Собрание сочинений, том 12

Поход от Кабула до Герата не представит непреодолимых трудностей. Выделять фланговые колонны не понадобится, ибо ни одна из русских фланговых колонн не сможет подойти близко; а если после ряда переходов оренбургская колонна и выйдет из Бухары на Балх, то сильный резерв в Кабуле тотчас окажет ей надлежащий прием. У англичан имеется то преимущество, что их операционная линия сравнительно коротка; хотя Герат и находится как раз на полпути между Калькуттой и Москвой, однако английская база у слияния рек Кабула и Инда отстоит от Герата всего на 600 миль, тогда как русская база в Астрахани отстоит от него на 1250 миль. Англичане в Кабуле находятся на сто миль ближе к Герату, чем русские в Астрабаде, и, насколько нам известны условия местности, англичане следуют через лучше возделанные и более населенные области, а также по лучшим дорогам, чем русские встретили бы в Хорасане. Что касается этих двух армий, то английская армия, несомненно, более вынослива в отношении климата. Ее европейские полки, несомненно, будут вести себя с той же непоколебимой стойкостью, как их товарищи при Инкермане, а о синайской пехоте[120] и вовсе не приходится говорить с пренебрежением. Сэр Чарлз Нейпир — а он был полководцем и солдатом с головы до ног, — видел сипаев во многих боях и составил себе о них самое высокое мнение. Регулярная индийская кавалерия стоит немногого, зато иррегулярная великолепна и под командой своих европейских офицеров, несомненно, превосходит казаков.

Разумеется, совершенно бесполезно пускаться в дальнейшие рассуждения о перспективах такой войны. Нет никакой возможности предугадать численность войск, которые могла бы выставить та или другая из сторон. Невозможно предвидеть всего того, что может случиться, если произойдут такие серьезные события, которые теперь, по-видимому, приближаются. Можно определенно сказать только одно: так как каждая сторона должна пройти колоссальные расстояния, то армии, которым предстоит решить исход борьбы в районе Герата, в этом решающем пункте, будут сравнительно невелики. Многое будет также зависеть от дипломатических интриг и подкупе к при дворах различных властителей, территории которых окружают Герат. В этих делах русские почти наверное одержат верх. Их дипломатия лучше и в большей степени носит восточный характер; они умеют, когда это требуется, быть щедрыми в деньгах, а главное, в неприятельском лагере у них есть друг. Британская экспедиция в Персидский залив является всего лишь диверсией, которая может отвлечь значительную часть персидской армии, но которая, в смысле непосредственных результатов, способна достичь лишь немногого. Если бы даже численность войск, ныне находящихся в Бушире и насчитывающих 5000 человек, была утроена, то и тогда англичане смогли бы, самое большее, дойти только до Шираза и там остановиться. Однако от этой экспедиции большего и не ожидают. Если она покажет персидскому правительству, что страна его уязвима с моря, то она достигнет своей цели. Ожидать от нее большего было бы нелепо. Линия, на которой действительно должна решиться судьба всего Ирана и Туркестана, ведет из Астрабада в Пешавар, и решающим пунктом на этой линии является Герат.

Написано Ф. Энгельсом в конце января — начале февраля 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4941, 19 февраля 1857 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

НОВЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БЮДЖЕТ[121]

Лондон, 20 февраля 1857 г.

Бюджетной комедии нанесен сильный удар от руки сэра Джорджа Льюиса, нынешнего канцлера казначейства. При сэре Роберте Пиле доклад парламенту о бюджете стал своего рода религиозным актом, который надлежало совершать со всей торжественностью государственного этикета и всячески возвеличивать при помощи пышного красноречия. К тому же требовалось, чтобы акт этот длился не менее пяти часов. Г-н Дизраэли подражал церемониальному подходу сэра Роберта к национальному кошельку, а г-н Гладстон чуть ли не превзошел его в этом. Эту традицию не отважился нарушить и сэр Джордж Льюис. Поэтому он произнес четырехчасовую речь, мямлил, тянул, вертелся вокруг да около, пока его внезапно не прервал взрыв хохота, вызванный тем, что достопочтенные депутаты стали хватать свои шляпы и дюжинами убегать из палаты.

«Очень прискорбно», — воскликнул горе-актер, — «что мне приходится продолжать свою речь перед поредевшей аудиторией; но оставшимся я должен изложить, каково будет действие предполагаемых изменений».

Еще в то время, когда сэр Джордж Льюис состоял в числе мудрецов «Edinburgh Review»[122], он уже был более известен тяжеловесностью своей аргументации, нежели основательностью своих доводов или живостью их изложения. Личные его недостатки, без сомнения, в значительной степени объясняют его неудачу в парламенте. Однако были и другие, находившиеся вне его власти обстоятельства, которые могли бы привести в замешательство даже заправского парламентского краснобая.

Как неосторожно проговорился сэр Уильям Клей перед собранием своих избирателей в Гулле, лорд Пальмерстон сначала решил было сохранить военный налог также и в мирное время, но угроза внесения резолюции о подоходном налоге, о которой заявил на заседании палаты общин г-н Дизраэли при поддержке г-на Гладстона, сразу заставила его пойти на попятный и круто изменить свою финансовую тактику. Бедному сэру Джорджу Льюису пришлось поэтому в кратчайший срок изменить все свои расчеты, все свои цифры, всю свою схему, а речь его, приготовленная в защиту военного бюджета, теперь должна была быть подана в защиту квази-мирного бюджета — quid pro quo [замена. Ред.], которая могла бы быть забавной, если бы она не оказалась такой снотворной. Но это еще не все. Бюджеты сэра Роберта Пиля, в период его пребывания у власти с 1841 по 1846 г., вызывали исключительный интерес из-за ожесточенной борьбы, бушевавшей тогда между фритредерами[123] и протекционистами [В рукописи после слова «протекционистами» вставлены слова: «между промышленным капиталистом и земельным собственником». Ред.], между прибылью и рентой, между городом и деревней. Бюджет г-на Дизраэли рассматривался как курьез, поскольку он содержал в себе не то возрождение протекционизма, не то окончательный отказ от него; бюджету г-на Гладстона придавалось преувеличенное значение, как за креплению финансовыми средствами победоносной свободной торговли, по крайней мере, на семь лет. Социальные конфликты, находившие отражение в этих бюджетах, придавали им положительный интерес, между тем бюджет сэра Джорджа Льюиса с самого начала мог внушить лишь отрицательный интерес, как общий объект для нападок со стороны противников кабинета.

Бюджет сэра Джорджа Льюиса, что касается первоначального проекта его доходной части, можно охарактеризовать в весьма немногих словах. В нем уже нет тех девяти добавочных пенсов подоходного налога, которые были установлены на время войны; тем самым налог сокращается с 1 шилл. 4 пенсов с фунта дохода до 7 пенсов; эта ставка должна оставаться в силе до 1860 года. С другой стороны, сохраняются полностью военный налог на спиртные напитки и часть военного налога на сахар и чай. Этим все и исчерпывается.

Подоходный налог текущего финансового года, включая добавочные 9 пенсов военного налога, дает доход более чем в 16000000 ф. ст., который поступает от различных классов общества и распределяется приблизительно следующим образом:

Раздел А — Недвижимая собственность __ 8 000 000 ф. ст.

Раздел В — Фермеры __ 1 000 000»

Раздел С— Государственные бумаги __ 2 000 000»

Раздел D — Торговля и свободные профессии __ 4 000 000»

Раздел Е — Жалованье __ 1 000 000»

Итого __ 16 000 000 ф. ст.

Из этой таблицы видно, что подоходный налог падает исключительно на высший и средний классы общества; в самом деле, более чем две трети налоговых поступлений составляются из доходов аристократии и крупной буржуазии. Но и мелкая буржуазия в Англии при наличии других военных налогов, высоких цен на продукты и роста учетной ставки, весьма сильно ущемлена подоходным налогом и потому с особым нетерпением жаждет избавиться от него. Тем не менее едва ли ее вопли нашли бы отклик в прессе, и уж, конечно, не в палате общин, если бы аристократия и крупная буржуазия не возглавили агитацию, рьяно ухватившись за эту возможность скрыть свой ограниченный эгоизм под маской всеобщей филантропии и отделаться от налога, бремя которого они бессильны переложить на плечи народных масс. В то время как во Франции в период republique honnete et moderee [добропорядочной и умеренной республики. Ред.] введение подоходного налога удалось предотвратить, заклеймив его как контрабандный социализм, в Англии теперь пытаются отменить этот же самый налог под предлогом сочувствия народным страданиям. Игру эту повели чрезвычайно ловко. С установлением мира[124] представители мелкой буржуазии направили свои атаки не против подоходного налога как такового, а лишь против военной надбавки к нему и его несправедливого распределения. Высшие классы сделали вид, что разделяют общее недовольство, но лишь для того, чтобы извратить его подлинный смысл и подменить требование о снижении обложения налогами мелких доходов требованием освободить от обложения крупные доходы. В пылу борьбы, горя желанием получить немедленное облегчение, мелкая буржуазия не заметила этой подтасовки и не позаботилась об условиях, которые обеспечивали ей поддержку могущественных союзников. Что же касается рабочего класса, который не имел ни собственных органов печати, ни представительства в выборных учреждениях, то о его требованиях не могло быть и речи, Фритредерские мероприятия сэра Роберта Пиля, как известно, имели своей основой подоходный налог. Нетрудно понять, что прямое обложение есть финансовое выражение фритредерства. Если фритредерство вообще что-нибудь означает, то оно означает отмену таможенных пошлин, акцизных сборов и всех налогов, непосредственно препятствующих производству и обмену.

Но если налоги нельзя получать путем таможенных пошлин и акцизных сборов, то их приходится взимать непосредственно с собственности и доходов. Однако при определенном размере налогового сбора снижение одного вида обложения неизбежно повлечет за собой соответственное увеличение другого. Это снижение и увеличение должны изменяться в обратной пропорции. Поэтому, если английская публика желает отменить большую часть прямого налогообложения, то она должна быть готова к тому, что будут повышены пошлины на товары и промышленное сырье, — словом, она должна быть готова отказаться от системы фритредерства. Так именно нынешнее движение и истолковывается на европейском континенте. Одна бельгийская газета пишет, что

«на собрании в Генте, обсуждавшем политику фритредерства и протекционизма, один из ораторов ссылался на вновь появившуюся в Англии оппозицию против подоходного налога как на доказательство поворота ее общественного мнения к протекционизму».

Точно так же ливерпульские сторонники финансовой реформы в одном из своих недавних обращений выразили опасение, как бы Великобритания не возвратилась к принципам ограничений.

«Трудно поверить», — говорят они, — «в возможность подобного проявления национального ослепления, а между тем всякий рассудительный человек заурядного ума не может не видеть, что нынешняя агитация направлена именно к этой цели, а не к какой-нибудь иной».

Так как фритредерство, а следовательно, и прямое налоговое обложение служат в Великобритании наступательным оружием в руках промышленных капиталистов против земельной аристократии, то их общий крестовый поход против подоходного налога свидетельствует в области экономической о том же, что в области политической было доказано образованием коалиционного кабинета[125], а именно, об отсутствии энергии у английской буржуазии и ее стремлении к компромиссам с олигархами во избежание уступок пролетариату.

Капитулируя перед требованиями Лиги против подоходного налога, сэр Джордж Льюис сразу же показал и обратную сторону медали. Никакой отмены налога на бумагу, никакого отказа от налога на страховые полисы на случай пожара, никакого снижения пошлины на вино, а напротив, повышение ввозных пошлин на чай и сахар. Согласно финансовому проекту г-на Гладстона [В рукописи после слова «Гладстона» написано: «относящемуся к 1855 г.». Ред.], пошлина на чай должна была быть снижена [В рукописи после слова «снижена» написано: «в 1857 г.». Ред.] с 1 шилл. 6 пенсов на фунт сначала до 1 шилл. 3 пенсов и затем до 1 шилл., а пошлина на сахар с 1 ф. ст. на центнер сначала до 15 шилл. и затем до 13 шиллингов 4 пенсов [В рукописи после слова «пенсов» написано: «в 1858 г.». Ред.]. Это относится только к рафинаду. Пошлина на белый сахарный песок должна была снизиться с 17 шилл. 6 пенсов последовательно до 13 шилл. 2 пенсов и 11 шиллингов 8 пенсов; на желтый песок — с 15 шилл. до 11 шилл. 8 пенсов и 10 шиллингов 6 пенсов; на бурый песок — с 13 шилл. 9 пенсов до 10 шилл. 7 пенсов и 9 шиллингов 6 пенсов; на патоку — с 5 шилл. 4 пенсов до 3 шиллингов 9 пенсов. Война задержала осуществление этого проекта; но согласно закону, принятому в 1855 г., проект этот надлежало осуществить последовательно в 1857 и 1858 годах. Сэр Джордж Льюис, который 19 апреля 1855 г. повысил пошлину на чай с 1 шилл. 6 пенсов до 1 шилл. 9 пенсов на фунт, предлагает провести сокращение этой пошлины в течение четырех лет, уменьшив ее до 1 шилл. 7 пенсов в 1857–1858 г., до 1 шилл. 5 пенсов в 1858–1859 г., до 1 шилл. 3 пенсов в 1859–1860 г. и, в конце концов, до 1 шиллинга. С пошлиной на сахар он предлагает поступить таким же образом. Известно, что спрос на сахар превышает предложение и что запасы его на мировых рынках уменьшились; например, в Лондоне в настоящее время имеется только 43700 тонн против 73400 два года тому назад. Естественно, что цены на сахар повышаются. Что же касается чая, то китайский поход Пальмерстона привел к искусственному ограничению предложения, а следовательно, и к повышению цен. Не найдется такого экономиста, который не сказал бы вам, что в период недостатка товаров и роста цен всякое снижение пошлины должно быть быстрым и весьма ощутимым, если хотят, чтобы оно пошло на пользу не только импортеру, но и широкому потребителю. Но вопреки этому сэр Джордж Льюис утверждает, что при росте цен снижение пошлины тем скорее пойдет на пользу потребителю, чем менее оно ощутимо. Это утверждение можно сравнить только с его странной доктриной, что почтовые сборы — это прямой налог и что запутанность представляет спасительную черту всякого обложения налогом.

Компенсировать сокращение подоходного налога повышением пошлин на чай и сахар, которые являются предметом широкого потребления в Англии, значит совершенно явно уменьшить обложение богатых и увеличить обложение бедных. Однако это соображение едва ли помешало бы палате общин голосовать за такую меру. Но имеются торговцы чаем, которые заключили крупные контракты и соглашения, полагаясь, по их словам, исключительно на заявление сэра Джорджа Льюиса в палате общин 19 апреля 1856 г. — заявление, повторенное таможенным управлением для торговцев чаем 11 ноября 1856 г. — о том, что «б апреля 1857 г. пошлина на чай будет снижена до 1 шиллинга 3 пенсов». Итак, торговцы чаем настаивают на том, чтобы им предоставили возможность выполнить свои обязательства и чтобы соблюдались моральные обязательства бюджета. Вместе с тем и г-н Гладстон рад отомстить Пальмерстону, прямо-таки предательски выбросившему вон пилитов, после того как он использовал их, чтобы опрокинуть сначала кабинет Дерби, затем кабинет Рассела и, наконец, кабинет их собственного патриарха, престарелого Абердина[126]. К тому же, Гладстону, как автору финансового проекта 1853 г., надо, разумеется, защищать свой собственный образцовый бюджет от бесцеремонных вторжений сэра Джорджа Льюиса. Поэтому он объявил о своем намерении [В рукописи вместо слов «о своем намерении» написано: «в четверг 19 февраля, что в пятницу, в связи с решением палаты заседать в качестве комитета по изысканию средств, он намерен». Ред.] предложить следующую резолюцию:

«Что данная палата не согласится ни на какую прибавку к пошлинам на чай и сахар в силу акта 1855 г. о таможенных пошлинах».

До сих пор я касался только одной стороны бюджета — его доходной части. Взглянем теперь на другую его сторону — на предполагаемые расходы. Если намеченная доходная часть характеризует нынешнее состояние официального английского общества, то предполагаемые расходы тем более характеризуют состояние его нынешнего правительства. Пальмерстону нужны деньги, и очень большие деньги, не только для того, чтобы прочно установить свою диктатуру, но также и для того, чтобы удовлетворить свою страсть к бомбардировкам Кантона, войнам с Персией, неаполитанским экспедициям и т. д. Поэтому он предлагает такой бюджет мирного времени, который превышает приблизительно на 8000000 ф. ст. самые большие расходы со времени мира 1815 года. Он требует 65474000 ф. ст., тогда как г-н Дизраэли довольствовался 55613379 ф. ст., а г-н Гладстон — 56683000 фунтами стерлингов. Джону Булю, конечно, следовало бы предвидеть, что мечты о военной славе на Востоке со временем претворятся в полновесные счета налоговых инспекторов.

Но дополнительное годовое обложение, введенное в связи с войной, не может исчисляться выше 3600000 ф. ст., а именно: 2000000 ф. ст., на казначейские обязательства, срок которым наступает в мае 1857 года; 1200000 ф. ст. на проценты с 26000000 ф. ст. нового фундированного и с 8000000 ф. ст. нефундированного долга; наконец, около 400000 ф. ст. на фонд погашения новых долгов. Таким образом, дополнительные военные налоги в действительности не составляют и половины добавочных расходов, требуемых лордом Пальмерстоном. Зато его военные сметы вполне объясняют рост этих добавочных расходов. Совокупная смета армии и флота с 1830 по 1840 г. в среднем не достигала и 13000000 ф. ст., но в бюджете Льюиса она составляет 20699000 фунтов стерлингов. Если мы сравним ее со всеми военными сметами последних пяти лет, предшествовавших войне, то увидим, что эти сметы составляли: в 1849 г. — 15823537 ф. ст., в 1850 г. — 15320944 ф. ст., в 1851 г. — 15555171 ф. ст., в 1852 г. — 15771893 ф. ст., в 1853–1854 гг. — 17802000 ф. ст., причем сметы за 1853–1854 гг. были утверждены с учетом предстоявшей войны.

Придерживаясь ортодоксальной доктрины вигов, что сок дерева предназначен питать червей, сэр Джордж Льюис ссылается на рост национального богатства, отраженный в данных об экспорте и импорте за 1856 г., в качестве основания для роста правительственных расходов. Если бы даже выводы были верны, то предпосылки все же остаются ложными. Достаточно указать на многие тысячи остро нуждающихся рабочих, которые скитаются в настоящее время по улицам Лондона и обращаются за помощью в работные дома[127]; достаточно указать на широко известный из официальных отчетов о доходах факт, что в 1856 г. в Англии значительно сократилось потребление чая, сахара и кофе, при незначительном увеличении потребления спиртных напитков. Достаточно указать, наконец, на отчеты о торговле за прошлый год, которые, по признанию самого г-на Уилсона, нынешнего секретаря казначейства, ясно доказывают, что прибыли от британской торговли в 1856 г. находятся в обратной пропорции к ее расширению. Казалось бы, что естественной тактикой лидера оппозиции должно было бы быть направление огня его главных батарей против этих непомерных расходов. Но, действуя таким образом и прямо восставая против этой аристократической расточительности, г-н Дизраэли рисковал бы получить удар в спину от своих же собственных сторонников [В рукописи, начиная со слов: «Но, действуя таким образом», идет следующий текст: «Но г-н Дизраэли рисковал бы быть атакованным с тыла своей собственной партией, если бы он серьезно выступил против аристократических тунеядцев [tax-eaters]». Ред.]. Поэтому ему приходится прибегать к сверхутонченному маневру [В рукописи вместо слов; «сверхутонченному маневру» написано: «самой жалкой уловке». Ред.] — мотивировать свою резолюцию против пальмерстоновского бюджета не тем, что бюджет предусматривает непомерные расходы на 1857 и 1858 гг., а тем, что он не обеспечивает в необходимом объеме государственных доходов на 1858–1859 и 1859–1860 годы.

Во всяком случае, дебаты о бюджете в палате общин обещают быть в высшей степени интересными не только потому, что от них зависит судьба нынешнего правительства и что они представят собой любопытное зрелище коалиции Дизраэли — Гладстона — Рассела против Пальмерстона, но и потому, что сами по себе противоречия финансовой оппозиции, которая, настаивая на отмене подоходного налога и запрещая увеличение пошлины на сахар и чай, в то же время не осмеливается открыто ударить по непомерно раздутым расходам, явятся, несомненно, чем-то совершенно новым в нашей практике.

Написано К. Марксом 20 февраля 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4956, 9 марта 1857 г.

Печатается по тексту газеты, сверенному с текстом рукописи

Перевод с английского

К. МАРКС

ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕБАТЫ О ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЯХ В КИТАЕ

Лондон, 27 февраля 1857 г.

Резолюции графа Дерби и г-на Кобдена, осуждающие военные действия в Китае, были внесены в соответствии со сделанными заранее заявлениями, первая — 24 февраля в палате лордов, а вторая — 27 февраля в палате общин. Дебаты в палате лордов окончились в тот самый день, когда начались дебаты в палате общин. Первые нанесли сильный удар по кабинету Пальмерстона, оставив ему сравнительно слабое большинство в 36 голосов. Последние, возможно, окончатся его поражением. Но какой бы интерес ни вызывала дискуссия в палате общин, прения в палате лордов уже исчерпали доводы сторон, а мастерские речи лордов Дерби и Линдхёрста предвосхитили красноречие г-на Кобдена, сэра Э. Булвера, лорда Джона Рассела и tutti quanti [иже с ними. Ред.].

Единственный среди членов правительства авторитет в области юриспруденции, лорд-канцлер [Крануорт. Ред.], заметил, что «если у Англии не было достаточных оснований для инцидента с «Эрроу», то все действия Англии от начала и до конца были неправильны». Дерби и Линдхёрст бесспорно доказали, что Англия вообще не имела никаких оснований для инцидента с этой лорчей. Их аргументация настолько совпадает с аргументацией, приведенной на столбцах «Tribune» [См. настоящий том, стр. 105–110. Ред.] после опубликования первых сообщений из Англии, что я могу ограничиться здесь лишь ее кратким изложением.

В чем заключается обвинение против китайского правительства, которым хотят оправдать кантонское побоище[128]?

В том, что нарушена статья 9 дополнительного договора 1843 года. Статья эта предусматривает, что ни один из китайских преступников, находящихся в колонии Гонконг или на борту британского военного корабля, или на борту британского торгового корабля, не может быть арестован самими китайскими властями, а должен быть истребован ими через британского консула, который и передает преступника местным властям. Китайские же пираты, находившиеся на лорче «Эрроу», которая стояла на реке Кантон, были арестованы китайскими чиновниками без участия британского консула. Поэтому и возникает вопрос: была ли «Эрроу» британским судном? Как доказывает Дерби, это было «судно, построенное китайцами, захваченное китайцами, проданное китайцами, купленное китайцами, имевшее команду из китайцев и принадлежавшее китайцу».

В таком случае, как же это китайское судно превратилось в британское торговое судно? Произошло это посредством покупки в Гонконге британского судового свидетельства, или навигационной лицензии. Законность такого свидетельства основывается на изданном в марте 1855 г. постановлении местных гонконгских властей. Однако это постановление не только нарушало договор, существующий между Англией и Китаем, но и упраздняло само английское право. Поэтому оно не имело законной силы. Некоторую видимость законности в глазах англичан оно могло бы получить только в связи с актом о торговом судоходстве, но он был принят лишь два месяца спустя после издания гонконгского постановления. Впрочем, последнее так никогда и не было согласовано со статьями данного акта. Поэтому постановление, на основании которого лорча «Эрроу» получила свое судовое свидетельство, было всего-навсего клочком бумаги. Но даже согласно этой ничего не стоящей бумаге, «Эрроу» лишилась ее защиты уже в силу того, что нарушила предписанные условия и что срок лицензии лорчи истек. Этот пункт признает и сам сэр Джон Боуринг [В рукописи после слова «Боуринг» написано; «который писал консулу Парксу, что «Эрроу» не имела права на британское покровительство». Ред.]. Однако, говорят, безразлично, была ли «Эрроу» английским судном или нет, — на ней, во всяком случае, был поднят английский флаг, и этому флагу нанесли оскорбление. Во-первых [В рукописи вместо слова «Во-первых» написано: «Но, во-первых, «Эрроу» не имела права поднимать английский флаг, как признал сам сэр Джон Боуринг в своем письме консулу Парксу, помеченном Гонконг, 11 октября. Следовательно». Ред.], если флаг был поднят, то он был поднят незаконно. Но был ли он поднят вообще? По этому пункту — существует расхождение между английскими и китайскими заявлениями. Последние, однако, были подтверждены пересланными через консулов показаниями капитана и команды португальской лорчи № 83. Ссылаясь на эти показания, «Friend of China»[129] в номере от 13 ноября заявляет, что «теперь в Кантоне всем известно, что британский флаг не поднимался на лорче в течение шести дней до ее захвата». Таким образом, вместе с законным поводом к конфликту отпадает также и формальный вопрос о национальной чести [На этом кончается рукописный отрывок. Ред.].

С большим тактом лорд Дерби в этой речи совершенно воздержался от своей привычки острить и тем самым придал своей аргументации строго юридический характер. Впрочем, и без всяких стараний с его стороны его речь была проникнута глубочайшей иронией. В самом деле, граф Дерби, глава английской родовой аристократии, выступает против бывшего доктора, ныне сэра Джона Боуринга, любимого ученика Бентама; выступает в защиту гуманности против человека, избравшего гуманность своей профессией; отстаивает подлинные интересы наций против последовательного утилитариста, который требует пунктуального соблюдения дипломатического этикета; взывает к формуле «vox populi — vox dei» [ «глас народа — глас божий». Ред.] против сторонника формулы — наибольшая польза для наибольшего числа людей[130]. Потомок завоевателей проповедует мир, в то время как член Общества мира[131] проповедует стрельбу калеными ядрами; Дерби клеймит действия британского флота как «позорные поступки» и «бесславные операции», между тем как Боуринг по случаю этого трусливого насилия, не встретившего никакого сопротивления, поздравляет флот с «его блестящими достижениями, беспримерной храбростью и превосходным соединением военного искусства с доблестью». Эти контрасты представляли собой тем более острую сатиру, чем менее граф Дерби, казалось, сознавал их. На его стороне была та великая ирония истории, которая проистекает не из остроумия отдельных лиц, а из комичности самих ситуаций. Во всей парламентской истории Англии, пожалуй, никогда еще не было примера подобной интеллектуальной победы аристократа над выскочкой.

Лорд Дерби с самого начала объявил, что ему «придется полагаться только на официальные заявления и документы, исходящие от тех самых лиц, поведение которых он намерен подвергнуть критике», и что он считает вполне достаточными «эти документы для обоснования своих доводов». Однако было справедливо замечено, что документы эти в том виде, в каком они были обнародованы правительством, дали бы возможность последнему свалить всю ответственность на своих подчиненных. Это настолько верно, что нападки противников правительства в парламенте были направлены исключительно против Боуринга и К° и правительство могло бы присоединиться к ним без всякого ущерба для своего собственного положения. Я привожу слова самого лорда:

«Я не хочу говорить что-либо неуважительное о д-ре Боуринге. Возможно, что он человек с большими достоинствами; но мне кажется, что вопрос о допущении его в Кантон стал у него буквально манией. (Возгласы одобрения и смех.) Я уверен, что он и во сне и наяву видит свое вступление в Кантон. Я уверен, что это его первая мысль поутру, последняя на сон грядущий, а случись ему проснуться ночью, эта же мысль приходит ему в голову и среди ночи. (Смех.) Я уверен, что он пошел бы на любую жертву, не пожалел бы ни о каких нарушениях торговли, не раскаивался бы ни в каком кровопролитии, сопоставив их с теми огромными выгодами, которые получились бы от того, что сэр Джон Боуринг добился бы официального приема в кантонском ямэне [резиденции китайского чиновника. Ред.]. (Смех.)»

Затем выступил лорд Линдхёрст:

«Сэр Джон Боуринг, являющийся не только уполномоченным, но и видным проповедником гуманности (смех), сам признает, что судовое свидетельство недействительно и что лорча не имела права поднимать английский флаг. Однако заметьте, что он говорит: «Судно не находилось под нашим покровительством, но китайцы этого не знают. Бога ради, ни слова им об этом». Он даже повторил это, ибо по сути дела его слова сводятся к следующему: мы знаем, что китайцы не были виновны в каком бы то ни было нарушении договора, но мы им этого не скажем; мы будем настаивать на возмещении убытков и на соблюдении особой формы при возвращении арестованных. Ну, а если бы матросы не были возвращены по этой форме, — к какому средству следовало бы тогда прибегнуть? Очень просто, захватить какую-нибудь джонку, военную джонку. Если бы и этого оказалось недостаточно, то захватывать еще, до тех пор пока мы не принудили бы китайцев подчиниться, хотя бы мы и знали, что на их стороне право, а на нашей — никакой справедливости. (Возглас одобрения.) Был ли когда-либо пример поведения более отвратительного, более скандального, пример, я не скажу более мошеннических, но — что одно и то же в нашей стране — более лживых предлогов, которые выдвигались бы должностным? лицом, состоящим на службе британского правительства? (Возглас одобрения.) Удивительно, как это сэр Джон Боуринг мог думать, что он имел право объявить войну. Я могу понять, что человек в таком положении имеет полномочия прибегнуть по необходимости к самозащите; но предпринимать наступательные действия на таком основании, под таким предлогом — это один из самых необычайных случаев, какие только можно найти во всемирной истории. Из документов, представленных палате, совершенно ясно, что с самого начала, когда сэр Джон Боуринг был назначен на нынешнюю должность, его честолюбивым желанием было добиться того, в чем потерпели полную неудачу его предшественники, а именно, проникнуть за стены Кантона. Стремясь только к выполнению этой цели, то есть к тому, чтобы получить доступ в стены Кантона, он без всякой необходимости ввергнул страну в войну; и каков же результат? Принадлежащее британским подданным имущество, ценностью в крупную сумму — 1500000 ф. ст., — теперь конфисковано в городе Кантоне, вдобавок к этому наши фактории сожжены дотла, и все это лишь из-за пагубной политики одного из самых злонамеренных людей.

«О человек, исполненный гордыни, Ты облечен недолгой, слабой властью, Невежда, мнящий мудрецом себя, Былинка хрупкая, но злобный, как горилла, Под ликом солнечным творишь такие вещи, Что ангелы на небе слезы льют»».

[Шекспир. «Мера за меру», акт II, сцена вторая. Ред.]

И, наконец, лорд Грей:

«Если вы, милорды, заглянете в документы, вы убедитесь, что когда сэр Джон Боуринг просил губернатора Е о свидании, то губернатор изъявил готовность встретиться с ним, по назначил для этой цели дом купца У Хао-гуань, находящийся за пределами города. Однако достоинство сэра Джона Боуринга не позволило ему идти куда-либо, кроме как в официальную резиденцию губернатора. Если нельзя ожидать ничего другого, то я жду, по меньшей мере, одного положительного результата от принятия резолюции — немедленного отозвания сэра Джона Боуринга».

То же отношение сэр Джон Боуринг встретил и со стороны палаты общин, а г-н Кобден даже начал свою речь торжественным отречением от этого «человека, с которым его связывала двадцатилетняя дружба».

Дословные выдержки из речей лордов Дерби, Линдхёрста и Грея доказывают, что правительству лорда Пальмерстона достаточно было бы для парирования удара пожертвовать сэром Джоном Боурингом, вместо того чтобы отождествлять себя с этим «видным проповедником гуманности». Не снисхождение и не тактика его противников, а исключительно представленные парламенту документы давали возможность правительству так легко выпутаться из положения; это становится ясным из самого беглого обзора этих документов и основанных на них прений.

Может ли оставаться какое-либо сомнение в том, что сэр Джон Боуринг страдает «манией» вступления в Кантон? Разве не доказано, что этот субъект, как говорит лондонская газета «Times», «повел дело исключительно по собственной инициативе, не посоветовавшись со своим начальством на родине и не сообразуясь с его политикой»? Зачем же в таком случае лорд Пальмерстон, в момент, когда положение его правительства шатко, когда его путь загроможден всякого рода затруднениями, связанными с финансами, с персидской войной, с тайными договорами, с избирательной реформой[132], с коалицией, когда он чувствует, что взоры палаты обращены «на него с большей серьезностью, но с меньшим восхищением, чем когда-либо раньше», — зачем он выбрал как раз этот момент для того, чтобы в первый раз за всю свою политическую карьеру проявить непоколебимую верность другому человеку, и притом своему подчиненному, с риском не только еще более ухудшить свое собственное положение, но и окончательно испортить его? Зачем он доходит в своем новом увлечении до того, что приносит себя в искупительную жертву за грехи какого-то д-ра Боуринга? Разумеется, ни один здравомыслящий человек не считает благородного виконта способным на подобные романтические заблуждения. Политика, которой он придерживался в этих осложнениях с Китаем, дает убедительное доказательство того, что документы, переданные им парламенту, неполны. Кроме опубликованных документов, должны существовать секретные документы и секретные инструкции, которые могли бы показать, что если д-р Боуринг и был одержим «манией» вступления в Кантон, то за его спиной стоял хладнокровный глава Уайт-холла [Пальмерстон. Ред.], поощрявший эту манию и в своих собственных целях раздувший ее из уголька во всепожирающее пламя.

Написано К. Марксом 27 февраля 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4962, 16 марта 1857 г.

Печатается по тексту газеты, сверенному с текстом рукописного отрывка

Перевод с английского

К. МАРКС

ПОРАЖЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ПАЛЬМЕРСТОНА

Лондон, 6 марта 1857 г.

Дебаты о китайском конфликте, бушевавшие в течение четырех вечеров, утихли, наконец, вылившись в принятый палатой общин вотум недоверия министерству Пальмерстона. На недоверие Пальмерстон отвечает «штрафным роспуском парламента». Он карает членов палаты общин тем, что заставляет их разойтись по домам.

Сильнейшее возбуждение, царившее в последний вечер дебатов как в стенах самой палаты, так и среди массы народа, собравшегося на прилегающих улицах, было обусловлено не только важностью поставленных на карту интересов, но в еще большей степени особенностями той личности, над которой происходил суд. Правление Пальмерстона не было правлением обыкновенного кабинета. Это была диктатура. С самого начала войны с Россией парламент почти отказался от своих конституционных функций; он не осмелился вернуть их себе и после заключения мира. Постепенно и почти незаметно деградируя, он опустился до положения Corps Legislatif [Законодательного корпуса. Ред.], отличаясь от подлинного бонапартистского учреждения только своей фальшивой вывеской и высокопарно звучащими претензиями. Уже самый факт образования коалиционного кабинета показал, что старые партии, от трений между которыми зависит ход парламентской машины, сошли на нет. Это бессилие партий, сперва нашедшее выражение в коалиционном кабинете, было затем воплощено, благодаря войне, во всемогуществе одного человека, который в течение полувека своей политической жизни никогда не принадлежал ни к одной партии, но всегда использовал все партии. Если бы даже не было войны с Россией, истощение старых официальных партий само по себе привело бы к преобразованиям. В парламент была бы влита новая жизнь введением в его организм свежей крови, предоставлением политических прав, по крайней мере, некоторой части народных масс, все еще не имеющих права голоса и представителей в парламенте. Война прервала этот естественный процесс. Война помешала тому, чтобы притупление остроты старых парламентских противоречий пошло на пользу массам, и обратила этот процесс к исключительной выгоде одного человека. Вместо политического освобождения британского народа мы получили диктатуру Пальмерстона. Война явилась тем мощным фактором, благодаря которому был достигнут этот результат, и война же была единственным средством, чтобы его упрочить. Война стала поэтому жизненно необходимым условием диктатуры Пальмерстона. Русская война была более популярной среди британского народа, нежели Парижский мир. Почему же в таком случае британский Ахиллес, под эгидой которого произошел позор Редана и падение Карса[133], не использовал этого благоприятного обстоятельства? Очевидно, потому, что выбор был не в его власти. Отсюда его Парижский договор, за которым последовали его недоразумения с Соединенными Штатами, его неаполитанская экспедиция, его показные ссоры с Бонапартом, его вторжение в Персию и его резня в Китае[134].

Принимая вотум недоверия в связи с этим последним событием, палата общин уничтожала тем самым средства узурпированной Пальмерстоном власти. Поэтому ее нынешнее решение было не простым парламентским решением, а бунтом — насильственной попыткой вернуть парламенту его конституционные функции. Таково было чувство, охватившее палату, и каковы бы ни были особые мотивы, которыми руководствовались различные фракции разнородного большинства, состоявшего из сторонников Дерби, пилитов, манчестерцев, сторонников Рассела и так называемых независимых, — все они были искренни в своих уверениях, что вовсе не обычный антиправительственный заговор объединял их при голосовании. А между тем именно обвинение в заговоре и было главным пунктом пальмерстоновской защиты. Слабость своей позиции он прикрывал argumentum ad misericordiam [призывом к милосердию. Ред.], выдавая себя за жертву беспринципного заговора. Ничего не могло быть удачнее отповеди г-на Дизраэли на этот довод, столь обычный для подсудимых в Олд-Бейли[135]:

«Премьер-министр», — сказал Дизраэли, — «единственный человек на свете, который не выносит коалиций. Но ведь он — живое воплощение заведомо беспринципных политических коалиций. Взгляните, как составлено его правительство. Не далее, как в прошлом году все члены его кабинета поддерживали в этой палате один из биллей, внесенный, если не ошибаюсь, кем-то из их бывших коллег. Но один из членов правительства выступил против этого билля в другой палате, причем в оправдание своей явной непоследовательности он не стесняясь заявил, что когда он вступал в должность, то премьер-министр не потребовал от него никакого обязательства ни по одному вопросу. (Смех.) И тем не менее благородный лорд встревожен и шокирован создавшейся ныне беспринципной коалицией! Благородный лорд не выносит коалиций! Благородный лорд действовал-де только с теми, среди которых он был рожден и вскормлен как политик. (Аплодисменты и смех.) Этот Геркулес (указывая на лорда Пальмерстона) был в младенчестве взят из колыбели вигов, и как последовательна была его политическая жизнь! (Снова смех.) Оглядываясь на истекшие полвека, в течение которых он исповедовал почти все принципы и вступал в союз почти с каждой партией, благородный лорд сегодня вечером громко предостерегал от коалиций, так как он боится, что большинство палаты общин, насчитывающее в своих рядах несколько самых выдающихся членов палаты — бывших коллег благородного лорда, — может не одобрить его политики в отношении Китая, политики, которая началась грубым насилием и которая, в случае продолжения ее, кончится катастрофой. Такова, милостивый государь, позиция благородного лорда. Какую же защиту этой политики слышали мы от благородного лорда? Выдвинул ли он хоть один принцип, на котором следовало бы основывать наши отношения с Китаем? Сформулировал ли он хоть одно политическое правило, которым мы могли бы руководствоваться в этот момент опасности и замешательства? Напротив, слабую и шаткую позицию он прикрывал заявлением — о чем? — о том, что он является жертвой заговора. Он не стал на путь мужественной, достойной государственного деятеля защиты своего поведения. Он остановился лишь на нескольких пустяковых замечаниях, сделанных в ходе дебатов и, по существу, уже исчерпанных и забытых, как мне казалось, а затем вдруг заявил, что все это не что иное, как заговор! Привыкнув опираться на большинство, которое он получил, не выдвинув ни единого принципа, которое на деле явилось следствием случайных обстоятельств и которое, в сущности, возникло лишь потому, что благородный лорд, сидя на этой скамье, не испытывал необходимости высказать свое мнение ни по одному внешнему или внутреннему вопросу, способному затронуть сердца соотечественников или оказать влияние на мнение нации, благородный лорд теперь поймет, наконец, что настало время, когда он вынужден будет придерживаться определенной политической линии, если он хочет быть государственным деятелем; он поймет также, что в момент, когда обнаружен грубый промах его кабинета и когда все те, кто обычно оказывает влияние на мнение палаты, единодушно осуждают политику кабинета, не подобает жаловаться стране, будто он является жертвой заговора».

Впрочем, было бы совершенно ошибочно предполагать, что дебаты были интересны потому, что они затрагивали такие животрепещущие темы. Один вечер за другим проходил в дебатах, а голосования все не было. В продолжение большей части битвы голоса бойцов тонули в шуме и гаме частных разговоров. Вечер за вечером сторонники министерства ораторствовали, злоупотребляя временем, чтобы выиграть еще сутки для интриг и закулисных махинаций. В первый вечер г-н Кобден произнес остроумную речь. То же самое можно сказать о Булвере и лорде Джоне Расселе; но генерал-атторней [Бетелл. Ред.] был несомненно прав, сказав им, что «он никак не может сравнить их рассуждения и их аргументацию по данному вопросу с аргументацией, высказанной в другой палате». Второй вечер был целиком занят тяжеловесными специфически юридическими спорами между поверенными обеих сторон — лордом-адвокатом [Монкриффом. Ред.], г-ном Уайтсайдом и генерал-атторнеем. Правда, сэр Джемс Грехем попытался оживить прения, но потерпел неудачу. Когда этот человек, фактически ответственный за убийство братьев Бандьера[136], ханжески воскликнул, что «он хотел бы умыть руки в этом деле, где была невинно пролита кровь», откликом на его пафос был сдержанный иронический смех. Третий вечер был еще скучнее. Выступал сэр Ф. Тесиджер, генерал-атторней in spe [будущий. Ред.] с ответом генерал атторнею in re [настоящему. Ред.], а также доктор прав Ши, пытавшийся ответить сэру Ф. Тесиджеру. Изощрялся в своем сельском красноречии сэр Джон Пакингтон. Выступал генерал Уильямс Карсский, которого палата слушала молча лишь несколько минут, а затем, как бы сговорившись, оставила без внимания, уразумев, что он не тот, за кого она его принимала. Наконец, выступил сэр Сидни Герберт. Этот элегантный отпрыск политической школы Пиля произнес речь, правда, выразительную, острую, парадоксальную, но больше высмеивающую аргументы сторонников министерства, чем содержащую собственные новые аргументы. Однако в последний вечер прения поднялись на высоту, свойственную палате общин. Робак, Гладстон, Пальмерстон и Дизраэли, каждый в своем роде, были действительно великолепны.

Труднее всего было избавиться от ширмы, за которую прятались во время дебатов — от сэра Джона Боуринга, — и прямо уличить самого лорда Пальмерстона, возложив лично на него ответственность за «избиение невинных». В конце концов, это удалось сделать. Так как предстоящие всеобщие выборы в Англии будут, в основном, вращаться вокруг этого вопроса, то может быть будет нелишним по возможности сжато изложить результаты дискуссии. На следующий день после поражения министерства и накануне объявления им о роспуске палаты общин лондонская газета «Times» отважилась на следующее утверждение:

«Нация будет в затруднении относительно того, на какой, собственно, вопрос надлежит дать ответ. Потерял ли кабинет лорда Пальмерстона доверие народа в результате ряда действий, совершенных на другом конце земного шара за шесть недель до того, как о них здесь узнали, и притом чиновниками, назначенными при прежнем правительстве? Министры впервые услышали об этих событиях на рождестве, и в этот момент они были так же неосведомлены, как и все остальные. Действительно, если бы все это произошло на луне или было рассказано в «Тысяче и одной ночи», нынешний кабинет не мог бы иметь к этому меньше отношения… Неужели следует осудить и сменить правительство лорда Пальмерстона за то, чего оно никогда не совершало и не могло совершить, за то, о чем оно узнало лишь тогда, когда об этом узнали все, за то, что было сделано людьми, которых оно не назначало и с которыми оно было не в состоянии до сих пор поддерживать каких-либо сношений?»

Этому бесстыдному словоизвержению газеты, которая все время оправдывала кантонскую резню, как наиболее удачный ход пальмерстоновской дипломатии, мы можем противопоставить несколько фактов, с трудом установленных во время долгих дебатов и ни разу не опровергнутых Пальмерстоном или его подчиненными. В 1847 г., когда лорд Пальмерстон возглавлял министерство иностранных дел, его первая депеша о допущении британских гонконгских властей в Кантон была составлена в угрожающих выражениях. Однако его пыл был охлажден его коллегой графом Греем, в то время министром колоний, который направил офицерам, командовавшим морскими силами не только в Гонконге, но и на Цейлоне, строжайшее предписание не допускать ни при каких обстоятельствах каких бы то ни было агрессивных действий против китайцев без особого разрешения из Англии. Тем не менее 18 августа 1849 г., незадолго до своего ухода из кабинета Рассела, лорд Пальмерстон отправил британскому уполномоченному в Гонконге следующую депешу:

«Пусть высшие чиновники Кантона и пекинское правительство не обольщаются. Снисходительность, проявляемая до сих пор британским правительством, происходит не от ощущения слабости, а от сознания превосходства своих сил. Британское правительство хорошо знает, что если бы того потребовали обстоятельства, британские военные силы смогли бы разрушить город Кантон, не оставив камня на камне, и таким образом подвергнуть население этого города самому примерному наказанию».

Таким образом, бомбардировка Кантона, имевшая место в 1856 г., в бытность лорда Пальмерстона премьером, была возвещена еще в 1849 г. в последнем послании, отправленном в Гонконг лордом Пальмерстоном, в то время министром иностранных дел в кабинете Рассела. Все существовавшие за этот промежуток времени правительства отказались как-либо смягчить распоряжение, категорически запрещающее британским представителям в Гонконге настаивать на их допущении в Кантон. Так поступили граф Гранвилл в министерстве Рассела, граф Малмсбери в министерстве Дерби и герцог Ньюкасл в министерстве Абердина. Наконец, в 1852 г. уполномоченным был назначен д-р Боуринг, занимавший до тех пор пост консула в Гонконге. Как утверждает г-н Гладстон, назначение д-ра Боуринга было делом лорда Кларендона, слепого орудия Пальмерстона, и состоялось без ведома и согласия кабинета Абердина. Когда Боуринг впервые поставил ныне обсуждаемый вопрос, Кларендон депешей от 5 июля 1854 г. сообщил ему, что он прав, но что ему следует подождать, пока не будет в наличии необходимых для осуществления его цели военно-морских сил. Англия вела в то время войну с Россией. Как раз в тот момент, когда возник инцидент с «Эрроу», Боуринг узнал, что мир заключен и в его распоряжение действительно высланы военно-морские силы. Тогда-то и был найден предлог для ссоры с губернатором Е. 10 января, получив донесение обо всем происшедшем, Кларендон сообщил Боурингу: «правительство ее величества всецело одобряет образ действий, избранный сэром М. Сеймуром и вами». Это одобрение, высказанное в столь немногих словах, не сопровождалось никакими дальнейшими инструкциями. Напротив, г-н Хаммонд в своем письме секретарю адмиралтейства выразил адмиралу Сеймуру от имени лорда Кларендона восхищение правительства по поводу «умеренности, с какой он действовал, и проявленного им бережного отношения к жизни и имуществу китайцев».

Таким образом, не может быть сомнения, что резня в Китае была задумана самим лордом Пальмерстоном. Под каким знаменем надеется он теперь собрать вокруг себя избирателей Соединенного королевства — это вопрос, на который, я надеюсь, вы позволите мне ответить в другой корреспонденции, ибо эта корреспонденция уже и так превысила положенные ей размеры.

Написано К. Марксом в марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4970, 25 марта 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПРЕДСТОЯЩИЕ ВЫБОРЫ В АНГЛИИ[137]

Лондон, 13 марта 1857 г.

«Да надобно, милорд, чтоб вы стояли Между двумя священниками. Я На эту святость и налечь намерен».

[Шекспир. «Трагедия о короле Ричарде III», акт III, сцена седьмая. Ред.]

Пальмерстон не совсем точно следует совету, данному Бакингемом Ричарду III. Он стоит между священником, с одной стороны, и контрабандистом-торговцем опиумом — с другой. В то время как епископы евангелического толка, назначать которых этот опытный обманщик позволил своему родственнику, графу Шефтсбери, свидетельствуют о «праведности» Пальмерстона, контрабандисты-торговцы опиумом, торговцы «сладким ядом века» [Шекспир. «Жизнь и смерть короля Джона», акт I, сцена первая. Ред.], свидетельствуют о его верном служении «товару — владыке мира» [Там же, акт II, сцена первая. Ред.]. Шотландец Бёрк гордился лондонскими «воскрешателями»[138]. Точно так же Пальмерстон гордится ливерпульскими «отравителями». Эти господа с елейными лицами являются достойными представителями города, происхождение величия которого непосредственно связано с работорговлей. Ливерпуль, не славящийся поэтическими произведениями иного рода, может, по крайней мере, притязать на ту оригинальную заслугу, что он обогатил поэзию одами о работорговле. Поэтому, если Пиндар начал свой гимн победителям на олимпийских играх знаменитой строкой: «Нет ничего лучше воды» (Ariston men hudor) [Из «Первой олимпийской оды» Пиндара. Ред.], то от современного ливерпульского Пиндара вполне можно ожидать, что он начнет свой гимн о краснобаях с Даунинг-стрит[139] еще более остроумным вступлением: «Нет ничего лучше опиума».

Рука об руку с благочестивыми епископами и нечестивыми контрабандистами-торговцами опиумом идут крупные торговцы чаем, в большинстве своем прямо или косвенно причастные к торговле опиумом и потому заинтересованные в уничтожении существующих договоров с Китаем. Их побуждают к этому, кроме того, и свои особые мотивы. В прошлом году они пошли на риск огромных спекуляций чаем; продление военных действий одновременно и повысит цены на имеющиеся у них громадные запасы чая и даст им возможность отсрочить крупные платежи своим кредиторам в Кантоне. Таким образом, война позволит им надуть в одно и то же время и своих британских покупателей и своих китайских поставщиков и, следовательно, претворить в жизнь свои представления о «национальной славе» и «торговых интересах». Как правило, английские фабриканты не разделяют догматов этого ливерпульского катехизиса в силу того же самого возвышенного принципа, который ставит манчестерцев, добивающихся низких цен на хлопок, в оппозицию к господам из Ливерпуля, добивающимся высоких цен на него. Во время первой англо-китайской войны, длившейся с 1839 по 1842 г., английские фабриканты тешили себя ложными надеждами на необычайное расширение экспорта. Они уже вымерили ярд за ярдом хлопчатобумажные материи, в которые предполагалось одеть жителей Небесной империи. Но житейская практика отрезвила их рассудок, одурманенный пальмерстоновскими политиками. С 1854 по 1857 г. экспорт британских фабричных изделий в Китай не превышал в среднем 1250000 ф. ст. за год, то есть суммы, которая часто достигалась и в годы, предшествовавшие первой войне с Китаем.

«Фактически», — заявил в палате общин г-н Кобден, представитель английских фабрикантов, — «с 1842 г. мы» (то есть Соединенное королевство) «нисколько не увеличили нашего экспорта в Китай, по крайней мере в отношении наших фабричных изделий. Мы увеличили наше потребление чая — и только».

Вот почему английские фабриканты шире смотрят на вопросы китайской политики, чем английские епископы, контрабандисты-торговцы опиумом и торговцы чаем. Если не считать тунеядцев и карьеристов, которые цепляются за полы каждого правительства, а также наивных патриотов — завсегдатаев кофеен, которые верят, что под эгидой Пама [Пальмерстона. Ред.] «дух нации мужает», то по существу мы перечислили всех bona fide [истинных. Ред.] сторонников Пальмерстона. Впрочем, мы не должны еще забывать лондонской газеты «Times» и журнала «Punch» — Великого Кофту[140] британской прессы и ее клоуна; оба они прикованы к нынешнему правительству как золотыми, так и казенными цепями и потому с деланным энтузиазмом восхваляют героя резни в Кантоне. А это значит, что голосование палаты общин следует рассматривать не только как бунт против Пальмерстона, но и как бунт против газеты «Times». Поэтому предстоящие выборы должны решить не только вопрос о том, не захватит ли Пальмерстон в свои руки всю государственную власть, но и не монополизирует ли полностью газета «Times» фабрикацию общественного мнения.

Каким же лозунгом может Пальмерстон привлечь к себе голоса на всеобщих выборах? Лозунгом о расширении торговли с Китаем? Но ведь он разрушил тот самый порт, от которого зависела эта торговля. Он переместил эту торговлю на более или менее продолжительное время с моря на сушу, из пяти портов в Сибирь, из рук Англии в руки России. Он повысил пошлину на чай в Соединенном королевстве, создав самое большое препятствие расширению торговли с Китаем. Может быть, он выдвинет лозунг о безопасности британских купцов-авантюристов? Но Синяя книга, озаглавленная «Переписка, касающаяся оскорблений в Китае»[141] и представленная палате общин самим министерством, показывает, что за последние семь лет было только шесть случаев оскорблений, причем в двух из них зачинщиками были англичане, а в четырех других китайские власти — к полному удовлетворению британских властей — приложили все старания к тому, чтобы наказать обидчиков. Поэтому, если имущество и жизнь английских купцов в Гонконге, Сингапуре и других местах подвергается сейчас опасности, то эта опасность вызвана самим Пальмерстоном. Но честь английского флага! Пальмерстон распродал ее по частям контрабандистам Гонконга по цене в 50 ф. ст. и запятнал ее «массовой резней беззащитных покупателей британских товаров». Между тем эти лозунги — расширение торговли, безопасность британских купцов-авантюристов и честь английского флага — являются единственными лозунгами, выдвинутыми теми правительственными оракулами, которые к настоящему времени уже выступили перед своими избирателями. Они благоразумно избегают затрагивать какие бы то ни было вопросы внутренней политики, так как лозунг «никаких реформ» или лозунг «больше налогов» не встретили бы поддержки. Один из членов правительства Пальмерстона, лорд Малгрейв, казначей королевского дома, заявляет своим избирателям, что он не собирается «выдвигать никаких политических теорий». Другой член правительства, Боб Лоу, в своей речи в Киддерминстере высмеивает тайное голосование, расширение избирательного права и тому подобную «чепуху». Третий член правительства, г-н Лабушер, тот самый умник, который защищал бомбардировку Кантона на том основании, что если палата признает ее несправедливой, то английскому народу придется уплатить по счету около 5000000 ф. ст. иностранным купцам, собственность которых была уничтожена в Кантоне, — этот самый Лабушер в своем обращении к избирателям Тонтона вовсе игнорирует политику, обосновывая свои притязания просто великими деяниями Боуринга, Паркса и Сеймура.

Поэтому совершенно правильно замечание одной провинциальной британской газеты, что Пальмерстон не только не нашел «удачного лозунга для избирательной кампании, но вообще не нашел никакого лозунга». А между тем его дело отнюдь не безнадежно. Со времени голосования палаты общин обстоятельства коренным образом изменились. Местный акт насилия в Кантоне привел к общей войне с Китаем. Остается лишь решить, кто должен продолжать эту войну? Разве человек, оправдывающий эту войну, не способен вести ее более энергично, нежели его противники, которые надеются пройти на выборах потому, что осуждают ее?

Не запутает ли Пальмерстон в период междуцарствия дела так, что без него уже нельзя будет обойтись?

Не решит ли тогда вопрос в его пользу уже тот простой факт, что имеет место избирательная борьба? Для большинства британских избирателей в их нынешнем составе избирательная борьба означает борьбу между вигами и тори. Но так как Пальмерстон является фактическим главой вигов и его поражение должно привести к власти тори, то не отдаст ли большинство так называемых либералов свои голоса Пальмерстону для того, чтобы провалить Дерби? Таковы истинные соображения, на которые рассчитывают сторонники министерства. Если их расчеты окажутся правильными, то диктатура Пальмерстона, которую до сих пор терпели молча, будет провозглашена открыто. Существование нового парламентского большинства будет возможно лишь в том случае, если оно безоговорочно заявит о своей пассивной покорности министру. Возможно, что вслед за апелляцией Пальмерстона от парламента к народу последует в свое время coup d'etat [государственный переворот. Ред.], подобно тому как он последовал за апелляцией Бонапарта от Assemblee Nationale [Национального собрания. Ред.] к нации[142]. Тогда, быть может, эти же самые люди убедятся на своей собственной шкуре, что Пальмерстон — это бывший член министерства Каслри — Сидмута, заткнувшего рот печати, уничтожившего свободу собраний, приостановившего действие Habeas Corpus act, узаконившего право кабинета производить аресты и ссылки по своему произволу и, наконец, устроившего бойню народа в Манчестере за протест против хлебных законов[143].

Написано К. Марксом 13 марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4975, 31 марта 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

РУССКАЯ ТОРГОВЛЯ С КИТАЕМ

В связи с вопросом о торговле и сношениях с Китаем, расширение которых лорд Пальмерстон и Луи-Наполеон предприняли насильственным путем, немалую зависть, очевидно, вызывает положение, занимаемое Россией. Действительно, вполне возможно, что в результате нынешнего конфликта с китайцами Россия, не расходуя ни денег, ни военных сил, может выиграть в конечном итоге больше, чем любая из воюющих стран.

У России совершенно особые отношения с Китайской империей. В то время как англичане и мы сами лишены привилегий непосредственной связи даже с наместником Кантона, — что касается французов, то их участие в происходящих военных действиях носит скорее любительский характер, так как в действительности у них нет торговли с Китаем, — русские пользуются преимуществом держать посольство в Пекине. Правда, говорят, что это преимущество куплено Россией ценой примирения с тем обстоятельством, что ей дозволяется быть при дворе Небесной империи лишь на положении одной из зависимых стран, уплачивающих дань Китайской империи. Тем не менее это дает возможность русской дипломатии установить в Китае такое же влияние, как и в Европе — влияние, которое отнюдь не ограничивается только дипломатическими действиями.