Собрание сочинений, том 12

Импорт в Индию из Британии 8 927 000

Сальдо в пользу Индии 2 651 000

Нужно сказать, что до 1825 г. золото в Индии было законным платежным средством, пока там не провели закон о едином серебряном стандарте. Так как несколько лет спустя золото на коммерческих рынках стало цениться выше серебра, Ост-Индская компания заявила о своей готовности принимать его при платежах правительству. Однако после открытия золота в Австралии, Компания, которая, так же как и голландское правительство, опасалась обесценения золота и которой вовсе не нравилась перспектива получать платежи золотом, а платить серебром, внезапно вернулась к единому серебряному стандарту 1825 года. Таким образом, необходимость погашать серебром долг по торговле с Индией приобрела первостепенное значение, и в Индии создался колоссальный спрос на этот металл. Поскольку с этого момента цена серебра, по сравнению с ценой золота, стала расти в Индии быстрее, чем в Европе, британские купцы нашли выгодным вывозить серебро в Индию с целью спекуляции, получая взамен индийское сырье и давая тем самым новый толчок индийскому экспорту. В общем, с 1848 по 1855 г. было вывезено серебра на двадцать один миллион фунтов стерлингов из одного только Саутгемптона и, кроме того, было вывезено очень большое количество из средиземноморских портов. Подсчитано также, что и в текущем году десять миллионов уже вывезено из Саутгемптона на Восток.

Судя по этим изменениям в индийской торговле и по характеру китайской революции, нельзя ожидать, что утечка серебра в Азию в скором времени прекратится. Поэтому не будет опрометчивым утверждение, что этой китайской революции суждено оказать на Европу значительно большее влияние, чем это сделали все войны России, итальянские манифесты[73] и тайные общества на европейском континенте.

Написано К. Марксом около 17 октября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4848, 1 ноября 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

АНГЛО-ПЕРСИДСКАЯ ВОЙНА

Объявление Англией или, вернее, Ост-Индской компанией войны Персии[74] есть повторение одного из тех коварных, авантюристических трюков английской дипломатии в Азии, с помощью которых Англия расширила свои владения на этом континенте. Стоит только Компании бросить алчный взгляд на владения любого независимого государя, на любую область, имеющую важное политическое и торговое значение или известную своим золотом и драгоценными камнями, как жертва обвиняется в нарушении того или иного мнимого или действительного договора, в невыполнении какого-либо фантастического обязательства или ограничительного условия, в нанесении какого-нибудь неуловимого по смыслу оскорбления, а затем объявляется война, и в английскую историю вписывается еще один кровавый эпизод, подтверждающий извечность зла, неизменную мораль басни о волке и ягненке.

В течение многих лет Англия стремилась захватить какую-нибудь позицию в Персидском заливе и в первую очередь хотела овладеть островом Харак, расположенным в северной части этого залива. Распространяясь о том, какую ценность представлял бы этот остров для Англии, знаменитый сэр Джон Малколм, бывший неоднократно послом в Персии, утверждал, что, находясь по соседству с Буширом, Бендер-Ригом, Басрой, Грин Барберией и Эль-Катифом, остров мог бы стать одним из самых цветущих английских владений в Азии. Неудивительно, что остров и Бушир уже находятся в руках Англии, Сэр Джон рассматривал остров как центральный пункт торговли Турции, Аравии и Персии. Климат-де острова превосходный, и он имеет все необходимые условия, чтобы стать одним из цветущих уголков земли. Более тридцати пяти лет тому назад посол представил свои соображения лорду Минто, бывшему тогда генерал-губернатором Индии, и оба они пытались осуществить этот план. Действительно, сэр Джон был назначен командующим экспедицией для захвата острова и уже готовился отправиться в путь, когда получил приказ вернуться назад в Калькутту, а с дипломатической миссией в Персию был послан сэр Харфорд Джонс. Во время первой осады Герата персами в 1837–1838 гг. Англия, под тем же самым эфемерным предлогом, как и теперь, — то есть под предлогом защиты афганцев, с которыми она постоянно находится в непримиримой вражде, — захватила Харак, однако некоторые обстоятельства, а именно, вмешательство России, заставили ее отказаться от своей добычи. Вновь предпринятое недавно и увенчавшееся успехом нападение Персии на Герат дало повод Англии обвинить шаха в вероломстве по отношению к ней и захватить остров в качестве первого шага к военным действиям.

Таким образом, в течение полувека Англия постоянно, хотя большей частью безуспешно, стремилась установить свое господствующее влияние на правительство персидских шахов. Последние, однако, вполне под стать своим вкрадчивым врагам и выскальзывают из подобного рода предательских объятий. Помимо того, что персы собственными глазами видят, как ведут себя англичане в Индии, они, по всей вероятности, имеют в виду следующее предостережение, сделанное Фетх-Али-шаху в 1805 году: «Не доверяй советам нации жадных купцов, которая торгует в Индии жизнью и коронами государей». Итак, нашла коса на камень. В Тегеране, столице Персии, английское влияние весьма невелико, так как — если не принимать во внимание тайных происков России — видное положение там занимает Франция, а Персии из трех пиратов следует больше всего остерегаться британского. В настоящий момент персидское посольство находится на пути в Париж или уже прибыло туда, и весьма возможно» что недавние осложнения в Персии[75] будут предметом дипломатических переговоров. В самом деле, Франция не безразлично относится к захвату острова в Персидском заливе. Вопрос еще более запутывается тем, что Франция извлекла на свет некий давно похороненный пергамент, согласно которому персидские шахи уже дважды уступали ей Харак — в первый раз в 1708 г., при Людовике XIV, и затем в 1808 г. — в обоих случаях, правда, условно, но в выражениях достаточно ясных, чтобы дать известные права или оправдать претензии на остров со стороны нынешнего подражателя тем государям, антианглийские настроения которых были достаточно сильны.

В недавнем ответе «Journal des Debats» лондонская газета «Times» от имени Англии отказалась в пользу Франции от всякого притязания на руководство европейскими делами, оставляя за английской нацией неоспоримое право на управление делами Азии и Америки, в которые не должна-де вмешиваться никакая другая европейская держава. Однако сомнительно, согласится ли Луи Бонапарт с подобным разделом мира. Во всяком случае, во время недавних англо-персидских раздоров французская дипломатия в Тегеране не оказала Англии искренней поддержки, а тот факт, что французская пресса выкапывает и ворошит галльские притязания на Харак, предвещает, по-видимому, что Англии не так-то легко будет напасть на Персию и расчленить ее.

Написано К. Марксом, 30 октября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4904, 7 января 1857 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС ВО ФРАНЦИИ

В финансовом мире Европы нет никаких признаков облегчения. Из почты, доставленной пароходом «Ниагара», мы узнаем, что поток драгоценных металлов из Лондона на европейский континент теперь сильнее, чем когда-либо, и что предложение еще больше повысить ставку учетного процента было отвергнуто на собрании директоров Английского банка большинством всего лишь в один голос. Нет нужды говорить, что причину кризиса все еще следует искать во Франции, и последний полученный нами номер журнала «Economist»[76] рисует положение вещей весьма мрачными красками.

«Отсутствие какого-либо улучшения», — пишет этот журнал, — «само по себе является фактически ухудшением, и к тому же никакого длительного улучшения, к сожалению, вообще не предвидится. Контраст между нынешним месяцем и соответствующим месяцем прошлого года почти во всех отношениях весьма печален, а ведь в октябре минувшего года страна находилась в состоянии кровопролитной войны, конец которой казался еще очень далеким».

Это горестное стенание побудило нас взять на себя труд сопоставить состояние парижского фондового рынка в октябре с положением в предыдущем месяце, и результат наших изысканий можно видеть из следующей таблицы:

За промежуток времени с сентября по 31 октября падение курса акций различных компаний выразилось в следующих цифрах:

Gas Paris Company __ 30 фр.

Union des Gaz __ 35»

Lits Militaires __ 271/₂»

Docks Napoleoniens __ 81/₂»

Compagnie Maritime __ 40»

Palais d'Industrie __ 5»

Omnibus company __ 35»

Messageries Imperiales __ 50»

Ничего не может быть остроумнее того, каким образом бонапартистские газеты Парижа пытаются объяснить это непрерывное падение курса бумаг на бирже. Взять, например, газету г-на Жирардена «Presse».

«Спекулянты», — говорит эта газета, — «все еще не хотят отказаться от своего убеждения в том, что ценные бумаги падают. Вследствие постоянных колебаний акций Credit Mobilier их считают столь опасными, что многие спекулянты не решаются прикоснуться к ним и ограничиваются сделками с «primes» [ «премиями». Ред.], чтобы заранее уменьшить возможность потери».

Жесткие меры, принятые Французским банком с целью предупредить или, по крайней мере, отсрочить прекращение платежей наличными, начали резко сказываться на промышленном и торговом классах. Теперь фактически ведется настоящая ожесточенная война между кругами, bona fide [действительно. Ред.] занимающимися торговлей и промышленностью, и спекулятивными акционерными компаниями, как теми, которые уже функционируют, так и теми, которые, согласно вновь задуманным планам, должны быть учреждены; все они стремятся перехватить свободный капитал страны. Неизбежным результатом такой борьбы должно быть повышение ссудного процента, падение прибылей во всех отраслях промышленности и обесценение всех видов ценных бумаг, даже если бы не существовало Французского банка и не было бы никакой утечки драгоценных металлов. Достаточно одного взгляда на развитие французской железнодорожной сети, чтобы убедиться в том, что, помимо всех иностранных влияний, это давление на свободный французский капитал должно все более возрастать. Факты, которые мы намерены предложить вниманию наших читателей, приводятся в газете «Journal des Chemins de Fer»[77], которая, равно как и вся остальная пресса этой страны, может опубликовать лишь то, что дозволено самим бонапартовским правительством. Лицензии были даны на постройку железных дорог общим протяжением всего в 5584 мили, из которых только 2884 мили закончены и функционируют. Следовательно, остается еще 2700 миль, которые в настоящее время уже строят или собираются строить. Но это еще не все. Правительство строит железнодорожные линии в Пиренеях и распорядилось о постройке новых линий между Тулузой и Байонной, Аженом и Тарбом, Монде-Марсаном и Трабестаном — общей протяженностью свыше 900 миль. Фактически во Франции железных дорог строится даже больше, чем их имеется там в настоящее время. Деньги, израсходованные на ее старую железнодорожную сеть, составляют сумму в 300000000 долларов; но ее постройка длилась в течение долгого периода — периода, который был свидетелем начала и конца трех правительств, — тогда как все ныне разрешенные к постройке линии должны быть закончены в течение, самое большее, шести лет и должны начать функционировать в самую критическую фазу торгового цикла. Попавшие в трудное положение компании осаждают правительство просьбами разрешить им добыть деньги путем выпуска новых акций и бон. Правительство, понимая, что это привело бы лишь к Дальнейшему обесценению старых ценных бумаг на рынке и к дальнейшему расстройству дел на бирже, не решается уступить. Но, с другой стороны, деньги нужно достать; приостановка работ будет означать не только банкротство, но и революцию.

В то время как спрос на капитал, необходимый для пуска в эксплуатацию новых предприятий внутри страны, все усиливается, поглощение французского капитала заграничными предприятиями отнюдь не уменьшается. Давно известно, что французские капиталисты взяли на себя огромные обязательства в Испании, Италии, Австрии и Германии и что как раз в данный момент Credit Mobilier усердно вовлекает их еще в новые предприятия. В особенности Испания в настоящее время увеличивает затруднения Франции, так как недостаток серебра в Испании достиг такой степени, что фабриканты Барселоны испытывают величайшие затруднения при уплате заработной платы своим рабочим.

Что касается Credit Mobilier, то мы уже указывали [См. настоящий том, стр. 33–34. Ред.], что стремления этого учреждения отнюдь не соответствуют его названию. Оно стремится закреплять капитал, а не делать его подвижным [Игра слов: «Mobilier» — «движимый», «to mobilize» — «сделать подвижным», «пускать в обращение». Ред.]. Если оно что-нибудь и делает подвижным, так это только права на собственность. Акции основанных им компаний действительно необыкновенно подвижны, но капитал, который они представляют, лежит мертвым грузом. Весь секрет Credit Mobilier в том и состоит, чтобы заманивать капитал в промышленные предприятия, где он увязает, а затем спекулировать на продаже акций, которые должны представлять этот капитал. Пока директора Credit Mobilier в состоянии получать премии на первом выпуске новых акций, они, конечно, могут позволить себе со стоическим спокойствием взирать на общее напряжение на денежном рынке, на конечную судьбу акционеров и на затруднения, испытываемые функционирующими компаниями. Этим и объясняется то любопытное явление, что, в то время как акции Credit Mobilier непрерывно падают на бирже, его деятельность непрерывно распространяется по всей Европе.

Помимо общего напряженного состояния денежного рынка, существуют еще другие обстоятельства, оказывающие действие на французскую промышленность. Много фабрик в Лионе остановилось вследствие недостатка и дороговизны шелка-сырца. Подобные же причины парализуют промышленную жизнь в Мюлузе и Руане. Высокая цена на хлопок вызвала там сильное повышение цены на пряжу, между тем как ткани с трудом находят сбыт, и фабриканты не в состоянии заключать сделки на прежних условиях. Результатом этого является усиление страданий рабочих и рост недовольства среди них, особенно в Лионе и на юге Франции, где царит возбуждение, сравнимое только с тем, которое сопровождало кризис 1847 года.

От биржи, железных дорог, торговли и промышленности перейдем теперь к французскому сельскому хозяйству. Недавно опубликованные отчеты французских таможен вскрывают тот факт, что последний неурожай был гораздо значительнее, чем это признала газета «Moniteur». Сравнительно с сентябрем 1855 г., когда ввезли 270146 квинталов [центнеров. Ред.] зерна, в сентябре 1856 г. было ввезено 963616 квинталов, то есть на 693470 квинталов больше количества, ввезенного в сентябре 1855 г. — года, известного своим плохим урожаем. Однако было бы ошибкой видеть только в наводнениях, плохой погоде и других стихийных явлениях природы причины явного превращения Франции из страны, вывозящей хлеб, в страну, которая его ввозит. Сельское хозяйство, которое во Франции никогда не достигало высокого развития, при существующем режиме прямо регрессирует. С одной стороны, мы видим постоянное возрастание налогов, с другой стороны — сокращение числа рабочих рук, так как значительные массы рабочих временно были отвлечены от сельского хозяйства войной [Крымской войной. Ред.] и постоянно отвлекаются постройкой железных дорог и иными общественными работами, причем капитал все более перекачивается из сельского хозяйства в спекулятивные предприятия. То, что называлось наполеоновской демократизацией кредита, было на деле лишь повсеместным распространением биржевой спекуляции. Ту же роль, которую Credit Mobilier играл по отношению к буржуазии и высшим классам, императорские займы играли по отношению к крестьянству. Эти займы довели биржу до крестьянского двора, выкачали из него личные сбережения крестьянина и прибрали к рукам мелкие капиталы, которые раньше использовались для повышения культуры сельского хозяйства.

Таким образом, тяжелое положение сельского хозяйства во Франции является в такой же мере следствием нынешнего политического режима, как и результатом стихийных бедствий. Если мелкое крестьянство меньше страдает от низких цен, чем крупные фермеры в Англии, то, с другой стороны, оно страдает от недостатка продуктов, что для крупных английских фермеров нередко служит источником прибыли. Отсюда недовольство крестьян, выражающееся в поджогах, к сожалению частых, хотя о них, в силу императорского приказа, не упоминается во французской прессе. Если после февральской революции крестьяне были полны негодования от сознания того, что новый налог в 45 сантимов навязывался им для поддержания национальных мастерских в Париже[78], то нынешнее крестьянство еще более возмущено тем совершенно неоспоримым фактом, что его истощенные ресурсы облагаются налогами для того, чтобы дать возможность парижанам покупать хлеб по цене ниже себестоимости. Если к тому же вспомнить, что Наполеон в конечном счете был избран именно голосами крестьян, то нынешнее революционное настроение этого класса бросает совершенно новый свет на шансы Бонапартовской династии. К каким жалким уловкам ей приходится прибегать уже сейчас, чтобы смягчить и отсрочить принимающие угрожающий характер требования крестьянской бедноты, видно из того, каким языком говорят префекты в своих циркулярах о «поощрении» благотворительности. Так, например, префект Сарты обращается к своим супрефектам в следующих выражениях:

«Благоволите со всем усердием и решительностью приступить к выполнению задачи, которая является одной из благороднейших функций административной власти, а именно, изыскать средства для поддержки и предоставления работы гражданам, нуждающимся в том и другом, — этим вы будете содействовать поддержанию общественного спокойствия. Вы не должны опасаться, что источники благотворительности окажутся истощенными или кошельки частных лиц пустыми вследствие жертв, понесенных ими за последние годы, как бы велики ни были эти жертвы. Собственники и арендаторы за последнее время получили значительные прибыли и, будучи особенно заинтересованными в поддержании тишины и спокойствия в сельской местности, поймут, что жертвовать их заставляет и выгода и долг».

Если ко всем вышеуказанным причинам недовольства присоединить жилищную и продовольственную нужду в Париже, затруднения в розничной торговле столицы, стачки в различных отраслях парижской промышленности, то станет понятно, почему подавленная свобода печати внезапно находит выход в мятежных прокламациях на стенах домов. В частном письме, полученном нами от заслуживающего доверия корреспондента из Парижа, сообщается, что между 1 и 12 октября было произведено не менее девятисот арестов. Некоторые из причин этих арестов стоит отметить, ибо они являют собой поразительный признак беспокойства и тревоги правительства. В одном случае один человек, который, как это говорят, «делает бизнес на бирже», был арестован за то, что сказал, будто «в Крымской войне он видит лишь гибель множества людей и бесполезную трату массы денег»; другой, коммерсант, был арестован за то, что утверждал, будто «дела в торговле так же плохи, как и правительство»; третий — за то, что при нем была найдена песнь о Давиде д'Анже и студентах[79]; четвертый, правительственный чиновник, — за опубликование брошюры о финансовом кризисе; один портной — за попытку узнать, действительно ли были арестованы некоторые из его друзей, как ему об этом сообщили; наконец, один рабочий — за разговор о дороговизне продуктов со своим земляком жандармом, так как жандарм истолковал слова рабочего как враждебные для правительства.

Вследствие всех этих фактов французской торговле и промышленности едва ли удастся, по-видимому, избежать краха, который повлечет за собой более или менее серьезные политические события и который отразится катастрофически на устойчивости кредита и прочности деловых отношений не только г. Европе, но также и в Америке. Стремительный бег к этой пропасти может быть только ускорен грандиозными спекуляциями на постройке железных дорог в России, в которые пустился теперь Credit Mobilier совместно со многими крупными банкирскими домами Европы.

Написано К. Марксом около 7 ноября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4866, 22 ноября 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ЕВРОПЕЙСКИЙ КРИЗИС

Судя по сведениям, доставленным из Европы двумя прибывшими на этой неделе пароходами, окончательный крах спекуляции и биржевой игры, который люди на обоих берегах океана инстинктивно предчувствуют как своего рода неотвратимый удар судьбы, по-видимому, откладывается на будущее. Эта отсрочка вовсе не означает, однако, что краха можно будет избежать. Напротив, хронический характер, который принял нынешний финансовый кризис, только предвещает ему еще более жестокий и пагубный исход. Чем дольше протянется кризис, тем хуже будет расплата. Европа сейчас подобна человеку, находящемуся на грани банкротства, который вынужден по-прежнему вести все дела, разорившие его, и одновременно прибегать к всевозможным отчаянным средствам, с помощью которых он надеется предупредить или отвести от себя последний страшный удар. Предъявляются новые требования об уплате взносов за акции компаний, в большинстве своем существующих лишь на бумаге; крупные суммы наличных денег вкладываются в спекулятивные предприятия, откуда их никогда уже нельзя будет извлечь; в то же время высокая процентная ставка — в настоящее время 7 % в Английском банке — служит как бы суровым глашатаем грядущего суда.

Даже при условии наибольшего успеха предпринимаемых в настоящее время финансовых манипуляций бесчисленные биржевые спекуляции на континенте не могут не прийти скоро к концу. В одной только Рейнской Пруссии имеется 72 новых компании по разработке шахт с акционерным капиталом в 79797333 талера. Как раз сейчас австрийский Credit Mobilier или, вернее, французский Credit Mobilier в Австрии, испытывает огромные затруднения при попытке добиться платежа по своему второму требованию, так как возобновление платежей наличными парализовано мероприятиями австрийского правительства. Тот факт, что покупные деньги в уплату за железные дороги и шахты должны, согласно контрактам, вноситься в императорское казначейство звонкой монетой, означает, что вплоть до февраля 1858 г. из ресурсов Credit Mobilier ежемесячно будет убывать свыше 1000000 долларов. С другой стороны, денежные затруднения железнодорожных подрядчиков во Франции столь значительны, что Большая центральная железная дорога оказалась вынужденной уволить на участке Мюлуза 500 служащих и 15000 рабочих, а Лионско-Женевской компании пришлось сократить или вовсе прекратить на время свои операции. За разглашение этих фактов газета «Independance belge»[80] дважды подвергалась во Франции конфискации. При таком нетерпимом отношении французского правительства к любому разоблачению истинного состояния французской торговли и промышленности любопытно отметить следующие слова, слетевшие недавно с уст помощника генерального прокурора г-на Пти при открытии сессии парижского суда:

«Обратитесь к статистике, и вы получите ряд интересных сведений о нынешних тенденциях в торговле. Число банкротств растет из года в год. В 1851 г. их было 2305; в 1852–2478; в 1853 г. — 2671, а в 1854–3691. Это увеличение относится в равной степени как к злостным, так и к простым банкротствам. Число первых с 1851 г. выросло на 66 %, а число вторых — на 100 %. Что же касается мошенничества в отношении характера, качества и количества проданных товаров и пользования фальшивыми мерами и весами, то число этих преступлений возросло в ужасающих размерах. В 1851 г. разбиралось 1717 таких дел; в 1852 г. — 3763; в 1853 г. — 7074, а в 1854 г. — 7831».

Правда, британская пресса, невзирая на подобные явления на континенте, уверяет нас, что худший период кризиса миновал, но мы напрасно стали бы искать этому убедительных доказательств. Мы не найдем их ни в повышении Английским банком учетной ставки до 7 %, ни в последнем отчете Французского банка, из которого видно не только то, что отчет подделан, но и то, что, несмотря на строжайшее ограничение займов, ссуд, учета векселей и выпуска банкнот, Банк оказался не в состоянии приостановить утечку драгоценных металлов или обойтись без премий на золото. Как бы там ни было, совершенно очевидно, что французское правительство отнюдь не разделяет тех оптимистических взглядов, которые оно стремится распространить как у себя в стране, так и за границей. В Париже известно, что император за последние шесть недель не останавливался ни перед какими финансовыми жертвами, как бы велики они ни были, лишь бы удержать ренту выше 66 %, ибо он не просто убежден, но твердо уверовал в то, что падение ренты ниже 66 % прозвучит похоронным звоном Империи. Очевидно, что в этом отношении Французская империя отличается от Римской, поскольку одна боялась гибели от наступления варваров, а другая боится гибели от отступления биржевых спекулянтов[81].

Написано К. Марксом около 21 ноября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4878, 6 декабря 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

МОРСКАЯ ТОРГОВЛЯ АВСТРИИ

Можно сказать, что морская торговля Австрии начинается с того времени, когда Венеция и подчиненные ей области на Адриатическом побережье впервые были включены в состав империи по мирному договору в Кампоформио, подтвержденному впоследствии мирным договором в Люневиле[82]. Наполеон является, таким образом, действительным основателем этой отрасли австрийской торговли. Правда, увидев, какие преимущества он предоставил этим Австрии, Наполеон взял обратно эту уступку сначала договором в Пресбурге, а затем при заключении мира в Вене в 1809 году[83]. Однако Австрия, поставленная однажды на верный путь, воспользовалась первым удобным случаем, чтобы договором 1815 г.[84] восстановить свое преобладание в бассейне Адриатического моря. Центром этой торговли является Триест; его превосходство — даже и в более ранний период — над всеми прочими австрийскими портами можно видеть из следующей таблицы:

В 1839 г. стоимость импорта Венеции относилась к стоимости импорта Триеста, как 1:2,84, а стоимость их экспорта соответственно — как 1:3,8. В том же самом году число судов, заходивших в каждый из этих портов, находилось в отношении 1:4. В настоящее время Триест достиг такого преобладания, что затмил все прочие австрийские порты, включая Венецию. Однако тот факт, что Триест в Адриатике занял место Венеции, не следует приписывать ни особому покровительству австрийского правительства, ни энергичной деятельности Австрийского Ллойда[85] Триест, никому неведомая бухта скалистого берега, населенная в начале XVIII века лишь немногими рыбаками, в 1814 г., ко времени эвакуации французских войск из Истрии, превратился в торговый порт с населением в 23000 человек, причем его торговля втрое превосходила торговлю Венеции в 1815 году. В 1832 г., за год до учреждения Австрийского Ллойда, население Триеста превышало 50000 человек; и уже в то время, когда влияние Ллойда вряд ли могло быть сколько-нибудь значительным, Триест занимал второе место после Англии в торговле с Турцией и первое место в торговле с Египтом. Это видно из следующей таблицы импорта и экспорта Смирны за время с 1835 по 1839 год:

Как же случилось, что колыбелью возродившегося в Адриатике мореплавания стал Триест, а не Венеция? Венеция была городом воспоминаний; Триест, подобно Соединенным Штатам, имел то преимущество, что у него вообще не было никакого прошлого. Созданный пестрой ватагой итальянских, немецких, английских, французских, греческих, армянских и еврейских купцов-авантюристов, он не был скован традициями, подобно городу лагун. Так, например, в то время как хлебная торговля Венеции в течение XVIII века все еще цеплялась за свои старые связи, Триест сразу соединил свою судьбу с восходящей звездой Одессы и благодаря этому сумел уже к началу XIX века совсем вытеснить свою соперницу Венецию из средиземноморской торговли хлебом. Роковой удар, нанесенный старинным итальянским торговым республикам в конце XV века открытием морского пути вокруг Африки, был повторен в миниатюре континентальной таможенной системой Наполеона. На этот раз были уничтожены последние остатки венецианской торговли. Потеряв всякую надежду на доходы от вложений в эту угасающую морскую торговлю, венецианские капиталисты, естественно, перенесли свои капиталы на противоположный берег Адриатики, где в это самое время сухопутная торговля Триеста обещала удвоить свои масштабы. Так Венеция сама вскормила величие Триеста — общая участь всех морских владык. Таким же образом Голландия заложила фундамент величия Англии, таким же образом Англия создала мощь Соединенных Штатов.

Войдя в состав Австрийской империи, Триест сразу занял положение, весьма отличное от того, какое когда-либо занимала Венеция. Триест давал естественный выход для торговли обширных и богатых областей, лежащих у него в тылу, между тем как Венеция всегда оставалась только изолированным, отдаленным портом Адриатики, захватившим мировую морскую торговлю, причем этот захват основывался на отсталости тех стран, которые не сознавали своих возможностей. Поэтому процветание Триеста не стеснено никакими пределами, кроме развития производительных сил и средств сообщения обширного комплекса стран, ныне находящихся под управлением Австрии. Другим преимуществом Триеста является его непосредственное соседство с восточным берегом Адриатики, который дает ему базу для прибрежной торговли, почти незнакомой венецианцам, и в то же время является питомником того отважного племени моряков, которое Венеция никогда не умела вполне использовать. Как в свое время Венеция приходила в упадок по мере подъема Оттоманской империи, так теперь возможности Триеста растут вместе с ростом преобладания Австрии над Турцией. Развитию торговли Венеции, даже в период ее наибольшего расцвета, препятствовало разделение восточной торговли, зависевшее всецело от политических причин. С одной стороны, существовал торговый путь по Дунаю, едва ли имевший когда-либо связь с морской торговлей Венеции; с другой стороны, пока Венеция, под покровительством католических королей, монополизировала торговлю Мореи, Кипра, Египта, Малой Азии и т. д., генуэзцы, под покровительством греческих императоров, почти монополизировали торговлю Константинополя и Черного моря. Триест впервые объединил оба эти великие пути левантийской торговли с торговлей по Дунаю. В конце XV века Венеция оказалась как бы географически смещенной. С открытием морского пути вокруг мыса Доброй Надежды, перенесшим центр азиатской торговли сначала в Лиссабон, а затем в Голландию и, наконец, в Англию, Венеция утратила преимущества своего соседства с Константинополем и Александрией, тогдашними центрами азиатской торговли. Благодаря прорытию Суэцкого канала, преимущество, утраченное Венецией, вероятно, достанется в наше время Триесту. Триестская торговая палата не только присоединилась к французской Компании Суэцкого канала, но и направила также своих агентов для исследования Красного моря и берегов Индийского океана в целях развития торговых операций, которые намечаются в тех краях. Как только будет прорыт канал, Триест, несомненно, станет снабжать всю Восточную Европу индийскими товарами; он окажется на таком же близком расстоянии от тропика Рака, на каком он находится теперь от Гибралтара, а морской путь в 5600 миль приведет его суда к Зондскому проливу.

Набросав, таким образом, в общих чертах перспективы развития торговли Триеста, мы в дополнение к этому приведем таблицу, показывающую развитие торговли этого порта в течение последних десяти лет:

Если сравнить среднюю цифру за первые три года этого периода со средней цифрой последних трех лет (973220 против 1631664), то прирост за столь короткий промежуток времени выразится отношением 68 к 100. Марсель далеко не обнаруживает столь быстрого развития. Кроме того, основа процветания Триеста более прочна, потому что она создана благодаря расширению торговых сношений как с собственно австрийскими, так и с иностранными портами. Например, внутренняя торговля с 1846 по 1848 г. в среднем равнялась 416709 тоннам в год; с 1853 по 1855 г. она возросла в среднем до 854753 тонн в год, то есть более чем удвоилась. В период с 1850 по 1855 г. включительно, тоннаж прошедших через порт Триеста австрийских судов был равен 6206316, тоннаж иностранных — 2981928 тоннам. Торговля с Грецией, Египтом, Левантом и черноморскими странами за тот же самый период увеличилась в среднем с 257741 тонны до 496394 тонн в год.

При всем этом торговля и судоходство Триеста далеко еще не достигли того уровня, когда торговый оборот принимает определенные устойчивые формы и автоматически является следствием полного развития ресурсов страны. Чтобы убедиться в этом, стоит лишь бросить взгляд на экономическое положение Австрийской империи, с ее недостаточно развитыми внутренними путями сообщения, с ее населением, в значительной части еще одетым в овчины и незнакомым с потребностями культурного быта. Как только Австрия доведет развитие своих путей сообщения хотя бы, скажем, до уровня, какого они достигли в германских государствах, так торговля Триеста быстро и энергично проложит себе путь в самое сердце империи. Окончание строительства железной дороги от Триеста до Вены с веткой от Цилли до Пешта произведет в австрийской торговле целую революцию, из которой ни один центр не извлечет больших выгод, чем Триест. Эта железная дорога безусловно начнет с грузооборота большего, чем грузооборот Марселя. Однако возможные размеры этого грузооборота мы определим, лишь приняв во внимание, что страны, для которых Адриатическое море является единственным выходом, имеют население в 30966000 жителей, то есть равное населению Франции в 1821 г., и что порт Триеста будет обслуживать территорию в 60398000 гектаров, то есть на 7 млн. гектаров больше территории Франции. Поэтому Триесту в ближайшем будущем суждено стать тем же, чем являются для Франции Марсель, Бордо, Нант и Гавр, вместе взятые.

Написано К. Марксом в конце ноября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4906, 9 января 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

МОРСКАЯ ТОРГОВЛЯ АВСТРИИ

В одной из предшествующих статей мы проследили природные условия, благодаря которым возродилась адриатическая торговля в Триесте. Развитие этой торговли в значительной степени является результатом деятельности Австрийского Ллойда — компании, основанной англичанами, но с 1836 г. находящейся в руках триестских капиталистов. Первоначально Ллойд имел всего лишь один пароход, совершавший один рейс в неделю между Триестом и Венецией. Вскоре эти рейсы стали ежедневными. Постепенно пароходы Ллойда завладели торговлей Ровиньо, Фиуме, Пирано, Зары и Рагузы на истрийском и далматинском берегах. Вслед за тем в сферу деятельности компании была вовлечена Романья, затем последовали Албания, Эпир и Греция. Пароходы Ллойда еще не вышли за пределы Адриатики, когда Архипелаг, Салоники, Смирна, Бейрут, Птолемаида и Александрия стали добиваться включения их в сеть рейсов, которую проектировала эта компания. Наконец, суда Ллойда проникли в Черное море и на глазах у Турции и России завладели линиями сообщений, связывающими Константинополь с Синопом, Трапезундом, Варной, Браиловом и Галацом. Таким образом, компания, организованная лишь для обслуживания Адриатического побережья Австрии, постепенно завоевывает позиции в Средиземном море и, обеспечив за собой Черное море, по-видимому, только и дожидается прорытия Суэцкого канала, чтобы проникнуть в Красное море и Индийский океан.

Первоначальный капитал Ллойда в сумме 1000000 флоринов последовательными эмиссиями новых акций и займами был увеличен до 13000000 флоринов. Движение капитала компании и ее операции с 1836 г. представлены в последнем отчете директоров в следующем виде:

Ллойд, сам являясь коммерческим предприятием большой важности, как можно судить по вышеприведенной таблице, оказал огромные услуги росту промышленности и торговли повсюду, куда проникали его суда. По подсчетам, при которых стоимость австрийского квинтала [центнера. Ред.] груза расценивается в 300 флоринов, а стоимость багажа каждого пассажира в 10 флоринов, Ллойд между 1836 и 1853 г. перевез:

Товаров на __ 1 255 219 200 фл.

Багажа на __ 84 847 930»

Монет и слитков драгоценных металлов на __ 461 113 767»

Итого на __ 1 801 180 897 фл.

«Нет сомнения», — говорит один французский автор, — «что скромное, но неослабное влияние этой купеческой компании на положение дел в Леванте в течение многих лет было, но меньшей мере, столь же действенным и гораздо более благотворным, чем влияние австрийской дипломатии».

Оживление торговли и развитие парового судоходства в Адриатическом море рано или поздно не могут не вызвать к жизни адриатический военный флот, исчезнувший со времени упадка Венеции. Наполеон, по свойственному ему складу ума, думал создать такой флот, не дожидаясь восстановления морской торговли; он проделал этот опыт одновременно в Антверпене и в Венеции. Так как ему удавалось создавать армии без народа, который поддерживал бы их, то он не сомневался в том, что сумеет создать военный флот без торгового флота, на который можно было бы опереться. Но помимо того, что эта затея сама по себе была невыполнима, Наполеон наткнулся на совершенно непредвиденные трудности местного характера. После того как в Венецию были отправлены его самые искусные инженеры, после того как строительство укреплений этого города было завершено, пловучий materiel [инвентарь. Ред.] отремонтирован и прежняя деятельность кораблестроительных верфей восстановлена, вдруг обнаружилось, что технический прогресс в морской войне и мореплавании в такой же мере сделал гавань Венеции непригодной, в какой новые торговые пути обрекли на бесплодие ее торговлю и судоходство. Выяснилось, что, как ни была удобна гавань в Венеции для стоянки старинных галер, она оказалась слишком мелководной для современных линейных кораблей и что даже фрегаты могли входить в порт лишь после предварительной выгрузки своих пушек, да и то только при южном ветре и сильном приливе. Но для современных военно-морских портов совершенно необходимо, чтобы доступ в них был открыт судам во всякое время и чтобы они были достаточно глубоки и просторны для размещения целого флота как при наступательных действиях, так и в обороне. Бонапарт, кроме того, убедился, что он совершил еще один промах. Договорами, заключенными в Кампоформио и Люневиле, он отрезал Венецию от восточного берега Адриатического моря и тем лишил ее людского материала для комплектования флотского экипажа. От устья Изонцы до Равенны он тщетно искал людей, привычных к мореходству, так как среди венецианских гондольеров и рыбаков лагун (робкое и малочисленное племя) нечего было и думать набрать сколько-нибудь стоящих матросов. Лишь теперь Наполеон обнаружил то, что венецианцы открыли еще в Х веке, а именно, что господство в Адриатике может принадлежать только тому, кто владеет ее восточными берегами. Он понял, что его договоры в Кампоформио и Люневиле были колоссальной ошибкой, так как этими договорами он отдал Австрии привычное к мореходству население Адриатики, себе же оставил лишь название гавани, потерявшей свое значение (magni nominis umbram [тень великого имени. Ред.]). Чтобы исправить свои прежние грубые ошибки, он последующими договорами в Пресбурге и Вене присвоил Истрию и Далмацию.

Давным-давно еще Страбон отметил[86], что, в то время как итальянский берег Адриатики совершенно лишен бухт и гаваней, противоположный, иллирийский берег изобилует превосходными портами. Действительно, во время гражданских войн в Риме мы видим, что Помпей без затруднений формировал крупные флоты у берегов Эпира и Иллирии, между тем как на итальянском берегу Цезарь только после беспримерных усилий мог собрать небольшое количество судов, чтобы по частям переправлять свои войска. Со своими глубокими заливами и бухтами, дикими скалистыми островами, множеством песчаных отмелей и отличных естественных гаваней берег Истрии и Далмации стал первоклассным питомником превосходных моряков, крепких телом и отважных духом, закаленных бурями, почти ежедневно бушующими на Адриатическом море. Bora [бора (сильный северо-восточный ветер). Ред.], мощный возмутитель этого моря, поднимается всегда внезапно; бурным вихрем налетает он на моряков, и только самым закаленным из них удается устоять на палубе судна. Иногда он свирепствует неделями без перерыва, и больше всего от его ярости страдает местность между бухтой Каттаро и южной оконечностью Истрии. Но далматинец, привыкший с детства бороться с ним, только закаляется под его грозным дыханием и с презрением относится к обычным штормам других морей. Таким образом, воздух, суша и море словно сговорились, чтобы произвести на свет крепких и хладнокровных моряков этого побережья.

Сисмонди заметил, что изготовление шелковых тканей столь же свойственно крестьянам Ломбардии, как прядение шелковых нитей — шелковичному червю. Так и далматинцу столь же свойственно пускаться в море, как и морской птице. Пиратство в такой же мере служит темой их народных песен, как сухопутный разбой является темой древней тевтонской поэзии. И поныне далматинец с любовью хранит память о буйных подвигах ускоков, которые в течение полутора столетий сдерживали регулярные силы Венеции и Турции[87]. Деятельность их прекратилась лишь после того, как был заключен договор между Турцией и Австрией в 1617 г., между тем как до этого времени ускоки пользовались удобным для них покровительством императора. Историю ускоков можно сравнить только с историей днепровских казаков: первые были изгнаны из Турции, вторые — из Польши; одни наводили ужас в Адриатике, другие — на Черном море; первые сначала пользовались тайной поддержкой Австрии, но были затем ею уничтожены, в отношении вторых ту же роль сыграла Россия. Далматинские моряки средиземноморской эскадры адмирала Эмерио вызывали восхищение Наполеона. Поэтому не может быть сомнения, что на восточных берегах Адриатики имеется необходимый людской материал для первоклассного флота. Этим людям не хватает лишь одного — дисциплины. На основании переписи 1813 г. Наполеон установил, что на этом берегу имеется 43500 моряков:

В Триесте __ 12 000

В Фиуме __ 6 000

В Заре __ 9500

В Спалато __ 5 000

В Рагузе __ 8 500

В Каттаро __ 2 500

Итого __ 43 500

В настоящее же время их число должно быть не менее 55 000

После того как были найдены люди, Наполеон стал искать для адриатического флота гавань. Иллирийские провинции были приобретены им окончательно по Венскому трактату 1809 г., но они были заняты французскими войсками еще со времени битвы при Аустерлице, и Наполеон воспользовался состоянием войны для подготовки строительства крупных сооружений, которое он имел в виду осуществить в мирное время. В 1806 г. г-н Ботан-Бопре, во главе группы инженеров и гидрографов французского флота, был послан для изучения берегов Истрии и Далмации с целью выбора наиболее подходящего пункта для проектируемой в Адриатике морской базы. Был обследован весь берег, и внимание инженеров, в конце концов, остановилось на гавани Пола, расположенной на южной оконечности Истрийского полуострова. Венецианцы, стремясь держать свои морские силы лишь в самой Венеции, не только пренебрежительно относились к гавани Пола, но и старательно распространяли слух, будто она недоступна для военных кораблей из-за якобы имеющейся там отмели. Однако г-н Бопре удостоверился, что никакой отмели там нет и что Пола соответствует всем требованиям современного военного порта.

В различные времена она служила местопребыванием морских сил Адриатики. Она была центром морских операции римлян во времена их экспедиций в Иллирию и Паннонию и стала постоянной стоянкой флота Римской империи. В различные времена ее занимали генуэзцы, венецианцы и, наконец, ускоки. Глубокая и просторная во всех своих частях гавань Пола со стороны моря защищена островами, а с тыла — скалами, господствующими над всей местностью. Ее единственным минусом является нездоровый климат и лихорадка, которые, как утверждает г-н Ботан-Бопре[88], исчезнут с применением системы осушительных мероприятий, доныне еще не известной в этих местах.