Собрание сочинений, том 12

Таким образом, очевидно, что, несмотря на все старания завистливых хулителей герцога, оказалось невозможным скрыть от мира его былые подвиги. Какое удовольствие должен испытывать всякий человек, видя, что целая страна только и думает о том, как бы удержать его дома! И герцог, разумеется, огромным усилием своего благородного ума умерил свой воинственный пыл и спокойно остался в главном штабе английской армии.

Прежде чем перейти к самому блестящему периоду этой монументальной жизни, мы должны прервать наше повествование и отметить, что герцог еще в 1806 г. был полностью и всенародно оценен верноподданными своего отца. В своей «Political Register» за этот год Коббет пишет:

«Он только тем и прославился, что удирал от неприятеля и покрывал позором английское оружие; полуидиот, он был в то же время исполнен самой гнусной хитрости; он в равной мере отличался чисто женской слабостью и дьявольской жестокостью, надменностью и подлостью, мотовством и жадностью. Получив власть над армией, он губил доверенное ему дело и, пользуясь своим положением, постыдно грабил народ, который ему за большое жалованье поручено было защищать. Предварительно подкупив или запугав всех, кто, по его мнению, мог бы вывести его на чистую воду, он дал волю своим многочисленным и разнообразным порокам и сделался предметом хотя и глухой, но всеобщей ненависти».

27 января 1809 г. с предложением «назначить комиссию для расследования деятельности главнокомандующего относительно производства в чины и перемещений в армии» выступил в палате общин полковник Уордл. В своей речи, лишенной всякой деликатности, он подробно перечислил все факты, которыми мог обосновать свое предложение, назвал имена всех свидетелей, которых собирался вызвать для подтверждения представленных им фактов, и обвинил обожаемого героя нынешней палаты лордов в том, что его любовница, некая г-жа Кларк, обладает прерогативой производства во все воинские чины, что она распоряжается также и перемещениями в армии, что ее влияние распространяется на назначения в штабе армии, что она наделена правом увеличивать вооруженные силы страны, что из всех этих источников она получает известное денежное вознаграждение, что главнокомандующий не только тайный соучастник всех ее сделок, не только пользуется ее денежными средствами и тем сберегает свой собственный кошелек, но даже пытался сам, пользуясь ее методами, извлекать доходы лично для себя, помимо того, что добывала г-жа Кларк. Короче говоря, полковник Уордл утверждал, что августейший полководец не только содержит свою любовницу за счет британской армии, но и допускает, чтобы она, в свою очередь, содержала его самого. Выслушав это предложение, палата постановила произвести допрос свидетелей. Допрос продлился до 17 февраля и пункт за пунктом подтвердил нескромные поклепы полковника Уордла. Было доказано, что на самом деле главный штаб английской армии находился не на Уайт-холл[13], а в резиденции г-жи Кларк на Глостер-стрит, где у нее имелся великолепный дом, множество экипажей и целый штат из ливрейных лакеев, музыкантов, певцов, актеров, плясунов, прихлебателей, сводников и сводниц. Этот свой собственный главный военный штаб августейший полководец создал в 1803 году. Хотя такой дом невозможно было содержать и на 20000 ф. ст. в год, — а кроме него была еще загородная резиденция в Уайбридже, — свидетельскими показаниями было установлено, что из собственного кармана герцога г-жа Кларк никогда не получала больше 12000 ф. ст. в год, каковой суммы едва хватило бы на оплату жалованья прислуге и покупку ливрей. Остальные средства г-жа Кларк добывала оптовой торговлей патентами на офицерские чины, получение которых зависело теперь от женской юбки. Палате был представлен в письменном виде прейскурант г-жи Кларк. В то время как обычная плата за чин майора составляет 2600 ф. ст., г-жа Кларк продавала его за 900; чин капитана она отдавала за 700 ф. ст., вместо установленных 1500, и т. д. В Сити существовала даже особая контора по продаже чинов по тем же самым сниженным ценам, причем главные агенты этой конторы заявили, что они являлись доверенными лицами могущественной фаворитки. Всякий раз, когда она жаловалась на денежные затруднения, герцог-говорил ей, что «она обладает большими преимуществами, чем королева, и должна это использовать». Был случай, когда пылкий главнокомандующий перевел кого-то на половинный оклад в наказание за то, что тот не пожелал заключить с его любовницей бесчестный договор; в другой раз он присвоил себе сумму в 5000 фунтов стерлингов; еще как-то раз он по настоянию г-жи Кларк дал нескольким мальчикам, еще не окончившим школу, чин лейтенанта и назначил военными врачами людей, от которых так никогда и не потребовали оставить свою частную практику и явиться в свои роты. Некий полковник Френч получил от г-жи Кларк «служебное письмо», то есть бумагу, уполномочивавшую его набрать в армию 5000 солдат. В связи с этим между герцогом и его любовницей произошел нижеследующий диалог, о котором было сообщено палате:

Герцог: Г-н Френч все время пристает ко мне с этим набором. Он вечно выпрашивает что-нибудь для себя. Как он ведет себя по отношению к тебе, милочка?

Г-жа Кларк: Так себе, неважно.

Герцог: Ну, так пусть этот Френч будет поосторожнее, не то я живо разделаюсь с ним и с его набором.

Было также представлено несколько писем достославного герцога, в которых любовные излияния были перемешаны с вопросами о меркантильно-военных сделках. Одно из них, от 4 августа 1803 г., начинается так:

«Не нахожу слов, чтобы выразить моей милочке, моей душечке наслаждение, которое ее дорогое, ее прелестное письмо принесло мне, или сколь я сильно чувствую всю ту ласку, которую она высказывает мне в нем Миллионы и миллионы благодарностей за это, мой ангел».

Познакомившись с таким образчиком стиля герцога, не приходится удивляться, что ученые мужи из колледжа Сент-Джона в Оксфорде преподнесли его королевскому высочеству диплом доктора прав. Не довольствуясь торговлей военными чинами, эти любящая парочка додумалась торговать также назначениями в сан епископов и настоятелей.

Выяснились и еще кое-какие факты, не менее лестные для славного отпрыска Брауншвейгской династии, например, что некий офицер по фамилии Добер был в течение ряда лет любовником г-жи Кларк и что с ним она пыталась забыть раздражение, омерзение и отвращение, испытываемые ею в обществе герцога.

Друзья герцога, обозвав его ангела «бесчестной и наглой особой», пытались привести в оправдание своего нежного юноши, лет пятидесяти от роду и уже двадцать лет женатого, всепоглощающую силу страсти. Однако эта страсть, кстати сказать, не помешала герцогу семь месяцев спустя после его разрыва с г-жей Кларк перестать выплачивать ей ежегодное пособие, о котором они условились, а когда ее требования сделались особенно назойливыми, пригрозить ей позорным столбом и тюрьмой. Именно эта угроза и послужила непосредственной причиной разоблачений, сделанных г-жей Кларк полковнику Уордлу.

Было бы скучно останавливаться на всех заседаниях палаты общин со всеми фигурировавшими там грязными подробностями или комментировать умоляющее письмо доблестного герцога от 23 февраля (1809 г.), в котором он торжественно клянется палате общин «честью принца», что ему ничего не известно даже о том, что было доказано на основании писем, написанных его собственной рукой. Достаточно будет привести слова генерала Фергюсона в палате, что «если герцог останется на своем посту, это бросит тень на всю армию», а также добавить, что 20 марта канцлер казначейства г-н Персивал объявил об уходе герцога в отставку, после чего палата приняла предложенную лордом Олторпом резолюцию, гласящую, что «поскольку его королевское высочество герцог Йоркский отказался от командования армией, палата не считает нужным продолжать расследование» и т. д. Лорд Олторп объяснил свое предложение желанием

«занести заявление герцога об отставке в протокол заседания палаты с целью отметить, что герцог навсегда лишился доверия страны и, следовательно, не должен надеяться когда-либо вернуться снова к занимаемому им положению».

Полковника Уордла в награду за его смелые выступления против герцога засыпали изъявлениями благодарности; все. графства, города, городки и местечки Великобритании прислали ему адреса.

Одним из первых актов регентства принца Уэльского — впоследствии Георга IV — было восстановление в 1811 г. герцога Йоркского в его должности главнокомандующего; нужно сказать, что этот первый шаг весьма типичен для всего царствования этого августейшего Калибана[14], прозванного первым джентльменом Европы потому, что он был самым последним ничтожеством рода человеческого.

И вот этого-то герцога Йоркского, чей памятник был бы достойным украшением навозной кучи, маркиз Кланрикард называет «выдающимся главнокомандующим», а лорд Ленсдаун — «замечательным, всеми уважаемым человеком»; эта же самая личность увековечена «в священном памятнике», по словам графа Абердина, — словом, это и есть ангел-хранитель палаты лордов. Поистине, верующие достойны своего святого.

Написано К. Марксом около 25 апреля 1856 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «The People's Paper» № 208, 26 апреля 1856 г.

Перевод с английского

На русском языке впервые опубликовано в журнале «Пролетарская революция» № 1, 1940 г.

К. МАРКС

САРДИНИЯ[15]

Историю Савойской династии можно разделить на три периода: первый, когда она возвышается и расширяет свои владения, занимая двусмысленную позицию между гвельфами и гибеллинами, между итальянскими республиками и Германской империей; второй, когда она преуспевает, переходя то на ту, то на другую сторону в войнах между Францией и Австрией[16]; и последний, когда она старается использовать охватившую весь мир борьбу между революцией и контрреволюцией, подобно тому как она использовала в свое время антагонизм народов и династий. Во все эти три периода двусмысленность является постоянной осью, вокруг которой вращается политика этой династии, и естественно, что результаты, к которым такая политика приводит, оказываются незначительными по размерам и сомнительными по своему характеру. Мы видим, как в конце первого периода, одновременно с образованием крупных монархий в Европе, Савойская династия создает небольшую монархию. В конце второго периода Венский конгресс соблаговолил уступить ей Генуэзскую республику, в то время как Австрия проглотила Венецию и Ломбардию, а Священный союз зажал рот всем второразрядным государствам, как бы они ни назывались. Наконец, в течение третьего периода Пьемонт получает разрешение явиться на Парижский конгресс, составляет меморандум против Австрии и Неаполя[17], преподает мудрые советы папе, принимает снисходительные похвалы от Орлова, его конституционные стремления находят поощрение в coup d'etat [государственном перевороте. Ред.], а его мечты о гегемонии в Италии получают поддержку со стороны того самого Пальмерстона, который столь успешно предал Пьемонт в 1848 и 1849 годах[18].

Со стороны представителей Сардинии сущей нелепостью является мысль, будто конституционализм, агонию которого они в настоящий момент могут воочию видеть в Великобритании и банкротство которого на европейском континенте обнаружили революции 1848–1849 гг., доказав, что он одинаково бессилен как против королевских штыков, так и против народных баррикад, — будто этот самый конституционализм в настоящее время готовится не только праздновать свое restitutio in integrum [полное восстановление. Ред.] на пьемонтской сцене, но даже стать всепобеждающей силой. Подобная мысль могла возникнуть лишь у великих людей маленького государства. Для всякого беспристрастного наблюдателя является бесспорным, что если Франция — крупная монархия, то Пьемонт должен оставаться малой монархией, что если во Франции — императорский деспотизм, то существование Пьемонта в лучшем случае будет зависеть от его милости, и что если Франция станет настоящей республикой, то пьемонтская монархия исчезнет и растворится в итальянской республике. Самые условия, от которых зависит существование сардинской монархии, препятствуют осуществлению ее честолюбивых целей. Она может играть роль освободителя Италии только в эпоху, когда революция приостановлена в Европе, а контрреволюция безраздельно господствует во Франции. При таких условиях она может помышлять о том, чтобы взять на себя главенствующую роль в Италии в качестве единственного итальянского государства с прогрессивными тенденциями, с своей собственной династией и национальной армией. Но в силу этих же условий она оказывается, с одной стороны, под давлением императорской Франции, а с другой — императорской Австрии. В случае серьезных трений между этими соседними империями Сардиния неизбежно станет сателлитом одной из них и театром военных действий для обеих. В случае же установления между ними entente cordiale [сердечного согласия. Ред.] она должна будет довольствоваться жалким прозябанием, временной отсрочкой своей гибели. Опираться на революционную партию в Италии было бы для нее равносильно самоубийству, так как события 1848–1849 гг. рассеяли последние иллюзии насчет революционной миссии этой партии. Таким образом, надежды Савойской династии связаны с сохранением status quo в Европе, но status quo [существующего порядка, существующего положения. Ред.] в Европе исключает возможность расширения границ Пьемонта на Апеннинском полуострове и отводит ему скромную роль итальянской Бельгии.

Поэтому пьемонтские уполномоченные, пытавшиеся возобновить на Парижском конгрессе игру 1847 года, могли представлять собой лишь довольно плачевное зрелище. Каждый ход, который они делали на дипломатической шахматной доске, означал шах для них самих. Бурно протестуя против австрийской оккупации Центральной Италии, они принуждены были лишь осторожно касаться оккупации Рима Францией[19]; жалуясь на теократию римского первосвященника, они вынуждены были покорно терпеть ханжество и лицемерие первородного сына церкви [Наполеона III. Ред.] . Им пришлось обращаться к Кларендону, проявившему столько мягкости и снисхождения к Ирландии в 1848 г., с просьбой преподать уроки гуманности неаполитанскому королю [Фердинанду II. Ред.], а тюремщика Кайенны, Ламбессы и Бель-Иля[20] они должны были просить открыть тюрьмы Милана, Неаполя и Рима. Провозглашая себя борцами за свободу в Италии, они лакейски склонились перед ожесточенными нападками Валевского на свободу печати в Бельгии, мотивируя это своим глубоким убеждением, что

«трудно двум странам поддерживать добрые отношения друг с другом, когда в одной из них есть газеты, проповедующие крайние взгляды и нападающие на соседние правительства».

Основываясь на этой нелепой приверженности пьемонтских уполномоченных бонапартистским доктринам, Австрия немедленно обратилась к ним с решительным требованием прекратить борьбу, которую ведет против нее пьемонтская пресса, и наказать последнюю.

Делая вид, будто они противопоставляют международную политику народов международной политике государств [В «New-York Daily Tribune» от 31 мая 1856 г. вместо слова «государств» напечатано: «династий». Ред.], пьемонтские уполномоченные в то же время вновь поздравляют себя с заключением договора, восстанавливающего узы дружбы, которая в течение столетий связывала Савойскую династию и династию Романовых. Побуждаемые к тому, чтобы показать свое красноречие перед лицом уполномоченных старой Европы, они вынуждены мириться с тем, что Австрия третирует их как второстепенную державу, не способную обсуждать первостепенные вопросы. Пока они с чувством огромного удовлетворения составляют меморандум, Австрия получает разрешение выставить армию вдоль всей сардинской границы, от По до самых Апеннин, занять Парму, укрепить Пиаченцу, невзирая на Венский трактат, и развернуть свои военные силы на берегах Адриатики, от Феррары и Болоньи вплоть до Анконы. 15 апреля, через семь дней после того, как эти жалобы были представлены конгрессу, между Францией и Англией, с одной стороны, и Австрией, с другой, был подписан специальный договор, с очевидностью доказывающий, какой ущерб был нанесен Австрии меморандумом[21].

Такую позицию занимали на Парижском конгрессе достойные представители того самого Виктора-Эммануила, который после поражения своего отца в битве при Новаре и его отречения[22] на глазах у негодующей армии обнимался с Радецким, заклятым врагом Карла-Альберта. Если Пьемонт нарочито не закрывает глаза, то он должен теперь видеть, что его одурачили заключением мира так же, как ранее дурачили войной. Бонапарт готов воспользоваться им, чтобы замутить воду в Италии и выудить в этой мутной воде корону[23]. Россия готова похлопать по плечу маленькую Сардинию с намерением встревожить Австрию на юге и тем самым ослабить ее на севере. Пальмерстон, ради ему одному известных целей, готов повторить комедию 1847 года, не давая себе даже труда спеть старую песню на новый лад. Но несмотря на все это Пьемонт как был, так и остается игрушкой в руках иностранных держав. Что касается речей в английском парламенте, то г-н Брофферио заявил в сардинской палате депутатов, членом которой он состоит, что «эти речи всегда были изречениями не дельфийского, а трофонийского оракула». Он ошибся только в том, что принял эхо за прорицания[24].

Пьемонтская интермедия, если рассматривать ее самое по себе, лишена всякого интереса; она показывает только, как Савойская династия снова потерпела неудачу в своей наследственной политике лавирования и в своих повторных попытках сделать итальянский вопрос подспорьем для своих собственных династических интриг. Но имеется другой, более важный момент, который умышленно замалчивается английской и французской прессой, но на который особенно намекали сардинские уполномоченные в своем пресловутом меморандуме. Враждебная позиция Австрии, которая объясняется позицией, занятой в Париже сардинскими уполномоченными, «вынуждает Сардинию оставаться вооруженной и прибегнуть к мерам, крайне тяжелым для ее финансов, уже истощенных событиями 1848 и 1849 гг. и войной, в которой она приняла участие». Но это не все.

«Волнение в народе», — гласит сардинский меморандум[25], — «за последнее время как будто улеглось. Итальянцы, видя, что один из их национальных государей находится в союзе с великими западными державами… возымели надежду, что мир не будет заключен, пока они не будут хоть сколько-нибудь утешены в своих горестях. Эта надежда сделала их спокойными и покорными; но когда они узнают об отрицательных результатах Парижского конгресса, когда они узнают, что Австрия, несмотря на добрые услуги и дружественное посредничество Франции и Англии, воспротивилась даже простому обсуждению вопроса… тогда можно не сомневаться, что утихшее на время раздражение пробудится с большей яростью, чем когда бы то ни было. Итальянцы, убедившись, что им нечего больше ждать от дипломатии, с горячностью, свойственной южанам, снова бросятся в ряды разрушительной революционной партии, и Италия опять станет очагом заговоров и беспорядков, которые, конечно, можно будет подавить с удвоенной суровостью, но которые при малейшем волнении в Европе вновь разразятся с необычайной силой. Пробуждение во всех странах, окружающих Пьемонт, революционных страстей, способных, в силу причин, которыми они вызваны, привлечь симпатию народа, подвергнет сардинское правительство чрезвычайно серьезным опасностям».

Вот это существенно. Во время войны [Крымской войны. Ред.] богатая буржуазия Ломбардии, так сказать, затаила дыхание в тщетной надежде, что по окончании этой войны она, благодаря действиям своей дипломатии и под покровительством Савойской династии, добьется национального освобождения или гражданской свободы, избежав необходимости перейти красное море революции и не делая крестьянам и пролетариям тех уступок, требование которых, как она уже знает из опыта 1848–1849 гг., стало неотделимым от всякого народного движения. Однако на сей раз их эпикурейские надежды потерпели крушение. Единственно осязательный результат войны — по крайней мере, единственно видимый для итальянского глаза — это материальные и политические преимущества, приобретенные Австрией, а именно, новое упрочение этой ненавистной державы, достигнутое при содействии так называемого независимого итальянского государства. У конституционалистов Пьемонта снова были в руках хорошие карты, и они снова оказались в проигрыше; они снова убедились в том, что не способны играть роль вождей Италии, на которую они так громко претендовали. Их собственная армия призовет их к ответу. Буржуазия снова должна будет искать опоры в народе и отождествлять национальное освобождение с-социальным возрождением. Пьемонтский кошмар кончился, дипломатические чары рассеялись — и горячее сердце революционной Италии снова начинает биться сильнее.

Написано К. Марксом около 16 мая 1856 г.

Напечатано в «The People's Paper» № 211, 17 мая 1856 г. за подписью К. М. и в газете «New-York Daily Tribune» М4717, 31 мая 1856 г. без подписи

Печатается по тексту «The People's Paper» сверенному с текстом газеты «New-York Daily Tribune»

Перевод с английского

К. МАРКС

ФРАНЦУЗСКИЙ CREDIT MOBILIER

(СТАТЬЯ ПЕРВАЯ)

Лондонская газета «Times»[26], как видно из передовой от 30 мая, чрезвычайно удивлена открытием, что социализм во Франции никогда не исчезал, а «скорее был забыт» за последние несколько лет. Делая такое заявление, «Times» пользуется случаем поздравить Англию с тем, что ее эта язва не беспокоит и что она свободна от классового антагонизма, на почве которого сие ядовитое растение произрастает. Это довольно-таки смелое утверждение со стороны ведущей газеты той страны, выдающийся экономист которой, г-н Рикардо, начинает свое знаменитое сочинение о началах политической экономии[27] тезисом о том, что три основных класса общества, то есть английского общества, а именно земельные собственники, капиталисты и наемные рабочие, находятся между собой в смертельном и непримиримом антагонизме, ибо рента повышается и понижается в обратном отношении к повышению и понижению промышленных прибылей, а заработная плата повышается и понижается в обратном отношении к прибылям. Если, согласно утверждению английских юристов, равновесие трех соперничающих сил образует краеугольный камень английской конституции — этого восьмого чуда света, — то, согласно г-ну Рикардо, который, надо полагать, знает об этом несколько больше, нежели «Times», весь строй английского общества проникнут смертельным антагонизмом трех классов, являющихся главными действующими силами производства.

Презрительно насмехаясь над революционным французским социализмом, газета «Times» невольно бросает алчные взоры в сторону императорского французского социализма [См. настоящий том, стр. 25. Ред.] и была бы рада выставить его перед Джоном Булем в качестве примера для подражания, так как только что получила от главного проводника этого социализма, Credit Mobilier[28], «Отчет правления на очередном общем собрании акционеров 23 апреля 1856 г. под председательством г-на Перейры» в виде сообщения на трех убористых столбцах. Этот отчет, возбудивший завистливое восхищение акционеров «Times» и ослепивший рассудок ее редактора, таков:

Прибыль в 26 млн. на капитал в 60 млн., то есть прибыль в 431/₃%, — это в самом деле соблазнительная цифра. И какую только деятельность ни развил этот удивительный Mobilier со своим «грандиозным» капиталом что-то около 12 млн. долларов! Имея на руках 60 млн. франков, он подписался на французские займы сначала на сумму в 250 млн. и затем еще на 375 миллионов; он приобрел долю в главных железных дорогах Франции; он предпринял выпуск займа по договору с Австрийским обществом государственных железных дорог; он стал пайщиком Западной и Центральной железных дорог Швейцарии; он принял участие в крупной операции, имевшей своей целью сооружение каналов в бассейне реки Эбро от Сарагосы до Средиземного моря; он приложил руку к слиянию парижских омнибусных предприятий и к учреждению Всеобщей морской компании; своим вмешательством он осуществил слияние всех старых газовых компаний Парижа в одно предприятие; по его собственному признанию, он сделал народу подарок в 500000 фр., продавая ему хлеб ниже рыночной цены; своими займами он решал вопросы мира и войны, создавал новые и поддерживал старые железнодорожные линии, освещал города, стимулировал развитие промышленности и торговую спекуляцию и, наконец, распространил свое влияние за пределы Франции, разбросав плодоносные семена подобных же учреждений по всему европейскому континенту.

Таким образом, Credit Mobilier представляет собой одно из самых любопытных экономических явлений нашего времени, подлежащее самому основательному рассмотрению. Без такого изучения невозможно ни определить перспективы Французской империи, ни понять симптомы всеобщего социального потрясения, проявляющиеся во всей Европе. Прежде всего мы рассмотрим то, что правление называет своими теоретическими принципами, а затем проверим, как они осуществляются на практике. До сих пор, как сообщается в отчете, эти принципы были осуществлены лишь частично, но в будущем они получат несравненно более широкое развитие.

Принципы этой компании изложены в ее уставе и в ряде отчетов, представленных акционерам, но главным образом в первом из них. Согласно вступительной части устава,

«учредители Credit Mobilier, принимая во внимание важные услуги, которые может оказать учреждение Общества, имеющего своей целью поощрять развитие общественных работ, а также производить конверсию различных ценных бумаг всевозможных предприятий посредством консолидации их в один общий фонд, постановили осуществить столь полезный план и поэтому объединились для основания анонимного общества под названием Главного общества Credit Mobilier».

Наши читатели должны иметь в виду, что под словами «анонимное общество» французы разумеют акционерную компанию с ограниченной ответственностью акционеров и что образование такого общества зависит от привилегии, которую правительство жалует по своему усмотрению.

Итак, Credit Mobilier ставит себе целью, во-первых, «поощрять развитие общественных работ», что значит поставить общественные работы в полную зависимость от благоусмотрения Credit Mobilier, а стало быть, и от личного благоусмотрения Бонапарта, от воли которого зависит существование этой Компании. Правление не преминуло указать, с помощью каких средств оно предполагает распространять свое покровительство и покровительство своего державного создателя над всей промышленностью Франции. Различные промышленные предприятия, принадлежащие акционерным компаниям, представлены различными ценными бумагами — акциями, обязательствами, бонами, облигациями и т. д. Разумеется, эти разнообразные бумаги расцениваются на денежном рынке различно в зависимости от вложенного в них капитала, от приносимой ими прибыли, от различного соотношения спроса и предложения их и от прочих экономических условий.

Что же предлагает Credit Mobilier? Просто заменить все эти различные ценные бумаги, выпущенные различными акционерными компаниями, едиными акциями, выпущенными самим Credit Mobilier. Но как он сможет осуществить это? Посредством скупки ценных бумаг различных промышленных предприятий на средства, которые Credit Mobilier получает от выпуска своих собственных акций или других бумаг. Но скупить все боны, акции, облигации и т. д., — словом, все ценные бумаги какого-либо предприятия, — это значит купить само предприятие. Таким образом, Credit Mobilier открыто признается в своем намерении сделать себя собственником, а Наполеона Малого[29] — верховным директором всей разнообразной промышленности Франции. Это и есть то, что мы называем императорским социализмом.

Для осуществления такой программы необходимы, конечно, финансовые операции; г-н Исаак Перейра, планируя деятельность Credit Mobilier, естественно, чувствует себя на скользкой почве и вынужден поставить Обществу известные ограничения, на которые он смотрит как на чисто случайные и которые он намерен устранить в ходе развития Общества. Капитал Компании установлен в 60000000 фр., которые разделены на 120000 акций по 500 фр. каждая. Все операции Компании, как они определены в уставе, можно подразделить на три вида: во-первых, операции, необходимые для оказания поддержки промышленности, во-вторых, выпуск ценных бумаг Общества для замены или консолидации ценных бумаг различных промышленных предприятий; в-третьих, обычные банковские операции с государственными бумагами, коммерческими векселями и т. д.

Операции первой категории, рассчитанные на установление покровительства Компании над промышленностью, перечислены в статье 5 устава, которая гласит:

«Приобретать путем подписки или покупать государственные бумаги, акции или облигации различных промышленных предприятий или кредитных учреждений, организованных в виде анонимных обществ, особенно железных дорог, каналов, копей и других предприятий по организации общественных работ, как тех, которые уже функционируют, так и тех, которые должны быть созданы. Брать на себя выпуск всевозможных займов и их размещение, а также финансирование всех предприятий, связанных с общественными работами».

Мы видим, что эта статья идет уже дальше претензий, изложенных во вступительной части устава, ибо предполагает превратить Credit Mobilier не только в собственника подобных крупных промышленных предприятий, но также в слугу казначейства и владыку коммерческого кредита.

Операции второй категории, относящиеся к замене ценными бумагами, выпущенными Credit Mobilier, ценных бумаг всех прочих промышленных предприятий, включают в себя следующее:

«Выпускать собственные облигации Общества в размере, равном суммам, потребным для подписки на займы и приобретения промышленных ценных бумаг».

Статьи 7 и 8 определяют лимиты и характер облигаций, которые Компания уполномочена выпускать. Эти облигации или боны

«могут достигать суммы, в десять раз превышающей размеры капитала. Они всегда должны быть полностью покрыты государственными бумагами, акциями и облигациями, находящимися в портфеле Компании. Они могут быть оплачены не иначе, как по предварительном уведомлении, сделанном не менее чем за 45 дней. Общий размер сумм, поступивших на текущий счет, и облигаций, выпущенных менее чем на годовой срок, не должен превышать более чем вдвое реализованный капитал».

Наконец, третья категория операций связана с обращением коммерческих ценностей. «Компания принимает вклады до востребования». Она имеет право «продавать или давать в уплату за заем все виды принадлежащих ей государственных бумаг, кредитных документов, акций и облигаций и обменивать их на другие ценности». Она дает ссуды под «государственные бумаги, акции и облигации и открывает текущие счета под эти различные бумаги». Она предлагает анонимным обществам все услуги, которые обычно оказывают частные банки, а именно — получает все платежи на счета этих обществ, выплачивает их дивиденды, проценты и т. д. Она принимает в качестве вкладов ценные бумаги промышленных предприятий, но что касается проведения операций, связанных с коммерческими ценностями, векселями, варрантами и т. п., «то специально оговорено, что Общество не должно производить ни тайных продаж, ни покупок в целях получения премий».

Написано К. Марксом около 6 июня 1856 г.

Напечатано в «The People's Paper» № 214, 7 июня 1856 г. за подписью К. М. и в газете «New-York Daily Tribune» № 4735, 21 июня 1856 г. без подписи

Печатается по тексту газеты «New-York Daily Tribune», сверенному с текстом «The People's Paper»

Перевод с английского

К. МАРКС

ФРАНЦУЗСКИЙ CREDIT MOBILIER (СТАТЬЯ ВТОРАЯ)

Следует напомнить, что Бонапарт произвел свой coup d'etat [государственный переворот. Ред.] под двумя диаметрально противоположными предлогами: с одной стороны, он объявил своей миссией спасение буржуазии и «экономического порядка» от красной анархии, которая якобы должна была начаться в мае 1852 г., с другой стороны — спасение трудового народа от буржуазного деспотизма, средоточием которого было Национальное собрание. Кроме того, ему необходимо было уплатить свои собственные долги, а также долги респектабельного сброда Общества Dix Decembre[30] и обогатить как себя, так и этот сброд за общий счет буржуазии и рабочих. Миссия этого человека, надо прямо признать, была полна затруднений противоречивого характера, ибо он был принужден выступать одновременно и как грабитель и как патриархальный благодетель всех классов. Он не мог давать одному классу, не отнимая у другого, он не мог удовлетворять свои собственные нужды и нужды своей клики без грабежа обоих классов. В эпоху Фронды[31] самым обязательным человеком во Франции называли герцога Гиза, ибо он все свои имения превратил в обязательства, держателями которых были его сторонники. Так и Бонапарт вознамерился стать самым обязательным человеком Франции посредством превращения всей собственности и всей промышленности Франции в личное обязательство, держателем которого был бы сам Луи Бонапарт. Украсть Францию, чтобы затем купить Францию, — такова была великая проблема, которую этот человек должен был разрешить, и в этой сделке, заключавшейся в том, чтобы отнять у Франции то, что надлежало потом возвратить Франции, немаловажной стороной для него являлись проценты, которые при этом могли получить он сам и Общество десятого декабря. Как можно было примирить эти противоречивые притязания? Как можно было разрешить эту щекотливую экономическую проблему? Как распутать этот сложный узел? Весь разносторонний прошлый опыт Бонапарта указывал на одно великое средство, помогавшее ему выпутываться из самых серьезных экономических затруднений, — кредит. И как раз во Франции весьма кстати оказалась школа Сен-Симона, которая как при своем возникновении, так и во время своего упадка обольщала себя мечтой о том, что все классовые противоречия должны исчезнуть перед лицом всеобщего благоденствия, которое будет достигнуто благодаря некоему вновь изобретенному плану общественного кредита. Ко времени coup d'etat сен-симонизм в этой форме еще не окончательно умер. Был Мишель Шевалье, экономист из «Journal des De-bats»[32] был Прудон, который пытался худшую часть сен-симонистской доктрины прикрыть маской эксцентричной оригинальности, и были, наконец, два португальских еврея, практически связанные с биржевой спекуляцией и Ротшильдом, которые в свое время были поклонниками отца Анфантена и которые на основании своего практического опыта имели смелость разглядеть за социализмом биржевую спекуляцию, за Сен-Симоном — Ло. Эти люди — Эмиль и Исаак Перейра — являются учредителями Credit Mobilier и инициаторами бонапартистского социализма.

Есть старая пословица: «Habent sua fata libelli» [ «Книги имеют свою судьбу». Ред.]. Доктрины, как и книги, тоже имеют свою судьбу. Сен-Симон в роли ангела-хранителя парижской биржи, пророка мошенничества, мессии всеобщего взяточничества и коррупции! Более жестокой иронии история не знает, кроме разве воплощения Сен-Жюста в человеке juste-milieu [золотой середины. Ред.] — в Гизо, и Наполеона — в Луи Бонапарте.

Человеческая мысль не поспевает за ходом событий. В то время как мы, на основании изучения принципов Общества и экономической обстановки, указываем на неизбежность краха, предвещаемого самой конституцией Credit Mobilier, история уже работает над осуществлением наших предсказаний. В конце мая обанкротился на сумму в 10 млн. франков один из директоров Credit Mobilier, г-н Плас, который всего лишь за несколько дней до того был «представлен г-ном де Морни императору» как один из dieux de la finance. Les dieux s'en vont! [финансовых богов. Боги уходят! Ред.]. Почти в тот же самый день газета «Moniteur»[33] опубликовала новый закон о societes en commandite [командитных товариществах. Ред.], который, будто для того, чтобы сдержать спекулятивную горячку, отдает эти товарищества на произвол Credit Mobilier, ставя учреждение их в зависимость от воли правительства или Credit Mobilier. А английская пресса, которая даже не знает, что существует разница между societes en commandite и societes anonymes [анонимными обществами. Ред.], в жертву которым, таким образом, принесены первые, приходит в восторг от этого великого «благоразумного акта» бонапартистской мудрости, воображая, что французские спекулянты в ближайшем будущем приобретут солидность английских Садлеров, Спейдеров и Палмеров. В то же самое время закон о мелиорации, только что изданный знаменитым Corps Legislatif [Законодательным корпусом. Ред.] в прямое нарушение всего прежнего законодательства и Кодекса Наполеона, санкционирует экспроприацию должников по ипотекам в пользу правительства Бонапарта, который посредством этой махинации предполагает завладеть землей, подобно тому как при посредстве Credit Mobilier он завладевает промышленностью, а при посредстве Французского банка — торговлей Франции; и все это с целью спасти собственность от угрозы социализма!

Между тем мы считаем нелишним продолжить наш анализ Credit Mobilier, учреждения, которому, как мы думаем, суждено еще показать такие достижения, в сравнении с которыми вышеописанные представляют лишь скромное начало.

Мы видели, что основное назначение Credit Mobilier состоит в обеспечении капиталами таких промышленных предприятий, которые принадлежат анонимным обществам. Цитируем отчет г-на Исаака Перейры:

«По отношению к ценным бумагам, представляющим промышленный капитал, Credit Mobilier играет роль, аналогичную функциям, выполняемым учетными банками по отношению к ценным бумагам, представляющим торговый капитал. Первая обязанность этого Общества — способствовать развитию национальной промышленности, облегчать учреждение крупных предприятий, которые, будучи предоставлены самим себе, наталкиваются на большие препятствия. Его миссия в значительной мере облегчается том, что оно располагает различными недоступными для частных лиц способами осведомления и обследования, в целях правильной оценки действительного положения или перспектив предприятий, обращающихся к нему за помощью. В периоды процветания наше Общество будет служить путеводителем для капитала, стремящегося найти прибыльное применение; в моменты затруднений его назначение состоит в том, чтобы предоставлять свои богатые ресурсы для поддержания занятости рабочих и смягчения кризисов, вызываемых быстрин сокращением капиталов. Усилия, которые наше Общество будет прилагать к тому, чтобы вкладывать свой капитал во все предприятия только в таких размерах и на такие ограниченные сроки, которые позволят изымать его без риска, дадут ему возможность умножать своя операция, оплодотворять в короткое время большое число предприятий и уменьшать риск своего сотрудничества путем увеличения partial commandites» (вложений в акции).

Ознакомившись с тем, каким образом Исаак развивает идеи Бонапарта, мы считаем важным взглянуть также и на то, каким образом Бонапарт комментирует идеи Исаака; этот комментарий можно найти в представленном Бонапарту министром внутренних дел [Персиньи. Ред.] 21 июня 1854 г. докладе относительно принципов деятельности и управления Credit Mobilier:

«Среди всех кредитных учреждений, существующих в мире, Французский банк справедливо считается таким, которое может похвалиться самой прочной организацией» (такой прочной, что небольшая февральская буря 1848 г. опрокинула бы его в один день, если бы не поддержка, оказанная ему Ледрю-Ролленом и К°; временное правительство не только приостановило обязательства Французского банка оплачивать свои банкноты звонкой монетой и таким образом повернуло вспять толпу держателей банкнот и бон, запрудившую все ведущие к нему улицы, но также дало ему право выпустить банкноты достоинством в 50 фр., в то время как при Луи-Филиппе ему никогда не разрешалось выпускать банкноты достоинством ниже 500 франков; таким образом, правительство не только покрыло своим кредитом неплатежеспособность Банка, но в придачу заложило ему государственные леса за привилегию получать кредит для государства). «Французский банк является одновременно и опорой и путеводителем для нашей торговли, и его материальное и моральное влияние создает для нашего рынка весьма ценную устойчивость». (Эта «устойчивость» такова, что французы переживают регулярный промышленный кризис всякий раз, когда Америка и Англия отделываются лишь небольшим крахом в своей торговле.) «Благодаря осторожности и благоразумию, которые дают направление всем его операциям, это замечательное учреждение выполняет, таким образом, роль регулятора. Но коммерческий гений прежде всего нуждается в поощрении, чтобы произвести на свет все чудеса, которыми он чреват; и именно потому, что спекуляция во Франции строжайше ограничена, не было никакого неудобства, а напротив, было большое преимущество в том, чтобы рядом с Французским банком было создано учреждение, задуманное в плане совсем других идей, которое в сфере промышленности и торговли должно было быть носителем духа инициативы.

К счастью, образец для такого учреждения уже существовал: его родиной была страна, прославленная своей исключительной аккуратностью, благоразумием и солидностью, которыми были отмечены все ее коммерческие операции. Ставя на службу всякой здоровой идеи и всякого полезного предприятия свой капитал, свой кредит и свой моральный авторитет, Всеобщая нидерландская компания. расширила в Голландии сеть каналов, произвела мелиоративные работы и тысячи прочих улучшений, которые во стократ подняли стоимость собственности. Почему бы и Франции таким же образом не извлекать выгоды при помощи учреждения, преимущества которого были доказаны столь блестящим опытом? Вот та мысль, которая привела к созданию Credit Mobilier на основе декрета от 18 ноября 1852 года.

Согласно своему уставу, это Общество может, помимо прочих операций, покупать и продавать ценные бумаги государственных и публично-правовых учреждений или промышленные акции, давать и брать под них ссуды, брать на себя реализацию государственных займов и, короче говоря, выпускать свои долгосрочные обязательства на сумму приобретаемых этим путем ценных бумаг.

Таким образом, Общество имеет в своих руках средства привлекать и в любой момент сосредоточивать при выгодных условиях значительные богатства. От правильного употребления этих капиталов и зависит плодотворная деятельность данного учреждения. В самом деле, Общество может по своему усмотрению производить вложения (commanditer) в промышленность, приобретать долю в различных предприятиях, участвовать в долгосрочных операциях, то есть делать все то, что Французскому банку и Учетному банку запрещено их уставами; словом, Общество свободно в своих действиях и может менять направление своей деятельности в зависимости от потребностей коммерческого кредита. Если среди постоянно возникающих предприятий оно сумеет распознавать такие, которые могут плодотворно функционировать; если своевременным вмешательством при помощи имеющихся в его распоряжении огромных средств оно поможет выполнить работы, которые сами по себе весьма продуктивны, но требуют для своего выполнения необычайно продолжительного времени и которые в противном случае хиреют; если его сотрудничество будет верным показателем полезности идеи или правильности проекта, то общество Credit, Mobilier заслужит и приобретет всеобщее одобрение; свободный капитал будет направляться в своей массе по таким каналам, где покровительство Общества обеспечит ему наиболее верное применение. Таким образом, в силу примера и авторитета, которые сделают привлекательной всякую оказываемую им поддержку, больше даже чем в силу какой-либо материальной помощи, это Общество станет участником в осуществлении всех общественно-полезных идей. Этим путем оно даст мощный толчок развитию промышленности и повсюду будет стимулировать дух изобретательности».

Мы постараемся при первой возможности показать, как все эти высокопарные фразы едва прикрывают простой план вовлечения всей промышленности Франции в водоворот парижской биржи и превращения ее в теннисный мяч для господ из Credit Mobilier и их патрона — Бонапарта.

Написано К. Марксом около 12 июня 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4737, 24 июня 1856 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ФРАНЦУЗСКИЙ CREDIT MOBILIER (СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ)

Надвигающийся крах бонапартовских финансов продолжает заявлять о себе в самых разнообразных формах. 31 мая граф Монталамбер, возражая против законопроекта о повышении почтового тарифа за пересылку всей печатной продукции, книги т. п., произнес следующую речь, в которой звучала нота тревоги:

«Всякая политическая жизнь была подавлена, но что ее сменило? Вихрь спекуляции. Великая французская нация не могла обречь себя на спячку, на бездействие. Место политической жизни заняла горячка спекуляции, жажда прибыли, увлечение биржевой игрой. Повсюду, даже в наших маленьких городках, даже в наших деревнях, людей охватила мания быстрой наживы — чему имеется бесчисленное множество примеров, — наживы состояний, приобретенных без хлопот, без труда и часто бесчестным путем. Мне не надо искать каких-либо других доказательств, помимо только что представленного вам законопроекта против societes en commandite [командитных товариществ. Ред.]. Он нам только что роздан; у меня не было времени прочесть его, однако я склонен поддержать его, несмотря на несколько драконовские меры, которые на мой взгляд в нем имеются. Если лекарство столь необходимо и оно такое серьезное, то, надо думать, и сама болезнь не менее серьезна. Истинная причина этой болезни кроется в том, что всякая политическая мысль во Франции уснула… Но болезнь, на которую я здесь указываю, не единственное зло, вытекающее из того же самого источника. В то время как высшие и средние классы — эти старые политические классы — предаются спекуляции, иная деятельность развертывается среди низших классов общества, движение которых порождало почти все революции, пережитые Францией. Видя это страшное увлечение биржевой игрой, превратившей почти всю Францию в огромный игорный балаган, часть людей, подпавшая под влияние социалистов, как никогда прежде была развращена жаждой наживы. Отсюда бесспорный рост тайных обществ, более мощное и глубокое развитие тех диких страстей, которые, можно сказать, порочат социализм, называя себя его именем. Эти страсти со всей силой проявились недавно на судебных процессах в Париже, Анже и других местах».

Так говорит Монталамбер, один из первых акционеров бонапартовской фирмы в защиту порядка, религии, собственности и семьи!

От Исаака Перейры мы слышали, что одним из секретов Credit Mobilier является правило: умножать свои операции и уменьшать свой риск, вступая в самые разнообразные предприятия и как можно скорее покидая их. Но что означает это правило, если снять с него покров цветистых фраз сен-симонизма? Оно означает: приобретать в широчайших размерах акции, бросать их в наибольшее количество спекуляций и, заработав на этом премии, сбывать эти акции с рук по возможности быстрее. Это значит, что основой промышленного развития должна служить биржевая игра, или, точнее говоря, вся промышленная деятельность должна стать лишь предлогом для биржевой спекуляции. С помощью какого же орудия может быть достигнута эта цель Credit Mobilier? Какие предлагаются средства для того, чтобы дать ему, таким образом, возможность «умножать свои операции» и «уменьшать свой риск»? Да те же самые, какие использовал Ло. Так как Credit Mobilier является привилегированной компанией, пользующейся поддержкой правительства и располагающей сравнительно крупным капиталом и кредитом, то не подлежит сомнению, что акции каждого созданного им нового предприятия при первом выпуске будут продаваться на рынке с премией. Credit Mobilier научился у Ло распределять среди своих собственных акционеров новые акции по номинальной цене, пропорционально количеству акций, которое они имеют в материнском обществе. Прибыль, которая обеспечивается таким образом этим акционерам, прежде всего влияет на стоимость акций самого Credit Mobilier, а высокий курс этих акций, в свою очередь, обеспечивает высокую стоимость новых акций, подлежащих выпуску. Таким путем Credit Mobilier приобретает контроль над значительной частью ссудного капитала, предназначенного для вложения в промышленные предприятия.

Итак, помимо того факта, что получение прибыли составляет подлинную ось, вокруг которой вращается деятельность Credit Mobilier, его целью, очевидно, является воздействие на капитал/способом, совершенно противоположным операциям коммерческих банков. Коммерческий банк своими учетными операциями, ссудами и выпуском банкнот высвобождает временно закрепленный капитал, тогда как Credit Mobilier закрепляет фактически свободный капитал. Железнодорожные акции, например, могут весьма свободно обращаться, но капитал, который они представляют, то есть капитал, вложенный в постройку железной дороги, является закрепленным. Фабрикант, который вложил бы в фабричные здания и машинное оборудование часть своего капитала, несоразмерную с частью, предназначенной для заработной платы и для покупки сырья, скоро был бы вынужден закрыть свою фабрику. То же самое верно и по отношению к стране в целом. Почти каждый торговый кризис в наше время связан с нарушением надлежащей пропорции между свободным и закрепленным капиталом. Каков же должен быть, в таком случае, результат деятельности учреждения, подобного Credit Mobilier, прямая цель которого заключается в том, чтобы закреплять как можно большую часть ссудного капитала страны, вложив его в железные дороги, каналы, копи, доки, пароходы, металлургические заводы и прочие промышленные предприятия, не считаясь с производительными возможностями страны?

Согласно своему уставу, Credit Mobilier может покровительствовать лишь таким промышленным предприятиям, которые ведутся анонимными обществами, или акционерными компаниями с ограниченной ответственностью. В результате неизбежно возникает тенденция создавать возможно большее число таких обществ и вместе с тем придавать всем промышленным предприятиям форму этих обществ. Конечно, нельзя отрицать, что применение формы акционерных компаний в промышленности знаменует новую эпоху в экономической жизни современных народов. С одной стороны, оно обнаружило такие производственные возможности объединений, каких раньше и не подозревали, и вызвало к жизни промышленные предприятия в масштабе, недоступном для усилий отдельных капиталистов; с другой стороны, не следует забывать, что в акционерных компаниях объединяются не отдельные лица, а капиталы. Благодаря этой манипуляции собственники превратились в акционеров, то есть в спекулянтов. Концентрация капиталов ускорилась, и, как ее естественный результат, ускорилось разорение мелкой буржуазии. Появился особый род промышленных королей, власть которых находится в обратном отношении к их ответственности, поскольку они несут ответственность лишь в размере имеющихся у них акций, между тем как распоряжаются всем капиталом Общества. Они образуют более или менее постоянный элемент, в то время как состав массы акционеров подвержен непрерывному изменению и обновлению. Обладая и влиянием и богатством данного Общества, промышленные короли в состоянии подкупать его отдельных бунтующих членов. Ниже этого олигархического совета директоров стоит бюрократическая группа управляющих и служащих Общества, выполняющих практическую работу, а непосредственно под ними — огромная, ежедневно растущая масса простых наемных рабочих, зависимость и беспомощность которых возрастает пропорционально размерам нанимающего их капитала, но которые, в свою очередь, становятся все более опасными по мере сокращения числа представителей этого капитала. Бессмертная заслуга Фурье в том, что он предсказал эту форму современной промышленности, назвав ее промышленным феодализмом[34]. Несомненно, ни г-н Исаак Перейра, ни г-н Эмиль Перейра, ни г-н Морни, ни г-н Бонапарт не могли изобрести этого. И до их эпохи существовали банки, кредитовавшие промышленные акционерные компании. Что касается их, то они изобрели акционерный банк, который стремится к монополизации прежде раздробленной и многообразной деятельности частных ростовщиков и руководящим принципом которого должно быть создание огромного количества промышленных компаний не с целью производительных капиталовложений, а просто ради спекулятивных прибылей. Новая идея, которую они придумали, — это превращение промышленного феодализма в данника биржевой спекуляции.

Согласно уставу, капитал Credit Mobilier установлен в размере 60000000 франков. Тот же самый устав разрешает Обществу принимать в депозит на текущие счета сумму, вдвое превышающую капитал, то есть 120000000 франков. Таким образом, сумма, находящаяся в распоряжении Общества, составляет всего 180000000 франков. Сравнительно со смелым планом осуществлять покровительство над всей промышленностью Франции — это, конечно, очень небольшая сумма. Но вряд ли две трети этой суммы — именно потому, что они подлежат возврату по первому требованию — можно употребить на покупку промышленных акций или таких ценностей, в отношении которых нет гарантии, что они могут быть немедленно реализованы. По этой причине устав открывает для Credit Mobilier другой источник. Устав разрешает Обществу выпускать облигации на сумму, в десять раз превышающую первоначальный капитал, то есть на 600000000 франков; другими словами, учреждение, предназначенное для того, чтобы ссужать деньгами весь мир, имеет право выступать на рынке как заемщик суммы, в десять раз превышающей его собственный капитал.

«Наши облигации», — говорит г-н Перейра, — «будут двоякого рода. Одни из них, выпускаемые на короткий срок, должны находиться в соответствии с нашими различными временными вложениями».

Облигации этого рода нас здесь не интересуют, ибо в силу статьи 8 устава они подлежат выпуску только с целью пополнить сумму, недостающую до тех 120000000 фр., которые должны быть получены на текущий счет и которые полностью были получены таким путем. Что касается облигаций другой категории, то

«они выпускаются с отдаленными сроками уплаты, подлежат погашению посредством выкупа и будут находиться в соответствии с вложениями, подобными тем, которые мы сделаем либо в государственные бумаги, либо в акции и облигации промышленных компаний. Согласно системе материальных средств, которая служит основой нашей ассоциации, эти ценные бумаги не только будут обеспечены соответствующей суммой фондов, приобретенных под контролем правительства, суммой, которая в целом предоставит, благодаря применению принципа взаимности, преимущества компенсации и разделения риска, но будут иметь, кроме того, гарантию капитала, который для этой цели мы увеличили до значительных размеров».

Итак, эти облигации Credit Mobilier являются попросту подражанием железнодорожным бонам — облигациям, подлежащим выкупу в определенные сроки и на определенных условиях и приносящим фиксированный процент. Но есть и разница. Если железнодорожные боны часто обеспечиваются закладной на самое железную дорогу, то чем обеспечиваются облигации Credit Mobilier? Рентой, акциями, облигациями и т. п. бумагами промышленных компаний, которые Credit Mobilier приобретает за свои собственные облигации. В таком случае, что же выигрывают от выпуска облигаций? Разницу между процентом, который подлежит уплате по облигациям Credit Mobilier, и процентом от акций и прочих ценных бумаг, в которые Общество поместило свой заем. Чтобы сделать эту операцию достаточно прибыльной, Credit Mobilier должен помещать капитал, приобретенный посредством выпуска его облигаций, в то, что обещает наиболее прибыльный доход, то есть в акции, подверженные большим колебаниям и изменениям в цене. Поэтому главное обеспечение облигаций Общества будет состоять из акций тех самых промышленных компаний, которые оно же и будет основывать.

Таким образом, в то время как железнодорожные боны обеспечены капиталом по меньшей мере вдвое большим, облигации Credit Mobilier обеспечены только номинально равновеликим капиталом, который, однако, должен уменьшаться с каждым понижательным движением курса на фондовой бирже. Соответственно этому держатели этих облигаций разделяют весь риск акционеров, не участвуя в их прибылях.

«Но держатели облигаций», — говорится в последнем годовом отчете, — «имеют не только гарантию в виде тех вложений, в которые он» (то есть Credit Mobilier) «поместил свои займы, но также гарантию в виде его первоначального капитала».

Первоначальный капитал в 60000000 фр., ответственный за 120000000 фр. вкладов, должен к тому же служить гарантией для облигаций на 600000000 фр., помимо гарантий, какие ему, быть может, придется предоставлять неограниченному количеству предприятий, которые Credit Mobilier имеет право основывать. Если бы Обществу удалось обменять акции всех промышленных компаний на свои собственные облигации, то оно действительно стало бы верховным распорядителем и собственником всей промышленности Франции, а масса прежних собственников оказалась бы на пенсии с определенным доходом, равным проценту с облигаций. Однако на пути к осуществлению этой цели наглых авантюристов остановит банкротство, которое последует в силу вышеизложенных экономических условий. Впрочем, эта маленькая неприятность не осталась вне поля зрения действительных учредителей Credit Mobilier; напротив, они включили ее в свои расчеты. Когда наступит этот крах, когда в него окажутся вовлеченными интересы огромной массы французов, тогда правительство Бонапарта будет иметь видимое основание вмешаться в дела Credit Mobilier, подобно тому как английское правительство в 1797 г. вмешалось в дела Английского банка[35]. Некогда регент Франции [Филипп Орлеанский. Ред.], достойный предок Луи-Филиппа, пытался отделаться от государственного долга путем конверсии государственных облигаций в облигации банка Ло; Луи Бонапарт, этот императорский социалист, попытается захватить французскую промышленность путем конверсии облигаций Credit Mobilier в государственные облигации. Окажется ли он более платежеспособным, нежели Credit Mobilier? Вот в чем вопрос.

Написано К. Марксом в конце июня 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4751, 11 июля 1856 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского