронтальная атака против которых часто была бы совершенным безумием. Охрана всех путей, по которым можно обойти такую позицию, означала бы для обороняющейся стороны такое распыление сил, что поражение было бы неминуемо. В лучшем случае эти пути можно только держать под наблюдением, а отражение атаки войск, совершающих обход, должно зависеть от разумного использования резервов и от сообразительности и быстроты действий командиров отдельных частей; и все же, если бы из трех или четырех колонн, совершающих обход, хотя бы одна добилась успеха, то обороняющаяся сторона попала бы в такое же трудное положение, как и в случае, если бы успех был достигнут всеми колоннами. Таким образом, с точки зрения стратегии наступление в горной войне имеет решительное преимущество перед обороной.
К тому же самому выводу мы приходим и при рассмотрении вопроса с чисто тактической точки зрения. Оборонительными позициями всегда будут служить узкие горные ущелья, занятые расположенными в долине сильными колоннами и прикрытые стрелковыми цепями на высотах. Эти позиции можно обойти либо с фронта, когда группы стрелков взбираются по склонам долины и обходят фланги лучших стрелков обороняющейся стороны, либо послав отряды по гребню хребта, где это возможно, или по параллельно идущей долине, причем войска, совершающие обход, используют какой-нибудь горный проход для нападения на обороняющийся отряд с фланга или тыла. Во всех этих случаях отряды, совершающие обход, имеют на своей стороне преимущество
Значит ли это, что оборона горной страны — вещь совершенно бесполезная? Конечно, нет. Это значит лишь, что оборона не должна быть только пассивной, что она должна черпать свою силу в маневренности и всюду, где позволяют условия, обороняющиеся должны действовать наступательно. В альпийских местностях почти невозможны серьезные бои; вся война представляет собой непрерывную цепь мелких стычек, попыток наступающей стороны там или тут вклиниться в расположение противника и затем продвинуться вперед. По необходимости обе армии разбросаны; и та и другая в любой момент могут подвергнуться успешной атаке со стороны своей противницы; обеим приходится полагаться на непредвиденные обстоятельства. Таким образом, единственное преимущество, которым может воспользоваться обороняющаяся армия, состоит в том, чтобы находить эти слабые места у неприятеля и устремляться в пространство между его разобщенными колоннами. В этом случае сильные оборонительные позиции, на которые только и полагалась бы чисто пассивная оборона, становятся ловушками для неприятеля, куда его можно завлечь, заставив наносить главный удар именно в этих пунктах, в то время как главные усилия обороны направляются против совершающих обход колонн, каждая из которых может в свою очередь оказаться обойденной и попасть в то самое безвыходное положение, в которое она собиралась поставить обороняющуюся сторону. Совершенно ясно, однако, что такая активная оборона требует энергичных, опытных и искусных генералов, в высшей степени дисциплинированных и подвижных войск и в первую очередь очень искусных и надежных командиров бригад, батальонов и даже рот, ибо в этих случаях все зависит от быстрых и осмотрительных действий отдельных частей и подразделений.
Существует еще одна форма оборонительной горной войны, которая приобрела в наше время широкую известность, — это национальное восстание и партизанская война, для которой безусловно требуется, по крайней мере в Европе, наличие горной местности. Мы имеем четыре примера такой войны: тирольское восстание, испанскую партизанскую войну против Наполеона, баскское карлистское восстание и войну кавказских племен против России[111]. Хотя все они причиняли завоевателям большие неприятности, ни одна из них сама по себе не увенчалась успехом. Тирольское восстание было опасно лишь в 1809 г., пока его поддерживали австрийские регулярные войска. Испанские партизаны, хотя и имели на своей стороне огромное преимущество в виде весьма обширной стравы, могли оказывать длительное сопротивление главным образом благодаря англо-португальской армии, против которой французам приходилось постоянно направлять свои основные усилия. Продолжительность карлистской войны объясняется упадком, в который пришла к тому времени испанская регулярная армия, и нескончаемыми переговорами между карлистами и генералами Кристины; поэтому данная война и не является подходящим примером. Наконец, в борьбе на Кавказе, которая из всех войн этого типа принесла жителям гор наибольшую славу, горцы своими относительными успехами были обязаны наступательной тактике, которой они преимущественно придерживались при обороне своей территории. Всякий раз, как русские войска, которые, наряду с британскими, менее всего приспособлены для ведения горной войны, атаковали кавказцев, последние обычно терпели поражение, их аулы разрушались, и русские обеспечивали за собой их горные проходы при помощи укрепленных пунктов. Но сила сопротивления горцев заключалась в их непрерывных вылазках со своих гор на равнины, во внезапных нападениях на русские гарнизоны и аванпосты, в быстрых набегах на глубокий тыл русских передовых линий, в засадах; которые они устраивали на пути русских колонн. Иначе говоря, горцы были легче и подвижнее, нежели русские, и использовали это преимущество. Фактически во всех случаях, следовательно даже в случаях временно успешных восстаний жителей гор, эти успехи были результатом наступательных действий. В этом отношении эти восстания в корне отличаются от швейцарских восстаний 1798 и 1799 гг., когда восставшие занимали какую-нибудь сильную на первый взгляд оборонительную позицию и ожидали там французов, которые неизменно разбивали их наголову.
К. МАРКС
ВОЙНА ПРОТИВ ПЕРСИИ[112]
Первая страница черновой рукописи К. Маркса «Война против Персии»
Для того чтобы понять политические причины и цель войны, которую англичане недавно начали против Персии и вели, согласно самым последним отчетам, так энергично, что шах был принужден капитулировать, — для этого необходимо припомнить кое-какие события из истории Персии. Основанная в 1502 г. Исмаилом, считавшим себя потомком древних персидских царей, персидская династия, в продолжение более двух столетий поддерживавшая могущество и престиж великой державы, получила сокрушительный удар около 1720 г., во время восстания афганцев, населявших восточные провинции Персии. Афганцы вторглись в Западную Персию, и двум афганским князьям удалось в течение нескольких лет продержаться на персидском престоле. Вскоре, однако, их изгнал из страны знаменитый Надир, действовавший вначале в качестве полководца персидского претендента. Впоследствии он сам завладел короной и не только покорил восставших афганцев, но своим знаменитым вторжением в Индию во многом содействовал разложению пришедшей в упадок империи Моголов и тем подготовил почву для установления британского господства в Индии.
Во время анархии, воцарившейся в Персии после смерти Надир-шаха в 1747 г., возникло независимое афганское королевство во главе с Ахмедом Дуррани, объединившее княжества Герат, Кабул, Кандагар, Пешавар и все земли, которыми впоследствии завладели сикхи[113]. Это весьма слабо сцементированное королевство рухнуло после смерти его основателя; оно снова распалось на свои составные части — на независимые, возглавляемые своими собственными вождями и бесконечно враждовавшие между собой афганские племена, которые объединялись лишь в исключительных случаях, когда их принуждала к этому общая необходимость столкновения с Персией. Этот политический антагонизм между афганцами и персами, основанный на племенных различиях, усугубленный историческими традициями, поддерживаемый пограничными распрями и взаимными претензиями, как бы санкционируется в то же время религиозным антагонизмом, поскольку афганцы — это мусульмане-сунниты, то есть правоверные мусульмане, тогда как Персия — оплот еретиков-шиитов.
Несмотря на этот острый и всеобщий антагонизм, у персов и афганцев все же была одна точка соприкосновения — их общая вражда к России. Россия вторглась в Персию впервые при Петре Великом, но мало от этого выиграла. Успешнее в этом отношении действовал Александр I; он лишил Персию по Гюлистанскому договору[114] двенадцати провинций, расположенных большей частью к югу от Кавказского хребта. В результате войны 1826–1827 гг., окончившейся Туркманчайским договором[115], Николай отнял у Персии еще несколько областей и запретил ей навигацию в ее же собственных прибрежных водах Каспийского моря. Память о захватах ее земель в прошлом, притеснения, которые Персия вынуждена терпеть в настоящем, и боязнь вторжений в будущем в одинаковой степени способствовали тому, чтобы вызвать у нее смертельную вражду к России. Афганцы, со своей стороны, хотя у них и не было никогда подлинных столкновений с Россией, привыкли считать ее извечным врагом своей религии, исполином, который должен поглотить Азию. Отношение к России, как к своему естественному врагу, побудило оба народа, персов и афганцев, считать Англию своей естественной союзницей. Таким образом, для того чтобы сохранить свое господствующее влияние, Англии нужно было лишь разыгрывать роль благожелательного посредника между Персией и Афганистаном и выступать решительным противником вторжения русских. Показная дружба, с одной стороны, и серьезное сопротивление, с другой — ничего больше и не требовалось.
Однако нельзя сказать, чтобы преимущества этого положения были использованы очень удачно. В 1834 г. при выборе наследника персидского шаха англичанам пришлось поддержать принца, ставленника России, а в следующем году, во время вооруженной борьбы этого принца с его соперником, предоставить ему денежную субсидию и оказать активную помощь в лице британских офицеров[116]. Английским послам, которые отправлялись в Персию, предписывалось предостеречь персидское правительство, чтобы оно не поддавалось на подстрекательства и не начинало войны против афганцев, не сулившей ничего, кроме бесполезной траты средств; но когда эти послы настоятельно потребовали санкции свыше, чтобы предотвратить грозившую вспыхнуть войну с афганцами, английское правительство напомнило им об одной статье в старом договоре 1814 г., в силу которой в случае войны между Персией и Афганистаном англичане не должны были вмешиваться до тех пор, пока к ним не обратятся с просьбой о посредничестве. По мнению, высказанному британскими дипломатическими представителями и британскими властями в Индии, войну эту замышляла Россия, держава, желавшая будто бы использовать расширение власти Персии на восток как средство проложить путь, по которому рано или поздно русская армия сможет-де вторгнуться в Индию. Однако эти доводы не произвели, по-видимому, никакого впечатления, или, во всяком случае, произвели очень слабое впечатление на Стоявшего тогда во главе министерства иностранных дел лорда Пальмерстона, и в сентябре 1837 г. персидская армия вторглась в Афганистан. Ряд мелких побед открыл ей путь к Герату, перед которым она расположилась лагерем и начала осадные операции под личным руководством графа Симонича, русского посла при персидском дворе. В течение всего времени, пока происходили эти военные действия, Мак-Нейл, британский посол, был связан по рукам и ногам противоречивыми инструкциями. С одной стороны, лорд Пальмерстон предписывал ему «избегать обсуждения вопроса об отношениях Персии с Гератом» ввиду того, что эти отношения будто бы не касались Англии. С другой стороны, лорд Окленд, генерал-губернатор Индии, выражал желание, чтобы посол отговорил шаха продолжать военные действия. В самом начале этой военной экспедиции г-н Эллис отозвал британских офицеров, состоявших на службе в персидской армии, но Пальмерстон вернул их обратно. Когда генерал-губернатор Индии снова приказал Мак-Нейлу отозвать английских офицеров, Пальмерстон опять отменил этот приказ. 8 марта 1838 г. Мак-Нейл отправился в персидский лагерь и предложил свое посредничество, но не от имени Англии, а от имени Индии.
К концу мая 1838 г., когда с начала осады прошло уже около девяти месяцев, Пальмерстон отправил персидскому двору угрожающую депешу, в которой он впервые выражал протест против событий в Герате и впервые всячески поносил «связь Персии с Россией». Одновременно правительство Индии отправило морем войска в Персидский залив с приказом захватить остров Харак — тот самый, который недавно был занят англичанами.
Несколько позже английский посол переехал из Тегерана в Эрзерум, а персидскому послу, направленному в Англию, не было дано разрешения на въезд. Тем временем, несмотря на очень длительную блокаду, Герат не сдался, атаки персов были отбиты, и 15 августа 1838 г. шах был принужден снять осаду и поспешно вывести свои войска из Афганистана. Тут операции англичан могли бы, казалось, и закончиться, но вместо этого дело приняло в высшей степени странный оборот. Не удовольствовавшись тем, что они пресекли попытки Персии захватить часть Афганистана — попытки, предпринятые якобы по указке и в интересах России, — англичане решили захватить весь Афганистан для самих себя. Вот каким образом началась знаменитая афганская война[117], окончившаяся так плачевно для англичан, и до сих пор остается глубокой тайной, кто несет действительную ответственность за эту войну.
Поводом для теперешней войны с Персией послужило событие, очень сходное с тем, которое предшествовало афганской войне, — именно, поход персов на Герат, закончившийся на этот раз взятием города. Удивительным, однако, является то обстоятельство, что англичане действуют теперь в качестве союзников и защитников того самого Дост-Мухаммеда, которого во время афганской войны они так безуспешно пытались низложить. Окажется ли эта война чреватой столь же необычайными и неожиданными последствиями, как предыдущая, — покажет будущее.
Ф. ЭНГЕЛЬС
ПЕРСПЕКТИВЫ АНГЛО-ПЕРСИДСКОЙ ВОЙНЫ
Не что иное, как вопрос об обладании Гератом — афганским княжеством, лишь недавно занятым персами[118], — дало повод англичанам, действующим от имени Ост-Индской компании, оккупировать важнейший порт Персии в Персидском заливе — Бушир. Нынешнее политическое значение Герата обусловлено тем, что он является стратегическим центром всей области, лежащей между Персидским заливом, Каспийским морем и рекой Яксартом на западе и севере и рекой Индом на востоке; поэтому в случае серьезного столкновения между Англией и Россией в борьбе за верховенство в Азии — столкновения, которое английское вторжение в Персию может ускорить, — Герат окажется главным предметом спора и вероятным театром первых крупных военных действий.
То, что Герату не без основания приписывается такое важное значение, должно быть понятно всякому, кто уяснит себе его географическое положение. Внутренняя часть Персии представляет собой возвышенную равнину, со всех сторон окруженную горными цепями, не дающими никакого выхода водам, стекающим в эту равнину. Эти воды недостаточно обильны, чтобы образовать одно или несколько центральных озер; они либо теряются в обширных болотах, либо постепенно исчезают в сухих песках огромной пустыни, занимающей большую часть персидского плато и образующей почти непроходимый барьер между Западной и Северо-Восточной Персией. Северную границу этой пустыни образуют горы Хорасана, тянущиеся от юго-восточного угла Каспийского моря почти прямо на восток и представляющие собой связующее звено между Эльбурсом и горами Гиндукуша; и как раз там, где от этих гор отходит к югу хребет, отделяющий персидскую пустыню от лучше орошенных районов Афганистана, расположен Герат, окруженный довольно обширной и исключительно плодородной долиной, дающей ему средства существования. К северу от гор Хорасана находится пустыня, похожая на ту, которая лежит у их южного подножия. Большие реки, вроде Мургаба, здесь также теряются в песках. Однако Оксус и Яксарт достаточно могучи, чтобы пробиться через эти пески и образовать в своем нижнем течении обширные долины, пригодные для земледелия. По ту сторону Яксарта пустыня постепенно переходит в степи Южной России, с которыми она в конце концов и сливается. Таким образом, между Каспийским морем и Британской Индией имеются три различных области с сравнительно развитой культурой: во-первых, города Западной Персии: Шираз, Шустер, Тегеран, Исфаган; во-вторых, афганские города: Кабул, Газни, Кандагар; в-третьих, города Туркестана: Хива, Бухара, Балх, Самарканд. Все эти города поддерживают друг с другом довольно оживленные связи, и центром этих связей, естественно, является Герат. В этом городе скрещиваются все дороги, ведущие от Каспийского моря к Инду и от Персидского залива к Оксусу. Герат — это своего рода караван-сарай на полпути между Кабулом и Тегераном, между Ширазом и Балхом. Линия оазисов, обозначающая великий караванный путь, который пересекает персидскую пустыню через Йезд и Кухистан, выходит прямо на Герат; с другой стороны, через возвышенность Хорасана и Герат проходит единственная дорога, ведущая из Западной в Восточную и Центральную Азию в обход пустыни.
Таким образом, Герат — это пункт, который в руках сильной державы может быть использован для господства и над Ираном и над Туркестаном, то есть и над Персией и над территорией по ту сторону Оксуса. Обладатель Герата в полной мере получает все преимущества центральной позиции, с которой можно предпринимать наступление по радиусам во всех направлениях с гораздо большей легкостью и большими шансами на успех, чем из какого-либо другого города Ирана или Туркестана. В то же время трудности сообщения между любыми из двух таких городов, как Астрабад, Хива, Бухара, Балх, Кабул и Кандагар, столь велики, что совместное наступление на Герат, даже предпринятое из всех этих пунктов, имело бы мало шансов на успех. Различные колонны, наступающие на Герат, почти не имели бы возможности сообщаться друг с другом, и энергичный генерал, командующий войсками в Герате, мог бы напасть на них и разбить их одну за другой. И все же в случае такого наступления колонны, двигающиеся из Кандагара, Кабула и Балха, могли бы безусловно скорее рассчитывать на успех, чем те, которые предприняли бы концентрическую атаку, направляясь из Астрабада, Хивы и Бухары, так как наступление со стороны Афганистана шло бы с гор на равнину и совершенно миновало бы пустыню, между тем как наступление со стороны Каспийского моря и Аракса давало бы возможность только одной колонне (идущей из Астрабада) миновать пустыню; всем же остальным пришлось бы идти через нее и вследствие этого потерять всякое сообщение друг с другом.
Три центра культуры, имеющие своим общим центром Герат, образуют три отдельные группы государств. На западе находится Персия, которую Туркманчайский договор превратил в вассала России. На востоке находятся государства Афганистана и Белуджистана, важнейшие из которых, Кабул и Кандагар, мы можем в настоящее время причислить к вассальным государствам англо-индийской империи. На севере находятся туркестанские ханства Хива и Бухара — государства номинально нейтральные, которые, однако, в случае конфликта почти наверняка присоединятся к той стороне, у которой будет больше шансов на победу. Фактическая зависимость. Персия от России, а Афганистана от Англии доказывается тем, что русские уже послали войска в Персию, а англичане — в Кабул.
Русские владеют всем западным и северным побережьем Каспийского моря. Баку, находящийся в 350 милях, и Астрахань — в 750 милях от Астрабада представляют собой два превосходных пункта для устройства военных складов и сосредоточений резервов. При господстве русского каспийского флота на этом внутреннем море, можно очень легко доставлять в Астрабад необходимые припасы и подкрепления. В пунктах на восточном берегу Каспийского моря, откуда начинаются дороги к Аральскому морю, находятся русские форты. Далее на север и восток линия русских фортов, составляющая линию поселений уральских казаков, уже в 1847 г. была продвинута вперед от реки Урал к рекам Эмбе и Тургаю на 150–200 миль внутрь территории, занятой подвластными России ордами киргизов, и по направлению к Аральскому морю. С тех пор форты были воздвигнуты непосредственно на берегах этого моря, по которому, так же как и по реке Яксарту, в настоящее время ходят русские пароходы. Носились даже слухи о занятии русскими войсками Хивы, однако эти слухи, по меньшей мере, преждевременны.
Операционное направление русских при всяком серьезном наступлении на Центральную или Южную Азию указано самой природой. Движение по суше от Кавказа вдоль юго-западного берега Каспийского моря встретило бы значительные естественные препятствия в виде гор Северной Персии и заставило бы наступающую армию покрыть свыше 1100 миль, прежде чем она добралась бы до своей главной цели, Герата. Путь армии, направляющейся по суше от Оренбурга к Герату, проходил бы не только через пустыню, в которой погиб отряд Перовского во время своей экспедиции против Хивы[119], но и еще через две столь же негостеприимные пустыни. Расстояние от Оренбурга до Герата по прямой линии составляет 1500 миль, а Оренбург является ближайшим пунктом, который русские, если бы они наступали с этого направления, могли бы избрать в качестве своей операционной базы. Кроме того, как русская Армения, так и Оренбург почти совсем отрезаны от центра русской державы, первая — Кавказом, второй — степями. Не может быть и речи о том, чтобы в каком-либо из этих пунктов сосредоточить снаряжение и войска, необходимые для завоевания Центральной Азии. Остается только один путь, а именно, через Каспийское море, с базами в Астрахани и Баку, с наблюдательным пунктом в Астрабаде на юго-восточном берегу Каспия — протяженностью всего в 500 миль до Герата. Этот путь соединяет в себе все преимущества, каких может пожелать Россия. Астрахань на Волге занимает то же положение, что Новый Орлеан на Миссисипи. Расположенная в устье величайшей русской реки, верхний бассейн которой по существу образует центр империи, Великороссию, Астрахань обладает всеми возможностями для переправки людей и припасов в целях организации крупной экспедиции. Под паром за четыре дня, а под парусами за восемь дней можно достигнуть Астрабада на противоположном конце Каспийского моря. Сам Каспий неоспоримо является русским внутренним морем, а Астрабад, ныне предоставленный персидским шахом в распоряжение России, расположен на исходном пункте этого единственного пути с запада к Герату — пути, который, проходя через горы Хорасана, совершенно минует пустыню.
Русское правительство и действует в соответствии с этим. Главные силы, предназначенные, в случае дальнейших осложнений, для действий против Герата, сосредоточиваются в Астрабаде. Затем имеются еще две фланговые колонны, взаимодействие которых с главными силами в лучшем случае лишь проблематично и каждая из которых имеет поэтому самостоятельную задачу. Правая колонна, сосредоточивающаяся в Тавризе, имеет назначение прикрывать западную границу Персии от любых враждебных маневров турок и, если это понадобится, идти к Хамадану и Шустеру, где она прикроет столицу Тегеран как от Турции, так и от английских войск, высадившихся в Бушире в Персидском заливе. Левая колонна, наступающая из Оренбурга и, весьма вероятно, рассчитывающая получить подкрепления, отправленные из Астрахани к восточным берегам Каспийского моря, должна будет обеспечить за собой территорию вокруг Аральского моря и, двигаясь на Хиву, Бухару и Самарканд, добиться либо нейтралитета, либо содействия этих государств, а также по возможности движением вверх по Оксусу на Балх создать угрозу флангу и тылу англичан у Кабула или близ Герата. Нам известно, что все эти колонны уже в пути и что средняя и правая уже находятся в Астрабаде и Тавризе. О продвижении левой колонны мы, по всей вероятности, ничего не услышим в течение некоторого времени.
Для англичан операционной базой является область Верхнего Инда; их склады, по всей вероятности, сосредоточены к Пешаваре. Оттуда они уже отправили одну колонну на Кабул, который отстоит от Герата по прямой линии на четыреста миль. Но в случае серьезной войны они должны занять, помимо Кабула, еще Газни и Кандагар, равно как и горные форты, охраняющие афганские проходы. В этом они едва ли встретят больше трудностей, нежели русские встретили во время занятия Астрабада, ибо они создают видимость, что помогают афганцам бороться против персидского нашествия.
Поделиться книгой: