Собрание сочинений, том 12

К. МАРКС

РЕВОЛЮЦИЯ В ИСПАНИИ

Несмотря на то, что известия, доставленные вчера пароходом «Азия», датированы тремя днями позже, чем наши прежние сообщения, они не содержат ничего такого, что указывало бы на близкий конец гражданской войны в Испании. Хотя в Мадриде coup d'etat [государственный переворот. Ред.], произведенный О'Доннелем, увенчался успехом[36], все же этот успех нельзя еще считать окончательным. Французская газета «Moniteur», которая сначала изображала восстание в Барселоне как простой бунт, вынуждена теперь признать, что «столкновение там было весьма ожесточенным, однако успех войск королевы можно считать обеспеченным». Согласно версии этой официальной газеты, бои в Барселоне длились с 5 часов пополудни 18 июля до того же самого часа 21 июля, то есть ровно три дня, пока «мятежники», как сообщается, не были вытеснены из своих кварталов и не бежали из города, преследуемые кавалерией. Утверждают, впрочем, что в руках восставших продолжают еще оставаться несколько городов в Каталонии, в том числе Жерона, Ла-Джункера и несколько менее значительных пунктов. Кроме того, есть сведения, что Мурсия, Валенсия и Севилья выступили со своими pronunciarmentos [военными мятежами. Ред.] против coup d'etat, что батальон гарнизона Памплоны, направленный губернатором этого города против Сории, уже в пути объявил себя противником правительства и двинулся на соединение с восставшими в Сарагосе и что, наконец, в Сарагосе, ставшей с самого начала признанным центром сопротивления, генерал Фалькон произвел смотр отряду в 16000 солдат линейной пехоты, усиленному 15000 бойцов милиции и окрестных крестьян.

Во всяком случае французское правительство считает, что «восстание» в Испании еще не подавлено, и Бонапарт, никоим образом не довольствуясь отправкой целого ряда батальонов для прикрытия границы, приказал одной бригаде продвинуться к Бидасоа, причем эта бригада пополняется до состава дивизии подкреплениями из Монпелье и Тулузы. Кроме того, согласно приказам, отправленным прямо из Пломбьера 23 июля, непосредственно из лионской армии выделена, по-видимому, еще одна дивизия, которая теперь находится на марше к Пиренеям, где в настоящее время собран целый corps d'observation [наблюдательный корпус. Ред.] в 25000 человек. Если те, кто оказывает сопротивление правительству О'Доннеля, будут в состоянии удержать свои позиции, если их сопротивление будет настолько сильным, что заставит Бонапарта прибегнуть к вооруженному вмешательству на Пиренейском полуострове, то coup d'etat в Мадриде может еще послужить сигналом к поражению coup d'etat в Париже[37].

Если присмотреться ко всему сюжету в целом и к dramatis personae [действующим лицам драмы. Ред.], то этот испанский заговор 1856 г. представится нам простым повторением подобной же попытки 1843 г.[38], конечно, с некоторыми небольшими изменениями. Тогда, как и теперь, Изабелла находилась в Мадриде, а Кристина — в Париже; руководил движением из Тюильри вместо Луи Бонапарта Луи-Филипп; на одной стороне были Эспартеро и его auacuchos[39], на другой — О'Доннель, Серрано, Конча, а также Нарваэс, находившийся тогда на авансцене, теперь же остающийся на заднем плане. В 1843 г. Луи-Филипп отправил сушей два миллиона золотом, а морем — Нарваэса и его друзей, поскольку договор об испанских браках был заключен между ним и мадам Муньос[40]. На соучастие Бонапарта в испанском coup d'etat — Бонапарта, который, возможно, договорился о браке своего кузена, принца Наполеона, с какой-нибудь мадемуазель Муньос и который, во всяком случае, вынужден по-прежнему разыгрывать роль подражателя своему дяде [Наполеону I. Ред.], — на это соучастие указывают не только неистовые нападки «Moniteur» в течение двух последних месяцев на коммунистические заговоры в Кастилии и Наварре; не только поведение до, во время и после coup d'etat французского посла в Мадриде г-на де Тюрго, того самого человека, который был министром иностранных дел по время собственного coup d'etat Бонапарта; не только то, что герцог Альба, шурин Бонапарта, оказался в роли председателя нового ayuntamiento [муниципалитета. Ред.] в Мадриде сразу после победы О'Доннеля; не только то, что Рос де Олано, старый приверженец партии французской ориентации, первым получил предложение занять место в министерстве О'Доннеля, и, наконец, не только то, что Нарваэс был отправлен Бонапартом в Байонну, как только первые известия о событии достигли Парижа. Об этом соучастии можно было догадаться еще раньше на основании того, что большое количество боеприпасов было отправлено из Бордо в Байонну за две недели до нынешнего кризиса в Мадриде. Но главным свидетельством этого соучастия служит план действий О'Доннеля во время его разбойничьего набега на население этого города. В самом начале О'Доннель объявил, что он не остановится перед тем, чтобы взорвать Мадрид, и во время военных действий он поступал именно так, как говорил. Однако О'Доннель, хоть он и дерзкий малый, никогда не решался на смелый шаг, не обеспечив себе безопасного отступления. Подобно своему пресловутому дядюшке, герою предательства, он никогда не сжигал за собой мостов, переходя Рубикон. У О'Доннелей воинственность удивительным образом сдерживается осторожностью и скрытностью. Совершенно ясно, что всякому генералу, который угрожал бы обратить столицу в пепел, а потом потерпел бы неудачу в своей попытке, пришлось бы поплатиться своей головой; Как же О'Доннель решился вступить на столь скользкий путь? Этот секрет выдает нам «Journal des Debats», лейб-орган королевы Кристины.

«О'Доннель ожидал, что предстоит большое сражение и что победа, по меньшей мере, достанется недешево. Он предвидел также и возможность поражения. Если бы случилось такое несчастье, то маршал с остатками своей армии покинул бы Мадрид, сопровождая королеву, и направился бы в северные провинции с целью приблизиться к французской границе».

Не похоже ли все это на то, что он составил свой план вместе с Бонапартом? Точь-в-точь такой же план был согласован в 1843 г. между Луи-Филиппом и Нарваэсом, а этот план, в свою очередь, представлял собой копию тайного соглашения между Людовиком XVIII и Фердинандом VII в 1823 году[41].

Установив это явное сходство между испанскими заговорами 1843 и 1856 гг., мы все же должны отметить, что оба эти движения имеют немало и отличительных черт, свидетельствующих о том, какой огромный шаг вперед сделал испанский народ в течение столь короткого времени. Этими отличительными чертами являются: политический характер недавней борьбы в Мадриде, ее важное военное значение и, наконец, разница в положении Эспартеро, с одной стороны, и О'Доннеля — с другой, в 1856 г. по сравнению с соответствующим положением Эспартеро и Нарваэса в 1843 году. В 1843 г. Эспартеро надоел всем партиям. С целью отделаться от него была создана мощная коалиция из moderados и progresistas[42]. Революционные хунты, выраставшие как грибы во всех городах, подготовили путь для Нарваэса и его сторонников. В 1856 г. мы не только видим двор и армию на одной стороне, а народ — на другой, но и в рядах самого народа мы находим то же деление, что и в остальной Западной Европе. 13 июля министерство Эспартеро вынуждено было выйти в отставку; в ночь с 13-го на 14-е был сформирован кабинет О'Доннеля; утром 14-го распространился слух, что О'Доннель, которому была поручено формирование кабинета, пригласил вступить в него Риос-Росаса, зловещего министра кровавых июльских дней 1854 года[43]. В 11 часов утра «Gaceta»[44] подтвердила этот слух. Тогда собрались кортесы, поскольку в наличии имелось 93 депутата. Согласно регламенту этого учреждения, достаточно требования 20 депутатов, чтобы созвать заседание, а 50 депутатов образуют кворум. Кроме того, сессия кортесов формально не была прервана. Председатель, генерал Инфанте, не мог не подчиниться всеобщему желанию созвать очередное заседание. Была внесена резолюция, в которой говорилось, что новый кабинет не пользуется доверием кортесов и что об этом надо поставить в известность ее величество. Одновременно кортесы потребовали от национальной гвардии быть готовой к действию. Их комитет с резолюцией недоверия направился к королеве в сопровождении отряда национальной милиции. Когда депутаты попытались войти во дворец, их прогнал отряд линейной пехоты, обстрелявший самих депутатов и их эскорт. Этот инцидент послужил сигналом к восстанию. Приказ начать постройку баррикад был дан кортесами в 7 часов вечера, но непосредственно вслед за этим их заседание было разогнано войсками О'Доннеля. Бои начались в ту же ночь, причем только один батальон национальной милиции присоединился к королевским войскам. Следует заметить, что уже утром 13-го сеньор Эскосура, министр внутренних дел в правительстве Эспартеро, телеграфировал в Барселону и Сарагосу о том, что назревает coup d'etat и что необходимо подготовиться к сопротивлению. Во главе восставших в Мадриде стояли сеньор Мадос и генерал Вальдес, брат Эскосуры. Словом, не может быть сомнения, что сопротивление coup d'etat исходило из среды эспартеристов, горожан и вообще либералов. В то время как они вместе с милицией расположились по линии, пересекающей Мадрид с востока на запад, рабочие под предводительством Пучеты заняли южные и часть северных кварталов города.

Утром 15-го О'Доннель взял инициативу в свои руки. Даже согласно пристрастному свидетельству «Debats», О'Доннель в течение первой половины дня не добился сколько-нибудь заметного успеха. Внезапно, около 1 часа дня, ряды национальной милиции начали рассеиваться без всякой видимой причины; в 2 часа они еще более поредели, а в 6 часов милиция вовсе исчезла с поля битвы, предоставив выдерживать всю тяжесть боя рабочим, которые сражались до 4 часов пополудни 16-го. Таким образом, в эти три дня кровавой бойни было два различных сражения: первое вела либеральная милиция буржуазии при поддержке рабочих против армии, второе вела армия против рабочих, покинутых милицией. Как сказано у Гейне:

«Старинная сказка, но вечно

Останется новой она».

[Гейне. Стихотворение из цикла «Лирическое интермеццо». Ред.]

Эспартеро покидает кортесы, кортесы покидают командиров национальной гвардии, командиры покидают своих солдат, а солдаты покидают народ. Впрочем, 15-го, когда на миг появился Эспартеро, кортесы собрались снова. Сеньор Асенсио и другие депутаты напомнили ему о его неоднократных торжественных обещаниях обнажить свой знаменитый меч Лючаны[45] в первый же день, как только свобода страны окажется в опасности. Эспартеро призвал небо в свидетели своего непреклонного патриотизма, и, когда он покинул собрание, все были полны надежды, что его вскоре увидят во главе восстания. Вместо этого он отправился в дом генерала Гурреа, где спрятался в безопасный от бомб погреб а la Палафокс; и больше о нем никто ничего не слыхал. Командиры милиции, которые накануне вечером прилагали все усилия к тому, чтобы побудить своих людей взяться за оружие, теперь с таким же рвением стремились разойтись по своим домам. В 2 часа 30 минут пополудни генерал Вальдес, на несколько часов захвативший в свои руки командование милицией, собрал на Пласа Майор солдат, находившихся под его непосредственным начальством, и заявил им, что тот, кто обязан был ими командовать, не явился и что, следовательно, каждый из них волен уходить домой. Тогда национальные гвардейцы ринулись по своим домам, поспешили сбросить свои мундиры и спрятать свое оружие. Таков, в главных чертах, отчет, который приводится в одном хорошо осведомленном источнике. Другой источник объясняет эту внезапную капитуляцию перед заговорщиками боязнью того, что победа национальной гвардии означала бы падение монархии и полное торжество республиканской демократии. Парижская «Presse»[46] тоже дает понять, что маршал Эспартеро, увидя, какой оборот придали делу демократы на заседании конгресса, не захотел принести в жертву трон и ринуться навстречу превратностям анархии и гражданской войны; поэтому он сделал все, что было в его силах, чтобы содействовать успеху О'Доннеля.

Правда, различные авторы сообщают различные подробности относительно времени и обстоятельств, при которых было сломлено сопротивление coup d'etat; но все согласны в отношении одного главного пункта, а именно, что Эспартеро изменил кортесам, кортесы — вождям, вожди — буржуазии, а буржуазия — народу. Это является новой иллюстрацией характера большинства европейских боев 1848–1849 гг. и грядущих боев в западной части европейского континента. С одной стороны, имеется современная промышленность и торговля, естественная руководительница которых, буржуазия, питает отвращение к военному деспотизму; с другой стороны, как только она начинает борьбу против этого деспотизма, в борьбу вступают сами рабочие — продукт современной организации труда— и требуют причитающейся им доли плодов победы. Испуганная последствиями союза, навязанного ей таким образом против ее воли, буржуазия вновь отступает под защиту пушек ненавистного деспотизма. В этом — секрет существования постоянных армий в Европе, секрет, который иначе остался бы непонятным будущему историку. Итак, европейской буржуазии дали понять, что она должна либо подчиниться ненавистной ей политической власти и отказаться от преимуществ современной промышленности и торговли и основанных на них общественных отношений, либо пожертвовать привилегиями, которыми на первоначальной стадии развития современной организации производительных сил общества был наделен только лишь один класс. Есть нечто столь же поразительное, сколь и неожиданное в том, что подобный урок оказалось возможным извлечь даже из опыта Испании.

Написано К. Марксом 25 июля 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4775, 8 августа 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

РЕВОЛЮЦИЯ В ИСПАНИИ

Сарагоса сдалась 1 августа в 1 час 30 минут пополудни; таким образом, перестал существовать последний центр, оказывавший сопротивление испанской контрреволюции. С военной точки зрения оставалось мало шансов на успех после поражений в Мадриде и Барселоне, после столь слабой диверсии восставших в Андалузии и после концентрического наступления подавляющих сил из Баскских провинций, Наварры, Каталонии, Валенсии и Кастилии. А если и имелись какие-нибудь шансы на успех, то они были парализованы теми обстоятельствами, что силами сопротивления руководил старый адъютант Эспартеро, генерал Фалькон, что в качестве боевого клича был дан лозунг «Эспартеро и свобода» и что население Сарагосы узнало о небывало смехотворном фиаско, которое потерпел Эспартеро в Мадриде[47]. Кроме того, из главной квартиры Эспартеро был дан прямой приказ его подручным в Сарагосе прекратить всякое сопротивление; это показывает следующая выдержка из статьи в «Journal de Madrid»[48] от 29 июля:

«Один из экс-министров правительства Эспартеро принял участие в переговорах, происходивших между генералом Дульсе и сарагосскими властями, а депутат кортесов Хуан Мартинес Алонсо, сторонник Эспартеро, взял на себя миссию уведомить вождей инсургентов, что королева, ее министры и генералы всей душой желают примирения».

Революционным движением была охвачена почти вся территория Испании — Мадрид и Ла-Манча в Кастилии; Гранада, Севилья, Малага, Кадис, Хаэн и другие в Андалузии; Мурсия и Картахена в провинции Мурсии; Валенсия, Аликанте, Альсира и другие в Валенсии; Барселона, Реус, Фигерас, Жерона в Каталонии; Сарагоса, Теруэль, Уэска, Хака и другие в Арагоне; Овьедо в Астурии и Ла-Корунья в Галисии. Не было выступлений в Эстремадуре, Леоне и Старой Кастилии, где революционная партия была уничтожена два месяца тому назад с согласия и благословения Эспартеро и О'Доннеля; Баскские провинции и Наварра также оставались спокойными. В этих последних провинциях симпатии были, однако, на стороне революции, хотя они и не могли проявиться в присутствии французского наблюдательного корпуса. Это покажется тем более примечательным, если принять во внимание, что двадцать лет тому назад эти самые провинции являлись цитаделью карлизма[49], который пользовался в то время поддержкой крестьянства Арагона и Каталонии; однако на этот раз крестьяне весьма горячо поддерживали революцию и оказались бы самым грозным фактором сопротивления, если бы глупость вождей в Барселоне и Сарагосе не помешала использовать их энергию. Даже лондонская газета «Morning Herald»[50], правоверная поборница протестантизма, лет двадцать тому назад ломавшая копья за донкихотствующего рыцаря аутодафе дон Карлоса, озадачена этим фактом, который она имела честность открыто признать. Это один из многих признаков прогресса, выявившихся в Испании за время последней революции, прогресса, медленность которого удивит только тех, кто незнаком с своеобразными нравами и обычаями страны, где «a la manana» [ «отложим до завтра». Ред.] есть лозунг повседневной жизни и где каждый готов сказать вам, что «нашим предкам понадобилось восемьсот лет, чтобы прогнать мавров».

Несмотря на повсеместное распространение pronunciamientos [военных мятежей. Ред.], революция в Испании захватила только Мадрид и Барселону. На юге она была подорвана cholera morbus [эпидемией холеры. Ред.], а на севере чумой — сиречь Эспартеро. С военной точки зрения, восстания в Мадриде и Барселоне представляют мало интересного и вряд ли обнаруживают какие-либо новые черты. У одной стороны — у армии — все было подготовлено заранее; у другой — все делалось на ходу; наступление от начала до конца вела только одна сторона. Здесь — хорошо оснащенная армия, послушная воле своих командующих; там — вожди, неохотно продвигающиеся вперед под напором плохо вооруженного народа. В Мадриде революционеры с самого начала допустили ошибку, запершись во внутренних частях города, расположившись на линии, соединяющей восточные и западные окраины; сами же окраины были во власти О'Доннеля и Кончи, сообщавшихся друг с другом и с кавалерией Дульсе по внешним бульварам. Таким образом, повстанцы оказались изолированными и беспомощными против концентрической атаки, заранее задуманной О'Доннелем и его сообщниками. Стоило только О'Доннелю и Конче соединиться, как революционеры были рассеяны и загнаны в северные и южные кварталы города и в дальнейшем потеряли между собой всякую связь. Отличительной чертой мадридского восстания было малое количество баррикад, которые строили только на углах главных улиц, в то время как центрами сопротивления являлись дома; и восставшие — что совсем уж необычно для уличных боев — встречали наступающие колонны войск штыковыми атаками. Но если восставшие использовали опыт парижского и дрезденского восстаний[51], то и солдат эти восстания многому научили. Солдаты проламывали стены домов одну за другой, нападали на повстанцев с флангов и тыла, а выходы на улицу подвергались артиллерийскому обстрелу. Другой отличительной чертой этого сражения в Мадриде было то, что после соединения Кончи и О'Доннеля Пучета, будучи вытесненным в южный (Толедский) квартал города, перенес на улицы Мадрида приемы партизанской войны, применяемые в горах Испании. Повстанцы рассеялись и засели под арками церквей, в узких переулках, на лестницах домов и везде защищались до последней капли крови.

В Барселоне, где восстание вовсе было лишено руководства, борьба была еще более упорной. В военном отношении это восстание, подобно всем прежним выступлениям в Барселоне, потерпело неудачу потому, что цитадель, форт Монжуйк, осталась в руках армии. Насколько ожесточенной была борьба, показывает тот факт, что 150 солдат были сожжены в своих казармах в Грасии, предместье, за которое восставшие упорно дрались, после того как их уже вытеснили из Барселоны. Заслуживает внимания тот факт, что если в Мадриде, как мы уже писали в предыдущей статье, пролетариат был предан и покинут буржуазией [См. настоящий том, стр. 42–43. Ред.], то барселонские ткачи объявили с самого начала, что они не хотят иметь ничего общего с движением, начатым эспартеристами, и потребовали провозглашения республики. Когда им было в этом отказано, они, за исключением тех, кого неудержимо привлекал запах пороха, остались пассивными зрителями сражения, которое, таким образом, было проиграно, ибо судьба всех восстаний в Барселоне решается двадцатью тысячами ее ткачей.

Испанская революция 1856 г. отличается от всех своих предшественниц тем, что она полностью утратила династический характер. Как известно, движение с 1804 по 1815 г. было национальным и династическим[52]. Хотя кортесы в 1812 г. провозгласили почти республиканскую конституцию, они действовали при этом от имени Фердинанда VII. Движение 1820–1823 гг.[53], с его робким республиканизмом, было в общем преждевременным, и массы, к которым оно обращалось за поддержкой, не сочувствовали ему, ибо эти массы были привязаны к церкви и к короне. Королевская власть в Испании имела такие глубокие корни, что понадобилось завещание Фердинанда VII и воплощение противоположных принципов в двух ветвях династии, карлистской и кристинской, для того, чтобы борьба между старым и новым обществом приняла серьезный характер. Даже для того, чтобы бороться за новый принцип, испанцам нужно было знамя, освященное временем. Под такими знаменами и велась борьба с 1831 по 1843 год. Потом наступил конец революции, и новая династия получила возможность показать себя с 1843 по 1854 год. Революция в июле 1854 г. не могла не означать, таким образом, нападения на новую династию; но защитой невинной Изабеллы явилась всеобщая ненависть к ее матери, и народ бурно радовался не только своему собственному освобождению, но также и освобождению Изабеллы от ее матери и камарильи.

В 1856 г. завеса пала, и Изабелла сама бросила вызов народу, совершив coup d'etat [государственный переворот. Ред.], который вызвал вспышку революции. Изабелла показала себя расчетливо-жестокой и трусливо-лицемерной, достойной дочерью Фердинанда VII, который сам был так лжив, что, несмотря на весь свой фанатизм, никогда, даже с помощью святой инквизиции, не мог поверить, что столь возвышенные личности, как Иисус Христос и его апостолы, говорили правду. Даже резня мадридцев, учиненная в 1808 г. Мюратом[54], выглядит как незначительное нарушение общественного порядка по сравнению с бойней 14–16 июля, которую невинная Изабелла наблюдала с улыбкой на устах. Эти дни прозвучали для монархии в Испании погребальным званом. Только слабоумные легитимисты в Европе могут воображать, что после падения Изабеллы на ее место поднимется дон Карлос. Они всегда думают, что если отмирает последнее проявление какого-либо принципа, то лишь для того, чтобы дать его первоначальному проявлению снова выступить на сцену.

В 1856 г. испанская революция утратила не только свой династический, но также и свой военный характер. Почему армия играла такую выдающуюся роль в испанских революциях, можно объяснить в немногих словах. Издавна существующий институт генерал-капитанств, превращавший капитанов в настоящих пашей своих провинций[55]; война за независимость против Франции, сделавшая армию не только главным орудием национальной обороны, но также первой революционной организацией и центром революционной деятельности в Испании; заговоры 1815–1818 гг., сплошь исходившие от армии; династическая война 1833–1840 гг.[56], в которой с обеих сторон решающим фактором была армия; изоляция либеральной буржуазии, принуждавшая се пускать в ход солдатские штыки против сельского духовенства и крестьян; обстоятельства, вынудившие Кристину и камарилью прибегнуть к штыкам против либералов, подобно тому как либералы прибегали к штыкам против крестьян; сложившаяся из всех этих прецедентов традиция, — таковы были причины, которые придавали революции в Испании военный, а армии преторианский характер. До 1854 г. революция всегда зарождалась в армии, и ее отдельные проявления до этого времени не представляли никаких внешних различий, кроме различий в ранге тех военных, из среды которых они исходили. Даже в 1854 г. первый толчок исходил еще от армии; но уже Мансанаресский манифест О'Доннеля[57] свидетельствует о том, насколько слабее стала основа, на которой покоилось преобладание армии в испанской революции. На каких условиях О'Доннель получил возможность в конце концов прекратить свою недвусмысленную прогулку от Викальваро к португальской границе и вернуть армию обратно в Мадрид? Только когда он дал обещание немедленно сократить численность армии, заменить ее национальной гвардией и не допустить, чтобы плоды революции поделили между собой генералы. Если революция 1854 г. ограничилась, таким образом, лишь выражением своего недоверия к армии, то уже через два года она подверглась открытому и прямому нападению со стороны этой армии, показавшей теперь, что она достойна стать в один ряд с кроатами Радецкого, африканцами Бонапарта и померанцами Врангеля[58]. Насколько испанская армия ценит свое новое почетное положение, показывает вспыхнувший 29 июля бунт одного из полков в Мадриде, который, не удовлетворившись одними только сигаретами Изабеллы, забастовал, требуя пятифранковых монет и бонапартовской колбасы[59], и в конце концов получил и то и другое.

Итак, на этот раз армия была всецело против народа, или, вернее, она сражалась только против него и против национальной гвардии. Это значит, что революционной миссии испанской армии настал конец. Человек, в котором воплощался военный, династический и буржуазно-либеральный характер испанской революции, Эспартеро, в настоящее время пал еще ниже, чем могли того ожидать, принимая во внимание превратности судьбы, даже те, кто ближе всего знал этого человека. Если, — о чем ходят слухи и что весьма вероятно, — эспартеристы намереваются вновь обрести силы под руководством О'Доннеля, то этим они только подтвердят свое самоубийство своим же собственным официальным актом. Эспартеро они не спасут.

Ближайшая европейская революция найдет Испанию созревшей для совместных действий с нею. 1854 и 1856 годы были переходными фазами, через которые Испания должна была пройти для того, чтобы достичь этой зрелости.

Написано К. Марксом в начале августа 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4783, 18 августа 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС В ЕВРОПЕ

Отличительной чертой нынешнего периода спекулятивной горячки в Европе является ее универсальный характер. Прежде тоже бывали спекулятивные мании — хлебные, железнодорожные, рудниковые, банковские, хлопкопрядильные, — словом, спекулятивные мании всевозможных видов; однако в периоды серьезных торговых кризисов, в 1817, 1825, 1836, 1846–1847 гг., несмотря на то, что тогда были задеты все отрасли промышленности и торговли, все же преобладала лишь одна какая-либо спекулятивная мания, придававшая каждому периоду особый тон и характер. Хотя духом спекуляции были охвачены все области хозяйства, каждый спекулянт все же ограничивался своей специальной областью. Напротив, руководящим принципом Credit Mobilier, носителя нынешней спекулятивной мании, является спекуляция не по одной определенной линии, а всеобщая спекуляция и распространение мошенничества на все отрасли хозяйства в такой же степени, в какой оно этим Обществом централизуется. Помимо этого существует еще одно различие в происхождении и росте теперешней спекулятивной мании, а именно то, что она началась не в Англии, а во Франции. Нынешняя порода французских спекулянтов находится в таком же отношении к английским спекулянтам, действовавшим в упомянутые выше периоды, в каком французские деисты XVIII века находились к английским деистам XVII века. Одни доставили материал, а другие; выработали обобщающую форму, которая позволила деизму распространиться в XVIII веке по всему цивилизованному миру. Англичане склонны поздравлять себя с тем, что очаг спекуляции переместился с их свободного и трезвого острова на сумбурный, угнетаемый деспотами континент. Они забывают, однако, с какой сильной тревогой они следят за ежемесячными отчетами Французского банка, которые влияют на золотой запас в святая святых Английского банка. Они забывают, что именно английский капитал в значительной степени снабжает главные артерии европейских Credits Mobiliers божественным эликсиром. Они забывают, что чрезмерное расширение торговли и перепроизводство в Англии, которые они называют «здоровыми» и превозносят теперь, указывая на достигнутую цифру экспорта примерно в 110000000 ф. ст., есть прямое порождение «нездоровой» спекуляции на континенте, которую они сейчас обличают, точно так же, как их либеральная политика 1854 и 1856 гг. есть порождение coup d'etat Бонапарта. Однако нельзя отрицать, что англичане неповинны в производстве той любопытной смеси из императорского социализма, сен-симонистской биржевой спекуляции и философского жульничества, которая составляет то, что называется Credit Mobilier. В полную противоположность этой континентальной утонченности, английская спекуляция вернулась к своим самым грубым и самым примитивным формам обмана, явного, неприкрашенного и ничем не смягченного. Обман составлял тайну Пола, Страэна и Бейтса, Типперэри-банка блаженной памяти Садлера, великих операций Кола, Дейвидсона и Гордона в лондонском Сити; и не что иное, как обман лежит в основе печальной, но простой повести о лондонском Королевском британском банке.

Со стороны клики директоров не требуется особой утонченности, чтобы проедать капитал компании, утешая ее акционеров крупными дивидендами и соблазняя вкладчиков и новых акционеров мошенническими отчетами. Все, что нужно для этого, — это знание английских законов. Дело Королевского британского банка вызвало сенсацию не столько из-за размеров капитала, сколько из-за числа вовлеченной в него мелкой публики как акционеров, так и вкладчиков. Разделение труда в этом предприятии казалось чрезвычайно простым. Существовали две группы директоров: одни довольствовались тем, что клали в карман свои 10000 долларов жалованья в год за то, что ничего не знали о делах банка и хранили незапятнанной свою совесть, другие же действительно настойчиво стремились управлять банком, но только для того, чтобы быть его главными клиентами или, точнее, расхитителями. Так как в отношении ссуд эта вторая группа директоров зависит от управляющего банком, то она сразу же начинает с того, что предоставляет последнему возможность получать ссуды самому. Кроме управляющего, они должны посвятить в свою тайну также ревизора и юрисконсульта компании, которые поэтому получают взятки в виде ссуд. В дополнение к ссудам, выданным банком им самим и на имя их родственников, директора и управляющий прикарманивают также ссуды на имя многочисленных подставных лиц. В настоящее время весь оплаченный капитал составляет 150000 ф. ст., из которых 121840 ф. ст. были прямо или косвенно присвоены директорами. Учредитель компании г-н Мак-Грегор, член парламента от Глазго, известный автор работ по статистике[60], задолжал компании 7362 фунта стерлингов; другой директор, г-н Хамфри Браун, член парламента от Тьюксбери, который использовал банк для покрытия своих расходов в связи с выборами, был одно время должен банку 70000 ф. ст. и, по всей вероятности, все еще остается должен ему сумму в размере 50000 фунтов стерлингов. Управляющий г-н Камерон набрал ссуд на 30000 фунтов стерлингов.

С самого начала своей деятельности банк ежегодно терял 50000 фунтов стерлингов; однако директора из года в год поздравляли акционеров с цветущим состоянием предприятия. Дивиденды в 6 % выплачивались каждый квартал, хотя, по заявлению официального бухгалтера-эксперта г-на Колмена, акционеры вовсе не должны были бы получать никаких дивидендов. Всего лишь прошлым летом акционерам был представлен фальшивый финансовый отчет на сумму свыше 370000 ф. ст., в котором ссуды, выданные Мак-Грегору, Хамфри Брауну, Камерону и К°, фигурировали под неопределенной рубрикой легко реализуемых ценных бумаг. Когда банк был уже совершенно неплатежеспособен, были выпущены новые акции, сопровождавшиеся полными оптимизма отчетами об успешности его операций и вотумом доверия директорам. Этот выпуск новых акций рассматривался отнюдь не как последнее отчаянное средство вывести банк из тяжелого положения, а просто как новый источник для директорских плутней. Хотя одна из статей устава этого банка запрещала ему торговлю своими собственными акциями, однако существовала, по-видимому, постоянная практика навязывать банку в виде обеспечении его же собственные акции, как только они обесценивались в руках директоров. О том, как «честная часть» директоров была якобы обманута, один из них, г-н Оуэн, на собрании акционеров рассказывал следующее:

«Когда все приготовления к открытию данного учреждения были сделаны, г-н Камерон был назначен нашим управляющим, и мы скоро убедились, какое это зло иметь управляющим человека, который никогда раньше не был связан ни с одним банком в Лондоне. Ввиду этого обстоятельства возникло множество затруднений. Я расскажу, что произошло два с лишним года тому назад, когда я покинул банк. Даже накануне своего ухода я все еще не знал о существовании хотя бы одного-единственного акционера, который был бы должен банку сумму в 10000 ф. ст. по учетным или ссудным операциям. Одно время до меня доходили слухи о каких-то жалобах на то, что кто-то из них задолжал крупную сумму по учтенным векселям, и я спросил об этом одного из бухгалтеров. Но мне ответили, что, после того как я закрываю за собой дверь служебного кабинета, дела банка перестают меня касаться. Г-н Камерон говорил, что никто из директоров не должен представлять свои собственные векселя для учета в правление. Он заявил, что такие векселя следует отсылать управляющему, ибо если их будут представлять в правление, то никогда солидные коммерческие люди не станут вести с нами банковских дел. В этом неведении я и оставался до тех пор, пока однажды г-н Камерон не заболел так тяжело, что опасались за его жизнь. Пользуясь его болезнью, председатель и некоторые другие директора навели кое-какие справки, обнаружившие, что г-н Камерон имел книгу под особым ключом, которую мы никогда раньше не видали. Когда председатель открыл эту книгу, мы все были чрезвычайно поражены».

Надо отдать должное г-ну Камерону, что он не стал дожидаться последствий этих открытий и с большим проворством и предусмотрительностью покинул Англию.

Одной из самых необычайных и характерных сделок Королевского британского банка была его связь с железоделательными заводами в Уэльсе. В то самое время, когда оплаченный капитал компании составлял всего 50000 ф. ст., ссуды, выданные только этим железоделательным заводам, достигали суммы от 70000 до 80000 фунтов стерлингов. Когда компания впервые вступила во владение этим железоделательным предприятием, оно находилось в непригодном для эксплуатации состоянии. Когда же его поставили на ноги, вложив в него что-то около 50000 ф. ст., предприятие оказалось в руках некоего г-на Кларка, который, попользовавшись им «в течение некоторого времени», сплавил его обратно банку, «выразив убеждение, что он отказывается от крупного состояния»; на деле же он оставил банку дополнительную задолженность по «предприятию» в 20000 фунтов стерлингов. Таким образом, это предприятие то уходило из рук банка, когда вырисовывалась перспектива получения с него прибыли, то возвращалось к нему обратно, когда требовалось получение новых ссуд. Эту игру директора пытались продолжать даже в последний момент своих признаний, все еще доказывая рентабельность заводов, которые, по их словам, могли будто бы приносить 16000 ф. ст. в год, и забывая, что они обходились акционерам по 17742 ф. ст. каждый год существования компании. В настоящее время предстоит ликвидация компании по решению канцлерского суда[61]. Однако прежде чем это произойдет, все авантюры Королевского британского банка поглотит потоп всеобщего европейского кризиса.

Написано К. Марксом около 26 сентября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4828, 9 октября 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ДЕНЕЖНЫЙ КРИЗИС В ЕВРОПЕ

Лондон, 3 октября 1856 г.

Всеобщий торговый кризис, возникший в Европе приблизительно осенью 1847 г. и длившийся до весны 1848 г., открылся паникой на лондонском денежном рынке, которая началась в последних числах апреля и достигла своей высшей точки 4 мая 1847 года. В течение этих дней все денежные сделки полностью приостановились; но начиная с 4 мая напряжение стало ослабевать, так что купцы и журналисты поздравляли друг друга с тем, что паника имела чисто случайный и преходящий характер. А каких-нибудь несколько месяцев спустя разразился торговый и промышленный кризис, по отношению к которому денежная паника была только симптомом и предвестником.

В настоящее время на европейских денежных рынках наблюдается волнение, аналогичное панике 1847 года. Однако аналогия здесь не полная. Вместо того чтобы, как в 1847 г., двигаться с запада на восток, из Лондона через Париж в Берлин и Вену, нынешняя паника движется с востока на запад. Начавшись в Германии, она оттуда распространилась на Париж и, наконец, достигла Лондона. Тогда медленный ход развития придавал панике местный характер; теперь же быстрота распространения сразу обнаруживает ее всеобщий характер. Тогда она длилась неделю или около того, теперь она продолжается уже три недели. Тогда лишь немногие подозревали в ней предвестника всеобщего кризиса; теперь никто в этом не сомневается, за исключением тех англичан, которые воображают, что делают историю, читая газету «Times». В то время даже самые дальновидные политики опасались лишь повторения кризисов 1825 и 1836 гг., сейчас они уверены в том, что имеют перед собой новое, дополненное издание не только кризиса 1847 г., но и революций 1848 года.

Тревога высших классов в Европе так же сильна, как и их разочарование. С середины 1849 г. они были всецело господами положения, и только война [Крымская война. Ред.] была единственным облаком на их социальном горизонте. Теперь, когда война окончилась или считается оконченной, они повсюду сталкиваются с тем же самым, с чем англичане столкнулись после сражения при Ватерлоо и заключения мира в 1815 г., когда вместо военных bulletins [сводок. Ред.] стали появляться сообщения о бедственном положении в сельском хозяйстве и промышленности. С целью спасти свою собственность они сделали тогда все, что могли, для разгрома масс и подавления революции. Теперь же они убеждаются, что сами были орудием революции в отношениях собственности, и притом революции более значительной, чем та, которую имели в виду революционеры 1848 года. Они стоят перед лицом всеобщего банкротства, которое, как им известно, должно совпасть с днем платежа в великом центре ссудного капитала в Париже. Как англичане, к своему удивлению, обнаружили после 1815 г., когда Каслри, «человек непреклонного долга», перерезал себе горло, что он был сумасшедший, так биржевые спекулянты в Европе уже начинают спрашивать сами себя, еще до того как полетела голова Бонапарта, был ли Бонапарт вообще когда-нибудь в здравом уме. Они знают, что все рынки переполнены импортными товарами; что все слои имущих классов, даже те, которые никогда прежде не заражались этой болезнью, теперь вовлечены в водоворот спекулятивного ажиотажа; что этого водоворота не миновала ни одна европейская страна и что правительства до конца исчерпали возможности своих налогоплательщиков. В 1848 г. события, непосредственно вызвавшие революцию, носили чисто политический характер, а именно: банкеты в пользу реформы во Франции, война Зондербунда в Швейцарии, дебаты в Соединенном ландтаге в Берлине, испанские браки, споры из-за Шлезвиг-Гольштейна[62] и т. д., и когда солдаты революции — рабочие Парижа — провозгласили революцию 1848 г. социальной революцией, то для ее генералов это явилось такой же неожиданностью, как и для всего остального мира. Теперь же, напротив, еще до того как провозглашается политическая революция, все подразумевают революцию социальную и притом такую революцию, которая вызвана не подпольными заговорами тайных обществ среди рабочих, а открыто совершающимися махинациями разных Credits Mobiliers, принадлежащих самим правящим классам. Таким образом, к тревоге высших классов Европы присоединяется еще горечь сознания того, что самые их победы над революцией содействовали лишь созданию в 1857 г, материальных условий для осуществления тенденций 1848 года, существовавших лишь в идеале. Весь период от середины 1849 г. до настоящего времени представляется, таким образом, просто передышкой, дарованной историей старому европейскому обществу, чтобы оно могло в последний раз проявить в концентрированном виде все свои тенденции. В политике — поклонение сабле; в нравственности — всеобщая продажность и лицемерный возврат к разоблаченным уже суевериям; в политической экономии — мания обогащения без затраты труда на производство, — таковы тенденции, проявленные этим обществом в период его контрреволюционных оргий 1849–1856 годов.

С другой стороны, если мы сопоставим эффект этой кратковременной денежной паники с эффектом мадзиниевских и прочих прокламаций, то вся история иллюзий присяжных революционеров, начиная с 1849 г., сразу лишается своей таинственности. Они понятия не имеют об экономической жизни народов, они понятия не имеют о действительных условиях исторического развития, и, когда вспыхнет новая революция, они с большим правом, чем Пилат, смогут умыть руки и заявить, что они неповинны в кровопролитии.

Мы сказали, что нынешняя денежная паника в Европе возникла прежде всего в Германии. Газеты Бонапарта ухватились за это обстоятельство для того, чтобы снять с его режима подозрение в малейшей причастности к созданию этой паники.

«Правительство», — пишет парижская газета «Conslitutionnel»[63], — «пыталось даже после заключения мира сдержать дух предпринимательства, отсрочив предоставление нескольких новых концессий и запретив осуществление новых проектов с помощью биржи, К несчастью, оно больше ничего не могло сделать, оно не могло предотвратить все излишества. Но откуда эти излишества проистекают? Если часть их и возникла на французском рынке, то, конечно, лишь меньшая часть. Наши железнодорожные компании из духа соперничества, быть может, слишком поспешили с выпуском бон, выручка от которых предназначалась на расширение железнодорожной сети. Но это не вызвало бы затруднений, если бы не множество предприятий, внезапно возникших за границей. В особенности Германия, не принимавшая участия в войне, опрометчиво устремилась во всякого рода предприятия. Не имея достаточных собственных ресурсов, она обратилась к нашим, и так как официальный рынок был для нее закрыт, то наши спекулянты открыли ей доступ на черную биржу. Таким образом Франция сделалась центром космополитических спекуляций, которые могут обогатить чужие страны за счет ее национальных интересов. В результате сократилось предложение капитала на нашем денежном рынке, а наши ценные бумаги, находя меньше покупателей, подверглись обесценению, которое, при наличии стольких элементов богатства и процветания, вызывает недоумение публики».

Показав этот образчик императорско-официальной белиберды о причинах европейской паники, мы не можем не привести также пример того сорта оппозиции, который допускается при Бонапарте.

«Можно отрицать наличие кризиса», — заявляет газета «Assemblee Nationale»[64], — «однако нельзя не признать, что процветание несколько пошло на убыль, если принять в соображение недавнее сокращение доходов наших железных дорог, банковских ссуд под коммерческие векселя и сокращение вывозных пошлин за первые семь месяцев текущего года на двадцать пять миллионов франков».

Итак, в Германии все активные элементы буржуазии со времени контрреволюции 1849 г. посвятили свою энергию торгово-промышленной деятельности, подобно тому как мыслящая часть нации покинула философию ради естественных наук. Оставаясь в войне нейтральными, немцы накопили за время войны столько же капитала, сколько их соседи, французы, потеряли на войне. Обнаружив такое положение вещей у немцев, их быстро развивающуюся промышленность и накопление капитала, французский Credit Mobilier снизошел до признания немцев подходящим объектом для своих операций, ибо пассивный союз Бонапарта с Австрией уже привлек внимание этого Общества к неисследованным областям Австрии, Венгрии и Италии. Однако, показав пример и положив начало спекуляции в Германии, Credit Mobilier был сам изумлен обильной жатвой спекулятивных и кредитных учреждений, импульс к возникновению которых был дан самим же Credit Mobilier. В 1855–1856 гг. немцы получили вполне готовые мошеннические уставы французских Credits Mobiliers, подобно тому как в 1831 г. они получили из Франции готовые политические конституции[65]. Француз семнадцатого столетия изумился бы, увидев двор Людовика XIV, воспроизведенный в стократном размере по ту сторону Рейна; французы последнего десятилетия были не менее изумлены, увидев в Германии шестьдесят два национальных собрания, между тем как они сами с таким трудом произвели на свет всего лишь одно. В конце концов Германия вовсе не представляет собой страну децентрализации; все дело только в том, что централизация является в ней децентрализованной, так что вместо одного центра их существует множество. Поэтому такая страна оказалась вполне пригодной к тому, чтобы в самое короткое время и во всех направлениях начать разного рода махинации, которым научил ее Credit Mobilier, подобно тому как парижские моды распространяются в Германии быстрее, чем во Франции. Такова непосредственная причина того, что паника прежде всего возникла и шире всего распространилась в Германии. В одной из последующих статей мы дадим как историю самой паники, так и рассмотрение ее непосредственных причин.

Написано К. Марксом 3 октября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4833, 15 октября 1856 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПРИЧИНЫ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ДЕНЕЖНОГО КРИЗИСА В ЕВРОПЕ

Денежный кризис в Германии, начавшийся около середины сентября текущего года, достиг кульминационного пункта 26-го того же месяца, после чего он стал постепенно ослабевать, подобно денежной панике 1847 г. в Англии, которая впервые проявилась в конце апреля и постепенно утихла после 4 мая, дня своего наивысшего подъема. В то время несколько ведущих банкирских домов в Лондоне, ради создания некоторой передышки в момент паники, пошли на жертвы, что и положило начало катастрофе, постигшей их несколько месяцев спустя. Подобные же результаты вскоре дадут себя знать и в Германии, поскольку основной причиной паники там был не недостаток в средствах обращения, а диспропорция между свободным капиталом и обширными размерами имевшихся тогда промышленных, торговых и спекулятивных предприятий. Средством, с помощью которого паника была временно преодолена, явилось повышение учетной ставки различными правительственными, акционерными и частными банками; некоторые из них повысили свою учетную ставку до 6 %, некоторые даже до 9 %. В результате этого повышения учетной ставки отлив золота был приостановлен, ввоз иностранной продукции был парализован, иностранный капитал был привлечен приманкой высокого процента, непогашенные долги были востребованы, французский Credit Mobilier, который месяцем раньше уплатил взносы по своим германским железнодорожным обязательствам дружескими векселями, теперь был принужден платить наличными, и Франции в то время вообще пришлось оплатить звонкой монетой свой баланс по ввозу зерна и продуктов. Таким образом, денежная паника в Германии рикошетом отразилась на Франции, где она сразу приняла более угрожающую форму. Французский банк, следуя примеру германских банков, повысил свою учетную ставку до 6 % — повышение, которое уже 30 сентября заставило его обратиться к Английскому банку с просьбой о займе на сумму свыше одного миллиона фунтов стерлингов. Вследствие этого 1 октября Английский банк повысил свою учетную ставку до 5 %, даже не дождавшись обычного, происходящего по четвергам совещания директоров — мера, не имевшая прецедента со времени денежной паники 1847 года. Несмотря на это повышение процента, золото продолжало уплывать из подвалов Треднидл-стрит[66] по 40000 ф. ст. ежедневно, а Французскому банку каждый день приходилось расставаться приблизительно с 6000000 фр. звонкой монеты, в то время как монетный двор выпускал ежедневно только 3000000 фр., из которых лишь около 120000 фр. были в серебряной монете. Чтобы нейтрализовать пагубное влияние Французского банка на золотой запас Английского банка, последний, приблизительно неделей позже, снова повысил свою учетную ставку до 6 % по векселям сроком на 60 дней и до 7 % по векселям с более продолжительным сроком. В ответ на эту любезность Французский банк издал 6 октября новый указ, в силу которого он отказывался учитывать какие бы то ни было векселя сроком более чем на 60 дней, и объявил, что он не будет выдавать ссуд более чем в размере 40 % под ценные бумаги и более чем в размере 20 % под железнодорожные акции, и то сроком всего лишь на один месяц. Несмотря, однако, на все эти меры, Английский банк оказался столь же неспособным приостановить отлив золота во Францию, как Французский банк был не в состоянии ослабить панику в Париже или сократить утечку звонкой монеты в другие части европейского континента. Сила паники во Франции засвидетельствована падением курса акций Credit Mobilier с 1680 фр. (котировка 29 сентября) до 1465 фр. (6 октября), то есть падением на 215 фр. в течение восьми дней, причем, вплоть до 9 октября, несмотря на величайшие усилия, не удалось поднять их курс более чем на 15 франков. Нет нужды говорить, что государственные процентные бумаги соответственно тоже упали в цене. Едва ли существует что-либо более смешное, чем горестные жалобы французов по поводу бегства их капиталов в Германию, после высокопарных уверений, которые мы слышали от г-на Исаака Перейры, великого учредителя Credit Mobilier, будто французский капитал наделен особым космополитическим свойством. Среди всей этой сумятицы великий чародей Франции, Наполеон III, изготовил свое всеисцеляющее средство. Он запретил печати говорить о финансовом кризисе; через своих жандармов он намекнул менялам, что было бы целесообразно удалить с их витрин объявления о покупке серебра с премией; и, наконец, в своей газете «Moniteur» от 7 октября он поместил доклад, адресованный самому себе от имени своего собственного министра финансов, в котором утверждалось, что все обстоит прекрасно и что лишь публика дает неправильную оценку событиям. К несчастью, два дня спустя на сцене внезапно появляется главный директор Французского банка со следующими данными в своем месячном отчете:

Другими словами, за один месяц кассовая наличность уменьшилась на 69332545 фр., учет векселей возрос на 72441210 фр., между тем как премия, выплаченная на покупку золота и серебра, превышает сентябрьские цифры на 632281 франк. К несчастью также, факт, что тезаврирование драгоценных металлов в настоящее время достигает у французов небывалых размеров и что слухи о возможном прекращении Банком выплаты звонкой монетой с каждым днем распространяются все сильнее. Вмешательство Наполеона в дела денежного рынка оказалось примерно столь же эффективным, как его воздействие на воды Луары в затопленных наводнением округах[67].

Нынешний кризис в Европе осложняется еще и тем, что отлив драгоценных металлов — обычный предвестник торговых потрясений — переплетается с обесценением золота по сравнению с серебром. Независимо от тех или иных торговых и промышленных факторов, это обесценение не могло не побудить те страны, где существует биметаллизм и где золото и серебро должны приниматься при платежах в установленных законом, но опровергаемых экономическими фактами пропорциях, вывозить свое серебро на те рынки, где существует золотой стандарт и где официальная цена серебра не отклоняется от его рыночной цены. Поскольку таково соответственно положение во Франции и в Англии, серебро, естественно, должно отливать из Франции в Англию, а золото — из Англии во Францию, пока серебряные деньги в последней не будут заменены золотыми. С одной стороны, ясно, что такая замена обычного средства обращения должна сопровождаться временными затруднениями, но с этими затруднениями можно бороться, либо введя золотой стандарт и изъяв из обращения серебро, как это было сделано, либо демонетизировав золото и установив в качестве единственного стандарта серебро, как это было сделано в 1851 г. в Голландии и совсем недавно в Бельгии. С другой стороны, очевидно, что если бы не действие других факторов, помимо обесценения золота по сравнению с серебром, то общий отлив серебра из всей Европы и Америки нейтрализовал и парализовал бы сам себя, ибо внезапное освобождение и изъятие из обращения такой массы серебра при отсутствии особого резервуара, в который оно поступало бы, должно было понизить его цену сравнительно с золотом, так как рыночная цена любого товара временно определяется соотношением между спросом и предложением и только в среднем на протяжении нескольких лет — издержками производства. Демонетизация золота в голландских и бельгийских банках могла оказать лишь очень незначительное влияние на стоимость серебра, так как оно было главным средством обмена в этих странах, и потому эта перемена носила скорее юридический, чем экономический характер. Впрочем, можно допустить, что эти перемены открыли небольшой рынок для предложения серебра и таким образом до некоторой степени облегчили затруднение.

Правда, в течение последних четырех или пяти месяцев возросло количество звонкой монеты в Австрийском национальном банке с 20000000 до 43000000 долларов; все это количество хранится в подвалах банка, так как Австрия еще не возобновила платежи звонкой монетой. Главная часть этого прироста в 23000000 долларов была получена из Парижа и Германии за железные дороги, купленные Credit Mobilier. Это, несомненно, одна из причин, объясняющих недавний отлив серебра, однако было бы ошибочно в сколько-нибудь значительной степени приписывать этому обстоятельству происходящие за последнее время явления на денежном рынке. Не надо забывать, что с 1848 по 1855 г. на денежные рынки мира было выброшено 105 млн. ф. ст. золота, добытого в Калифорнии и Австралии, не считая добычи золота в России и других давно функционирующих источниках. Наиболее оптимистически настроенные фритредеры предполагают, что из этих ста пяти миллионов для современного роста торговли потребовалось пятьдесят два миллиона в качестве валюты, банковских резервов, золотых слитков для выравнивания платежных балансов и взаимных расчетов в торговле между различными странами, либо же для изготовления предметов роскоши. Что касается остальных пятидесяти трех миллионов, то они, как предполагают фритредеры, — и мы думаем, что с некоторым преуменьшением. действительной цифры, — лишь заместили такое же количество серебра, раньше находившегося в употреблении в Америке и Франции — десять миллионов в Америке и сорок три миллиона во Франции. Каким образом произошло это замещение, можно видеть из официальных таможенных отчетов о движении золота и серебра во Франции в течение 1855 года:

Таким образом, никто не может утверждать, что высвобождение столь крупной суммы серебра (пятьдесят три миллиона фунтов стерлингов) объясняется изменениями в денежном обращении Франции и Америки, или накоплением сокровищ в Австрийском банке, или тем и другим, вместе взятым. Совершенно справедливо указывали, что поскольку серебру, в отличие от золота, не угрожало обесценение, итальянские и левантийские купцы оказывали ему явное предпочтение перед другой монетой, что арабы приобретали и накопляли большие суммы серебра и что, наконец, французские хлеботорговцы для оплаты своих закупок на Черном и Азовском морях предпочитали вывозить из Франции серебро, где оно сохраняет свое прежнее отношение к золоту, а не золото, отношение которого к серебру на юге России изменилось. Учитывая все эти причины отлива серебра, мы не можем, однако, определить обусловленную ими сумму более чем в пятнадцать или шестнадцать миллионов фунтов стерлингов. В качестве еще одной частной причины этого отлива экономисты в английской печати совершенно нелепо выдвигают утечку серебра в связи с Восточной войной, хотя они уже включили этот отлив в общую сумму пятидесяти двух миллионов фунтов золота, понадобившихся ввиду возросших нужд современной торговли. Они, разумеется, не могут возложить на серебро те же функции, которые выполняло золото. В таком случае наряду со всеми этими частными факторами действует какой-то более крупный фактор, которым объясняется отлив серебра; этот фактор— торговля с Китаем и Индией — составлял, что довольно любопытно, главную черту также и великого кризиса 1847 года. К этому вопросу мы еще вернемся, поскольку важно изучить экономические предвестники нависшего над Европой кризиса.

Наши читатели поймут, во всяком случае, что какова бы ни была временная причина денежной паники и отлива драгоценных металлов, который представляется ее непосредственным поводом, все элементы торгового и промышленного кризиса были уже налицо в Европе. Во Франции они еще были усугублены плохим сбором шелковых коконов, недостаточным сбором винограда, большим ввозом зерна в связи с частичным неурожаем 1855 г., наводнениями 1856 г. и, наконец, жилищной нуждой, создавшейся в Париже из-за экономических махинаций г-на Бонапарта. Что касается нас, то нам кажется, что достаточно лишь внимательно ознакомиться с финансовым манифестом г-на Маня, опубликованным нами в субботу, чтобы согласиться с предположением, что, несмотря на собирающийся теперь второй Парижский конгресс и несмотря на неаполитанский вопрос[68], третий Наполеон с полным основанием сможет поздравить себя, если 1857 год не принесет Франции худшие предзнаменования, чем те, которые десять лет тому назад сопровождали 1847 год.

Написано К. Марксом около 14 октября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4843, 27 октября 1856 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ДЕНЕЖНЫЙ КРИЗИС В ЕВРОПЕ. — ИЗ ИСТОРИИ ДЕНЕЖНОГО ОБРАЩЕНИЯ

Из последнего отчета Французского банка мы уже видели, что его металлический запас уменьшился до весьма незначительной суммы примерно в тридцать миллионов долларов, причем за один только предыдущий месяц он сократился на 25 %. Если бы такая утечка продолжалась и дальше, то к концу года запасы Банка иссякли бы и платежи наличными прекратились бы. Для предотвращения этой чрезвычайной опасности были осуществлены два мероприятия. С одной стороны, полиция должна была препятствовать плавке серебра на экспорт, а с другой, Французский банк решил удвоить свой металлический запас, заключив ценою огромной жертвы контракт с господами Ротшильдами о предоставлении ему шести миллионов фунтов стерлингов. Иными словами, чтобы восполнить свой недостаток золота, Банк еще больше увеличивает разницу между ценой, по которой он покупает золото, и ценой, по которой он его продает. В счет этого контракта из Английского банка 11 октября было взято 50000 ф. ст., 13 октября — 40000 ф. ст., а прибывший сюда вчера пароход «Азия» принес сообщение о дальнейшем изъятии в сумме свыше полумиллиона. В связи с этим в Лондоне широко распространилось опасение, что Английский банк, стремясь уберечь свои собственные фонды от утечки во Францию, снова закрутит гайку, повысив свою учетную ставку. В порядке подготовки к этому Английский банк уже перестал выдавать ссуды под какие бы то ни было государственные ценные бумаги, кроме казначейских векселей.

Однако все золото, какое Французскому банку удастся перетянуть в свои сундуки, будет утекать из них так же быстро, как оно притекает — частично для уплаты иностранных долгов, для покрытия дефицита торгового баланса, частично на внутренние нужды страны, занимая место исчезающего из обращения серебра, тезаврирование которого, естественно, ускоряется по мере обострения кризиса; и наконец, на нужды огромных промышленных предприятий, созданных за последние три — четыре года. Например, крупные железнодорожные компании, рассчитывавшие для продолжения своих работ и выплаты своих дивидендов и премий на выпуск новых займов, о которых теперь не может быть и речи, предпринимают самые отчаянные попытки заполнить пустоту, образовавшуюся в их кассах. Так, Западной французской железной дороге требуется шестьдесят миллионов франков, Восточной — двадцать четыре, Северной — тридцать, Средиземноморской — двадцать, Орлеанской — сорок и т. д. Подсчитано, что общая сумма, нужная всем железнодорожным компаниям, достигает трехсот миллионов. Бонапарт, льстивший себя надеждой, что с помощью биржевой спекуляции он заставил забыть о политике, теперь горит желанием отвлечь внимание от денежного рынка всевозможными политическими вопросами: неаполитанским, дунайским, бессарабским, вопросом о новом Парижском конгрессе[69], — но все напрасно. Не только Франция, но и вся Европа твердо убеждены в том, что судьба того, что именуется династией Бонапартов, так же как и нынешнее положение европейского общества, зависят от исхода торгового кризиса, начало которого, по-видимому, наблюдается сейчас в Париже.

Как мы уже указывали, первым поводом для вспышки кризиса послужило внезапное повышение цены на серебро по сравнению с золотом. Это повышение, если не принимать во внимание громадную добычу золота в Калифорнии и Австралии, можно объяснить только все увеличивающейся утечкой серебра из западных стран в Азию, и особенно в Индию и Китай. С начала XVII века Азия, в особенности Китай и Индия, всегда оказывала серьезное влияние на рынки золота и серебра в Европе и Америке. Поскольку серебро служит единственным средством обмена в этих восточных странах, то благодаря торговле с Востоком сокровища, которыми испанская Америка наводняла Европу, частично утекали с европейского континента, и импорт серебра из Америки в Европу балансировался таким образом его экспортом из Европы в Азию. Правда, одновременно с этим шел экспорт золота из Азии в Европу; по, если не принимать во внимание золото, добытое между 1840 и 1850 гг. на Урале, то экспорт этот был так незначителен, что не мог дать каких-либо ощутимых результатов.

Обращение серебра между Азией и Западом имело, конечно, свои чередующиеся периоды прилива и отлива, зависевшие от колебаний торгового баланса. В целом, однако, в истории этого всемирного движения можно наметить в общих чертах три эпохи: первую, которая начинается с XVII века и кончается около 1830 года; вторую — с 1831 по 1848 год; и последнюю — с 1849 г. до настоящего времени. В течение первой эпохи экспорт серебра в Азию в общем увеличивался; во вторую эпоху его поток начал ослабевать, пока, наконец, не установилось обратное течение, и Азия впервые вернула Европе часть сокровищ, которые она поглощала в течение почти двух с половиной столетий. В третью эпоху, все еще находящуюся в стадии развития по восходящей линии, положение снова изменилось, и сейчас поглощение серебра Азией происходит в небывалых до сих пор размерах.

В более ранние времена, после открытия серебра в Америке и даже после основания португальской колонии в Индии, экспорт серебра из Европы в Азию был едва заметным. Более значительное количество этого металла понадобилось в начале XVII столетия, когда голландцы, а позднее англичане расширили свою торговлю с Восточной Азией. Но потребность в нем особенно возросла с тех пор, как начался быстрый рост потребления чая в Англии в течение XVIII столетия, поскольку за китайский чай англичанам приходилось платить почти исключительно серебром. К концу XVIII века отлив серебра из Европы в Восточную Азию уже принял настолько большие размеры, что поглощал значительную часть серебра, ввозимого из Америки. Уже в этот период начался также экспорт серебра непосредственно из Америки в Азию, хотя в общем он ограничивался тем количеством, которое доставлялось на Филиппинские острова мексиканскими флотилиями из Акапулько. Это поглощение серебра Азией стало более чувствительно в Европе в первые тридцать лет XIX столетия, так как в связи с революциями, вспыхнувшими в испанских колониях[70], вывоз серебра из Америки, превышавший в 1800 г. сорок миллионов долларов, в 1829 г. не достиг и двадцати миллионов. С другой стороны, количество серебра, вывозимого в Азию из Соединенных Штатов, за период с 1796 по 1825 г. возросло вчетверо, а после 1809 г. стали, хоть и в меньшем масштабе, экспортировать серебро непосредственно в Восточную Азию не только Мексика, но также Бразилия, Чили и Перу. С 1811 по 1822 г. превышение экспорта серебра из Европы в Индию и Китай над импортом золота из этих стран составило более чем тридцать миллионов фунтов стерлингов.

Большие изменения произошли в эпоху, начавшуюся с 1831 года. Ост-Индская компания была вынуждена не только отказаться от своей монополии на торговлю между Европой и ее восточными владениями, но и была полностью, если не считать ее индо-китайских монополий, упразднена как коммерческое предприятие[71]. Поскольку ост-индская торговля оказалась, таким образом, предоставлена частной инициативе, экспорт британских промышленных изделий в Индию стал намного превышать импорт индийского сырья в Великобританию. Торговый баланс, таким образом, все более и более определенно изменялся в пользу Европы, и вследствие этого экспорт серебра в Азию стал быстро падать. Всякое препятствие, которое британская торговля встречала на других рынках земного шара, стало теперь компенсироваться ее новой экспансией в Азии. Если потрясения в торговле в 1825 г. уже привели к росту британского экспорта в Индию, а англо-американский кризис 1836 г. дал ему еще более мощный толчок, то характерные черты британского кризиса в 1847 г. были даже обусловлены чрезмерным экспортом в Индию и другие части Азии.

Экспорт в Азию, едва составлявший в 1697 г. одну пятьдесят вторую часть всего британского экспорта, в 1822 г. уже достиг почти одной четырнадцатой его части, в 1830 г. около одной девятой, а в 1842 г. — больше одной пятой. До тех пор, пока этот экономический процесс затрагивал только Индию и западную часть Азии, отлив серебра из Европы в Азию ослабевал, но не прекращался, а тем более не сменялся притоком из Азии в Европу. Такой крутой поворот в металлическом денежном обращении произошел лишь тогда, когда английская филантропия навязала Китаю регулярную торговлю опиумом, орудийным огнем смела китайскую стену и силой открыла врата Небесной империи для общения с нечестивым миром. Таким образом, в то время как китайское серебро утекало на индийскую границу Китая, Англия и Америка наводняли своими промышленными изделиями его Тихоокеанское побережье. Этим и объясняется тот факт, что в 1842 г., впервые в истории современной торговли, крупные транспорты серебра были действительно переправлены из Азии в Европу.

Однако это полное изменение в движении ценностей между Азией и Западом оказалось недолговременным. Уже в 1849 г. наступила резкая и все усиливающаяся реакция. Подобно тому как Китай дал направление первой и второй эпохе, так он дал его и третьей. Китайское восстание[72] не только приостановило торговлю опиумом с Индией, но также положило конец закупке иностранных промышленных изделий, поскольку китайцы настаивали на оплате своих товаров серебром, а сами прибегали к излюбленной мере восточных экономистов в периоды политических и социальных потрясений — к накоплению сокровищ. Превышение китайского экспорта над импортом стало весьма значительным еще и в связи с плохим в последнее время сбором шелковых коконов в Европе. Судя по отчетам г-на Робертсона, британского консула в Шанхае, экспорт китайского чая за последние десять лет увеличился на 63 %, а экспорт шелка на 218 %, в то время как импорт промышленных изделий уменьшился на 66 %. Г-н Робертсон оценивает сейчас среднее годовое количество серебра, ввезенного в Китай из всех частей света, на 5580000 ф. ст. больше, чем десять лет назад. Ниже мы приводим точные данные о китайском экспорте и импорте за период с 1849 по 1856 г., причем каждый год заканчивается 30 июня:

Импорт ф. ст.

Промышленные изделия из Англии в 1852 г 2 503 000

Промышленные изделия из Англии в 1855 г 1 000 000

Промышленные изделия из Англии в 1856 г 1 277000

Опиум и хлопок из Индии в 1853 г 3 830 000

Опиум и хлопок из Индии в 1855 г 3 306 000

Опиум и хлопок из Индии в 1856 г 3 284 000

Общая стоимость импорта за 1855 г 4 306 000

ф. ст.

Сальдо в пользу Китая в 1855 г 4 690 000

Стоимость китайского экспорта в Индию в 1855 г 1 000 000

Общее сальдо в пользу Китая по торговым балансам

со всеми странами мира (1855) 5 690 000

К этой утечке серебра из Европы в Азию, вызванной торговлей с Китаем, следует еще прибавить утечку его в Индию, обусловленную за последние годы тем, что торговый баланс стал неблагоприятным для Европы, в чем можно убедиться из следующей таблицы:

ф. ст.

Британский импорт из Индии в 1856 г 14 578 000

Вычет по переводам Ост-Индской компании 3 000 000

Итоговая сумма импорта 11 578000