Собрание сочинений, том 12

Поскольку русские не вели морской торговли с Китаем, они никогда не были заинтересованы в спорах по этому вопросу, никогда не вмешивались в них в прошлом и не вмешиваются теперь; на русских не распространяется поэтому та антипатия, с какой китайцы с незапамятных времен относились ко всем иностранцам, вторгавшимся в их страну с моря, смешивая их, не без основания, с пиратами-авантюристами, которые, по всей вероятности, всегда наводняли китайские берега. Но в виде компенсации за то, что они лишены возможности участвовать в морской торговле, русские ведут специфическую для них внутреннюю сухопутную торговлю, в которой у них, по-видимому, не будет соперников. Эта торговля, регулируемая договором, заключенным в 1768 г., в царствование Екатерины II, имеет своим главным, если, пожалуй, не единственным местом действий Кяхту, расположенную на южной границе Сибири и Китайской Татарии [Монголии. Ред.], на реке, впадающей в озеро Байкал, приблизительно в ста милях к югу от города Иркутска. Торговлей этой, которая происходит на своего рода ежегодной ярмарке, руководят двенадцать посредников, из которых шестеро являются русскими и шестеро китайцами; они встречаются в Кяхте и, — так как торговля исключительно меновая, — устанавливают нормы, по которым должны обмениваться товары, поставляемые каждой стороной. Со стороны китайцев основным предметом торговли является чай, со стороны русских — хлопчатобумажные и шерстяные ткани. За последние годы торговля эта, как видно, значительно возросла. Десять или двенадцать лет назад количество чая, проданного русским в Кяхте, не превышало в среднем сорока тысяч ящиков; однако в 1852 г. оно уже составляло сто семьдесят пять тысяч ящиков, большая часть которых содержала чай высшего сорта, хорошо известный потребителям на континенте под названием караванного чая, в отличие от низшего сорта этого товара, импортируемого морем. Другими предметами торговли которые продавали китайцы, являлось небольшое количество сахара, хлопка, шелка-сырца и шелковых изделий, но все это на очень ограниченную сумму. Русские расплачивались примерно равным количеством хлопчатобумажных и шерстяных товаров, с добавлением небольшого количества русской кожи, кованых металлических изделий, мехов и даже опиума. Стоимость всех купленных и проданных товаров, которые покупались и продавались, согласно опубликованным отчетам, по весьма умеренным ценам, достигала крупной суммы — свыше пятнадцати миллионов долларов. В 1853 г., вследствие волнений внутри Китая[144] и в связи с тем, что дороги из провинций, производящих чай, были заняты отрядами повстанцев, которые захватывали

караваны противника, количество посланного в Кяхту чая уменьшилось до пятидесяти тысяч ящиков и вся стоимость торговли в этом году составляла лишь около шести миллионов долларов. Однако в течение двух последующих лет торговля эта оживилась, и в 1855 г. на ярмарку в Кяхту было послано не менее ста двенадцати тысяч ящиков.

В результате роста этой торговли Кяхта, расположенная на русской территории, из простого форта и места ярмарки выросла в значительный город. Она была превращена в главный центр этой части пограничной области и должна быть удостоена чести служить местопребыванием военного коменданта и гражданского губернатора. В то же время между Кяхтой и Пекином, который находится от нее на расстоянии около девятисот миль, недавно установлено прямое и регулярное почтовое сообщение для пересылки официальных депеш.

Очевидно, что если бы в результате происходящих теперь военных действий морская торговля с Китаем прекратилась, Европа смогла бы снабжаться чаем только по этому пути. В самом деле, предполагают, что даже после того, как морская торговля вновь будет открыта, Россия, завершив строительство своей железнодорожной сети, может стать могущественным конкурентом морских держав в снабжении европейских рынков чаем. Эти железные дороги установят прямое сообщение между портами Кронштадтом и Либавой и расположенным в центре России древним городом Нижним Новгородом, резиденцией купцов, которые ведут торговлю в Кяхте. То, что Европа будет снабжаться чаем по этому сухопутному пути, представляется гораздо более вероятным, чем то, что для этой цели будет использована запроектированная нами Тихоокеанская железная дорога. Вполне возможна также транспортировка по суше другой важной статьи экспорта Китая — шелка, в связи с его необычайно малым объемом по сравнению с его стоимостью; в то же время эта китайская торговля открывает такие возможности сбыта русских фабричных изделий, какого они не в состоянии найти где-либо еще.

Можно заметить, однако, что усилия России отнюдь не ограничиваются развитием только этой сухопутной торговли. Прошло всего несколько лет с тех пор, как она овладела берегами реки Амур, родины нынешней правящей династии в Китае. Усилия ее в этом направлении были несколько приостановлены во время минувшей войны [Крымской войны. Ред.], но она, несомненно, энергично возобновит их в будущем. Россия владеет Курильскими островами и соседним с ними побережьем Камчатки. Она уже имеет флот в этих морях и, несомненно, воспользуется любым благоприятным случаем, чтобы добиться участия в морской торговле с Китаем. Однако это менее важно для нее по сравнению с расширением той сухопутной торговли, в области которой она уже обладает монополией.

Написано К. Марксом около 18 марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4981, 7 апреля 1857 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

АНГЛИЙСКИЕ ВЫБОРЫ

Лондон, 20 марта 1857 г.

Будущего историка, которому предстоит написать историю Европы за период с 1848 по 1858 г., поразит сходство между обращением Бонапарта к Франции в 1851 г. и обращением Пальмерстона к Соединенному королевству в 1857 году. И тот и другой изображали дело так, будто они апеллируют от парламента к нации, от предательской коалиции партий к бесхитростному общественному мнению. И тот и другой выдвигали одинаковые доводы. Если Бонапарт собирался спасти Францию от социального кризиса, то Пальмерстон собирается спасти Англию от международного кризиса. Пальмерстону, подобно Бонапарту, приходится отстаивать необходимость сильной исполнительной власти против пустой болтовни и назойливого вмешательства законодательной власти. Бонапарт обращался одновременно и к консерваторам[145] и к революционерам; к первым как к врагам аристократии, ко вторым как к врагам буржуазной узурпации. А Пальмерстон — разве он не оскорблял все деспотические правительства? Так может ли он быть неприятен какому-либо либералу? С другой стороны, разве он не предавал все революции? Так не должен ли он быть избранником консерваторов? Он противодействовал всякой реформе, так неужели консерваторы не поддержат его? Он не подпускает тори к должностям, так неужели либеральные карьеристы покинут его? Бонапарт носит имя, грозное для иностранцев и олицетворяющее славу Франции. Не так же ли обстоит дело с Пальмерстоном в отношении Соединенного королевства? Как бы то ни было, за исключением некоторых небольших перерывов, он ведал министерством иностранных дел с 1830 г., со времени проведения избирательной реформы[146], то есть с начала современной истории Англии. Вследствие этого международное положение Англии, какой бы «страх» оно ни внушало или каким бы «славным» ни казалось иностранцам, связывается с личностью лорда Пальмерстона. Одним ударом Бонапарт превратил в ничто всех официально признанных великих мужей Франции, но разве Пальмерстон не «разбивает вдребезги» Расселов, Грехемов, Гладстонов, Робаков, Кобденов, Дизраэли и tuto quanti [иже с ними. Ред.]? У Бонапарта не было никаких принципов, никаких сдерживающих начал, но он обещал дать стране то, чего она желала — человека. То же самое делает и Пальмерстон. Он — человек. Его злейшие враги не отваживаются обвинить его в том, что он представляет принцип.

Разве режим Assemblee Legislative [Законодательного собрания. Ред.] не являлся режимом коалиции, составленной из легитимистов и орлеанистов[147] с небольшой примесью буржуазных республиканцев? Само наличие этой коалиции доказывало разложение представленных в ней партий, ибо старые партийные традиции не позволяли им объединяться в каком-либо ином, кроме отрицательного, единстве. Такое отрицательное единство не способно к действию; его действия могут быть только отрицательными; оно может быть только тормозом; отсюда сила Бонапарта. Но не так ли обстоит дело и с Пальмерстоном? Разве парламент, заседавший с 1852 г., не был коалиционным парламентом и разве он поэтому не воплотился с самого начала в коалиционном кабинете? Assemblee Nationale [Национальное собрание. Ред.] к моменту его насильственного разгона Бонапартом уже не имело дееспособного большинства. То же самое было и с палатой общин, когда Пальмерстон, наконец, объявил об ее роспуске. Но этим сходство исчерпывается. Бонапарт произвел свой coup d'etat [государственный переворот. Ред.] прежде, чем он обратился к нации. Связанный узами конституции, Пальмерстон должен обратиться к нации раньше, чем он попытается произвести coup d'etat. В этом отношении нельзя отрицать, что все преимущества находятся на стороне Бонапарта. Избиения в Париже, карательные отряды в провинциях, осадное положение повсюду, объявление людей вне закона и массовые ссылки, штык позади и пушка впереди избирательной урны, — все это придавало аргументам бонапартовской прессы (единственной прессы, не смытой декабрьским потопом) зловещее красноречие, убедительности которого не могли умалить ни свойственная ей плоская софистика, ни омерзительная логика, ни тошнотворно-цветистая лесть. Напротив, позиция Пальмерстона становится тем слабее, чем больше напрягают свои глотки его приспешники. Хотя он и великий дипломат, но он забыл приказать своим холопам, чтобы они помнили совет, данный хромому, который хотел вести слепого, — он забыл внушить им талейрановское «pas de zele» [ «не слишком усердствуйте». Ред.]. И действительно, они переиграли, исполняя свою роль. Взять, например, такой дифирамб в одном столичном органе:

«Да здравствует Пальмерстон! — таков клич, который, как мы надеемся, будет провозглашен на каждом избирательном собрании… Самая беззаветная преданность лорду Пальмерстону — таков первый догмат, который должен входить в символ веры каждого кандидата… Надо заставить либеральных кандидатов признать, что лорд Пальмерстон на посту премьера — это политическая необходимость сегодняшнего дня. Во что бы то ни стало нужно, чтобы он был признан героем нашей эпохи, не только грядущим героем, но героем, уже представшим перед нами; не только человеком, нужным в критический момент, но человеком, и притом единственным из наших современников, предназначенным для таких обстоятельств, навстречу которым явно идет наша страна… Он кумир нынешнего дня, любимец народа, восходящее, взошедшее уже солнце»[148].

Не удивительно, что Джон Буль не в состоянии был выдержать этого и что возникла реакция против пальмерстоновской горячки.

Поскольку сама личность Пальмерстона провозглашается политическим принципом, не удивительно, что его противники сделали принципом своей политики критическое исследование его личности. В самом деле, мы видим, что Пальмерстон, словно по волшебству, вызвал воскресение из мертвых всех прежних светил парламентской Англии. Доказательством этого утверждения служит такое зрелище, как появление лорда Джона Рассела (вига) перед столичными избирателями на собрании в Лондон-таверн, а также спектакль, разыгранный пилитом сэром Джемсом Грехемом перед избирателями в Карлайле, и, наконец, театральное выступление Ричарда Кобдена, представителя манчестерской школы, на многолюдном митинге в Фритред-холл в Манчестере. Пальмерстон действовал отнюдь не как Геркулес. Он не убил гиганта, подняв его на воздух[149], а придал новую силу пигмеям, повергнув их на землю. Если кто и уронил себя в глазах общества, так это несомненно лорд Джон Рассел, отец всех законодательных недоносков, герой приспособленчества, дипломатический посредник в Вене[150], человек, в руках которого все роковым образом превращалось в ничто.

Но взгляните теперь на его триумфальное появление перед лондонскими избирателями. Откуда эта перемена? Она просто вызвана обстоятельствами, в которые поставил его Пальмерстон. Я, заявил Рассел, автор закона, отменяющего акт о присяге и корпорациях, билля о парламентской реформе, реформы муниципальных учреждений, урегулирования вопроса о церковной десятине, некоторых либеральных законодательных актов о диссидентах[151] и ряда других, касающихся Ирландии. Словом, я воплощаю в себе сущность всего, что было прогрессивного в политике вигов. Неужели вы пожертвуете мною ради человека, который представляет вигизм без его народных элементов, вигизм не как политическую партию, а только как клику карьеристов? Далее Рассел самые свои недостатки обратил себе на пользу. Я всегда был противником тайного голосования. Неужели вы думаете, что если Пальмерстон подверг меня опале, то я теперь унижу себя отказом от своих убеждений и возьму на себя обязательство поддерживать радикальные реформы? Нет, воскликнула его аудитория, не надо обязывать лорда Джона поддерживать сейчас тайное голосование. Есть своего рода величие в том, как этот маленький человечек при данных обстоятельствах признает себя сторонником крохотных реформ. Трижды ура и еще раз ура лорду Расселу без тайного голосования! После этого лорд Рассел окончательно склонил чашу весов на свою сторону, спросив присутствующих, позволят ли они небольшой клике торговцев опиумом организоваться, по приказанию Пальмерстона, в избирательную корпорацию для того, чтобы навязать свободным избирателям столицы свои решения, подсказанные правительством, и, по приказанию того же Пальмерстона, подвергнуть опале его, самого лорда Джона Рассела, который был их другом на протяжении шестнадцати лет! Нет, нет, воскликнуло собрание, долой клику! Да здравствует лорд Джон Рассел! И весьма вероятно, что Рассел теперь не только будет вновь избран в парламент от Лондона, но и пройдет первым по списку.

Еще более любопытная история была с сэром Джемсом Грехемом. Если лорд Джон Рассел стал смешным, то Грехем стал жалким. Что же, говорил он своим избирателям в Карлайле, неужели меня следует погасить как догоревшую свечу, или я должен убраться прочь, как собака, которую прогнали с беговой дорожки, потому лишь, что раз в жизни я поступил по совести и рискнул скорее потерять свое политическое положение, нежели подчиниться диктату одного человека? Вы выбрали меня своим представителем, несмотря на все мои бесчестные поступки. Неужели вы дадите мне отставку за единственный хороший поступок, который я совершил? Конечно нет, откликнулись эхом карлайльские избиратели.

В отличие от Рассела и Грехема, г-ну Кобдену в Манчестере пришлось предстать не перед лицом своих собственных избирателей, а перед избирателями Брайта и Гибсона. Он говорил не от своего имени, а от имени всей манчестерской школы. Это обстоятельство усиливало его позицию. В Манчестере лозунги сторонников Пальмерстона звучали еще более фальшиво, чем где бы то ни было. Интересы промышленных капиталистов существенно отличаются от интересов торгующих опиумом контрабандистов Лондона и Ливерпуля. Возникшая в Манчестере оппозиция против Брайта и Гибсона не опиралась на материальные интересы местного общества, а призыв к избранию Пальмерстона прямо противоречил всем традициям этого общества. Призыв этот исходил из двух источников: от дорогостоящих газет, стремящихся отомстить за отмену газетного штемпельного сбора и за уменьшение налога на объявления[152], и от тех богатых снобов-фабрикантов, которые, завидуя выдающемуся политическому положению Брайта, пытаются разыгрывать из себя bourgeois gentilhommes [мещан во дворянстве. Ред.] и считают более модным и соответствующим правилам bon ton [хорошего тона. Ред.] сплотиться под аристократическим знаменем Пальмерстона, чем поддержать умеренную программу Брайта. Этот особый характер пальмерстоновской клики в Манчестере позволил Кобдену в первый раз со времени агитации Лиги против хлебных законов[153] снова стать в позу плебейского вождя и снова призывать под свои знамена трудящиеся классы. Он мастерски использовал это обстоятельство. Какой возвышенный мотив избрал он для нападения на Пальмерстона, можно судить по следующей выдержке:

«Итак, со всем этим связан большой вопрос, который наш народ, думается мне, должен принять близко к сердцу. Хотите ли вы, чтобы члены палаты общин защищали ваши интересы, следили за расходами (да, да) и не позволяли вовлекать вас в бесполезные и дорогостоящие войны? (Да.) Прекрасно, но вы собираетесь действовать неправильно, если то, что я узнаю из ваших газет, подтвердится в ходе выборов, ибо мне говорят, что тех членов палаты, которые объединились, чтобы неусыпно заботиться о ваших интересах, и голосовали по вопросу об этой войне на основании имеющихся фактов, — что всех этих членов вы намерены подвергнуть остракизму и возвратить к частной жизни, а на их место собираетесь послать других лиц (нет, нет) — для чего? — чтобы блюсти ваши интересы? Нет, для того, чтобы они шли туда и покорно выполняли грязную, низкую работу по указке нынешнего министра. (Громкие возгласы одобрения.) Действительно, мне говорят, что вы собираетесь сделать лорда Пальмерстона деспотическим правителем этой страны. (Нет, нет.) Хорошо, но ведь если его не сдерживает парламент, если при попытке парламента обуздать его он распускает парламент и если вместо того, чтобы послать в парламент людей независимых и в достаточной мере способных отстоять свои и ваши права, вы пошлете простых проводников его воли, то что это означает, как не облечение его деспотической властью? Позвольте же мне сказать вам, что это деспотизм самый грубый, самый дорогостоящий и в то же время самый безответственный на всем земном шаре, ибо вы окружаете этого министра обманчивой видимостью представительной формы правления; вы не можете добраться до него, пока у него есть парламент, под защитой которого он может укрыться; и если на выборах вы не исполните своего долга и не пошлете в палату общин людей, которые будут бдительно следить за нынешним министром, то я утверждаю, что вы окажетесь в наихудшем положении, ибо вами будут управлять более безответственно, чем подданными прусского короля или французского императора. (Громкие возгласы одобрения.)»

Теперь станет понятно, почему Пальмерстон торопится с выборами. Он может победить только посредством внезапных действий, а время — враг внезапности.

Написано К. Марксом 20 марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4980, 6 апреля 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

АНГЛИЙСКИЕ ЖЕСТОКОСТИ В КИТАЕ

Несколько лет тому назад, когда в парламенте была разоблачена страшная система пыток, применяемая в Индии, сэр Джемс Хогг, один из директоров достопочтенной Ост-Индской компании, нагло утверждал, будто предъявленные ей обвинения ни на чем не основаны. Однако позднейшее расследование доказало, что обвинения эти опирались на факты, которые должны были быть хорошо известны директорам, и сэру Джемсу не оставалось ничего другого, как сознаться либо в «преднамеренном неведении», либо в «преступном знании» тех ужасных обвинений, которые предъявлялись Ост-Индской компании. По-видимому, в таком же незавидном положении оказались теперь нынешний премьер-министр Англии лорд Пальмерстон и министр иностранных дел граф Кларендон. В своей речи на недавнем банкете у лорда-мэра, пытаясь оправдать зверства в отношении китайцев, премьер сказал:

«Если бы правительство в данном случае одобрило меры, которым нет оправдания, оно, без сомнения, вступило бы на путь, который заслуживал бы порицания парламента и страны. Однако мы были убеждены в обратном — в том, что меры эти жизненно необходимы. Мы считали, что нашей стране была нанесена большая обида. Мы считали, что наши соотечественники в отдаленной части земного шара подверглись ряду оскорблений, насилий и жестокостей, которые нельзя было обойти молчанием. (Аплодисменты.) Мы считали, что обусловленные в договоре права нашей страны были нарушены и что лица, по месту своей службы обязанные защищать наши интересы в этой части света, не только имели право, но и были обязаны энергично реагировать на эти насилия, насколько это позволяли средства, находившиеся в их распоряжении. Мы считали, что мы обманули бы доверие, которым облекли нас наши сограждане, если бы мы не одобрили мер, которые казались нам правильными и к которым мы сами сочли бы своим долгом прибегнуть, если бы оказались в таком же положении. (Аплодисменты.)»

Однако, как бы ни был введен в заблуждение этими благовидными объяснениями английский народ и весь мир, сам сиятельный лорд, разумеется, не верит в их истинность, а если верит, то он виновен в преднамеренном неведении, почти столь же непростительном, как и «преступное знание». С того момента, как до нас дошло первое известие о военных действиях англичан в Китае, английские правительственные газеты и частично американская пресса не перестают возводить клевету на китайцев — огульные обвинения в нарушении договорных обязательств, в оскорблении английского флага, в издевательствах над живущими в Китае иностранцами и т. п. При всем том, однако, в подтверждение всей этой клеветы не было представлено ни одного определенного обвинения, ни одного факта, кроме инцидента с лорчей «Эрроу», да и в этом случае обстоятельства дела были так искажены и перетолкованы парламентской риторикой, что совершенно сбили с толку тех, кто серьезно желал уяснить себе суть этого вопроса.

Лорча «Эрроу» была небольшим китайским судном с командой из китайцев, но ее наняли какие-то англичане. Это судно получило временное разрешение плавать под английским флагом, однако срок этого разрешения истек еще до того «оскорбления», на которое теперь ссылаются. Говорят, что лорча использовалась для контрабандного провоза соли и что в числе ее команды было несколько весьма темных личностей — китайских пиратов и контрабандистов, которых власти давно уже пытались арестовать как закоренелых преступников. В то время как судно стояло на якоре у Кантона с убранными парусами, не поднимая никакого флага, полиции стало известно, что эти преступники находятся на борту судна, и она арестовала их, то есть поступила точно так же, как несомненно поступила бы и наша портовая полиция, узнав, что речных воров и контрабандистов скрывают поблизости на каком-то отечественном или иностранном судне. Но так как этот арест явился помехой в торговых делах владельцев, то капитан обратился с жалобой к английскому консулу. Консул, человек молодой, недавно назначенный на должность, к тому же, как нам сообщают, по своей натуре субъект вспыльчивый и раздражительный, in propria persona [собственной персоной. Ред.] врывается на судно, возбужденно объясняется с полицией, которая лишь выполнила свою прямую обязанность, и в результате ничего не добивается. Отсюда он мчится обратно в консульство, в повелительном тоне пишет генерал-губернатору Гуандунской провинции, требуя удовлетворения и извинения, а также направляет письмо в Гонконг сэру Джону Боурингу и адмиралу Сеймуру, утверждая, будто он и флаг его страны подверглись нестерпимому оскорблению, и намекая в довольно прозрачных выражениях, что наступил, наконец, долгожданный удобный момент для военной демонстрации против Кантона.

Губернатор Е дает вежливый и спокойный ответ на высокомерные требования потерявшего хладнокровие молодого британского консула. Он объясняет мотивы ареста и выражает сожаление по поводу происшедшего недоразумения; в то же время он самым решительным образом отводит обвинение в каком бы то ни было намерении оскорбить английский флаг и возвращает матросов, которых он, несмотря на законность их ареста, не желает-де удерживать ценою столь серьезных осложнений. Но все это не удовлетворяет г-на консула Паркса — ему нужно, видите ли, официальное извинение и удовлетворение по всей форме, в противном случае губернатору Е придется нести ответственность за последствия. Затем появляется адмирал Сеймур с английским флотом, и тут начинается уже другая переписка: адмирал приказывает и угрожает, китайский чиновник отвечает спокойно, хладнокровно и вежливо. Адмирал Сеймур требует личного свидания в пределах стен Кантона. Губернатор Е говорит, что это противоречит всем прецедентам и что сэр Джордж Бонхем согласился с тем, что такого требования не следует предъявлять. Если это необходимо, он-де готов встретиться, как обычно, вне стен города или удовлетворить желания адмирала каким-либо иным способом, не противоречащим китайским обычаям и традиционному этикету. Однако все это не удовлетворило воинственного представителя британской державы на Востоке.

На основании кратко изложенных здесь мотивов, — а официальные отчеты, ныне представленные английскому народу, полностью подтверждают это изложение, — и ведется эта в высшей степени несправедливая война. Ни в чем не повинные горожане и мирные торговцы Кантона перебиты, их жилища разрушены до основания бомбардировкой, законы человечности попраны, и все это под нелепым предлогом, будто «жизнь и собственность англичан находятся в опасности вследствие агрессивных действий китайцев»! Британское правительство и британский народ — по крайней мере, те лица, которые захотели разобраться в этом вопросе, — знают, как фальшивы и ложны эти обвинения. Была сделана попытка отвлечь расследование от главного вопроса и внушить общественному мнению идею, будто целый ряд оскорблений, предшествовавших инциденту с лорчей «Эрроу», уже сам по себе представляет достаточный casus belli [повод к войне. Ред.]. Но эти огульные утверждения лишены оснований. На каждую жалобу со стороны англичан китайцы могут предъявить, по крайней мере, девяносто девять своих жалоб.

Но ведь английская пресса хранит гробовое молчание о возмутительных нарушениях договора, ежедневно совершаемых иностранцами, которые живут в Китае под британским покровительством! Мы ничего не слышим о незаконной торговле опиумом, которая ежегодно обогащает британскую казну за счет человеческих жизней и нравственности. Мы ничего не слышим о постоянных подкупах низших чиновников, в результате чего китайское правительство лишается своих законных доходов от ввоза и вывоза товаров. Мы ничего не слышим о злодеяниях, доходящих «даже до убийства», причиняемых обманутым законтрактованным эмигрантам, которых продают в рабство еще худшее, чем рабство на побережье Перу и на Кубе. Мы ничего не слышим о частых наглых выходках иностранцев в отношении робких по натуре китайцев или о пороках, которые им прививают эти иностранцы в портах, открытых для их торговли. Обо всем этом и о многом другом мы ничего не слышим, во-первых, потому, что большинство людей вне Китая мало интересуется общественным и нравственным состоянием этой страны; а во-вторых, потому, что одно из правил благоразумной политики заключается в том, чтобы не затрагивать вопросов, которые не приносят денежной выгоды. Таким образом, английский обыватель, кругозор которого не простирается дальше бакалейной лавки, где он покупает чай, оказывается вполне подготовленным к тому, чтобы проглотить любую ложь, которую министерству и прессе заблагорассудится навязать общественному мнению.

Тем временем утихший было огонь ненависти, разгоревшийся против англичан во время опиумной войны, вспыхнул в Китае таким пламенем ярости, которое, по всей вероятности, не смогут потушить никакие заявления о мире и дружбе[154].

Написано К. Марксом около 22 марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4984, 10 апреля 1857 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПРЕДАТЕЛЬ В ЧЕРКЕСИИ

Нижеследующее письмо заимствовано из газеты «Pester Lloyd»[155].

Штаб-квартира в Черкесии, Туапсе, 26 февраля

«Английский пароход «Кенгуру» доставит Вам это письмо, откуда в Европе, вероятно, впервые получат сведения о событии, которое может оказать очень большое влияние на будущую судьбу народов Черкесии. Вам известно, что Мехмед-бей (Бандья), при особе которого я состою, согласился на предложения вождей и депутации черкесских племен и принял пост главнокомандующего. В понедельник 23 февраля мы высадились в Туапсе, где находится наша штаб-квартира. Перед нашим отъездом Мехмед-бей завербовал около двухсот превосходных военных инструкторов для различных родов войск, и они сопровождали нас сюда. В настоящее время Мехмед-бей уже торжественно провозглашен главнокомандующим черкесских войск. Князья, дворяне и депутация от народа поклялись на коране повиноваться ему, а сегодня депутация от черкесского собрания принесла флаг пророка, являющийся символом верховной власти. Когда новый командующий принес присягу верности священному знамени, это было встречено с огромным энтузиазмом. (Сам флаг зеленого цвета, и на нем изображен белый меч с полумесяцем и звездой.) Царит большое возбуждение; черкесы решили добиться полной независимости или погибнуть в борьбе за достижение этой цели. Ожидают, что к маю в военных действиях смогут участвовать 150000 (?) человек. «Россия, — сказал мне только что Мехмед-бей, — скоро будет иметь возможность убедиться в том, что преобладают новые настроениям. Я ознакомился с документами, которые предоставлены в мое распоряжение (Мехмед-бей был на стороне черкесов в течение минувшей войны), и придерживаюсь того мнения, что народ, который, при отсутствии военной организации, мог в течение тридцати лет оказывать сопротивление врагу, сможет, при наличии должной организации, добиться своей полной независимости. Вы можете надеяться получить ряд важных известий из Этой горной страны с наступлением весны. Как только позволят наши средства связи, Вы получите от меня сообщение о ходе событий».

Бандья был одним из руководителей венгров и состоял сначала при Кошуте, а затем при Семере; в 1851 и 1852 гг. находился в эмиграции в Англии; состоял на службе у прусского и у французского правительств в качестве шпиона и, разумеется, должен был действовать заодно с их общим хозяином; теперь, пользуясь покровительством Англии, он отправляется в Черкесию, где якобы преобладают новые настроения. Старые настроения были антирусскими, новые должны быть в пользу России — Черкесия должна-де добиться независимости, которую она никогда не теряла, и, в довершение всего, выдумывается парламент, который еще только должен быть создан.

Написано К. Марксом около 25 марта 1857 г.

Напечатано в газете «The Free Press», т. IV, № 34, 1 апреля 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

ПОРАЖЕНИЕ КОБДЕНА, БРАЙТА И ГИБСОНА

Лондон, 31 марта 1857 г.

«Свое намерение оказать широкую поддержку лорду Пальмерстону большинство кандидатов выдвинуло как наилучший довод в пользу своего переизбрания в новый парламент в качестве выразителей общественного мнения… Пальмерстон войдет в палату не как глава консервативной партии, или партии вигов, или пилитов, или радикальной партии, а как лидер английского народа, как великий зачинатель и устроитель общенациональной партии».

Так говорит «Morning Post»[156], личный орган лорда Пальмерстона. Пальмерстон в качестве диктатора, новый парламент в качестве его Corps Legislatif [Законодательного корпуса. Ред.] — таков смысл этих слов, который, по-видимому, находит подтверждение и в избирательных бюллетенях. Что же касается «общественного мнения», о котором говорит «Post», то, как справедливо было замечено, одну половину его Пальмерстон фабрикует сам, а с другой не считается.

Крупнейшим событием избирательной борьбы является полное поражение манчестерской школы: Брайт и Милнер Гибсон лишились парламентского мандата от Манчестера, Кобден — от Хаддерсфилда, сэр Э. Армитидж — от Солфорда, Фокс — от Олдема и Майалл — от Рочдейла. В особенности поразил всех, в том числе даже и пальмерстоновское правительство, исход выборов в Манчестере[157]. Как мало правительство надеялось на победу здесь, можно заключить из того, насколько неопределенно и нерешительно оно действовало. Сначала, получив несколько манчестерских обращений к избирателям, Пальмерстон грозился лично отправиться в этот центр хлопчатобумажной промышленности, чтобы бросить вызов своим противникам на «их собственной навозной куче». Подумав, однако, он отступил. Тогда на сцене появился подручный министерства, Боб Лоу. Получив от одной клики крупных фабрикантов приглашение выступить кандидатом от Манчестера с гарантией, что в случае поражения ему будет уплачена сумма в 2000 ф. ст., на которые он имел бы возможность купить одно из гнилых местечек в графстве, он публично принял предложение и дал разрешение избирательному комитету начать агитацию вокруг своего имени. Затем последовала известная речь Кобдена в Манчестере[158]. После этого Пальмерстон велел Лоу отказаться от своей кандидатуры, что тот и сделал. Даже и при дальнейшем размышлении попытка в Манчестере все еще казалась настолько лишенной каких бы то ни было шансов на успех, что газета «Times» получила указание взять на себя роль лисицы в басне[159]. Боб Лоу должен был написать передовую, которая настаивала на переизбрании Брайта и К° и увещевала манчестерцев не позорить себя отречением от своих старых представителей. Можно себе представить бешеный восторг и исступленные крики торжества в министерском лагере, когда, вопреки всем этим опасениям, телеграф принес на Даунинг-стрит известие о провале Кобдена, о поражении Брайта и Гибсона, и притом подавляющим большинством голосов. Что касается самого Пальмерстона, то этот успех возможно показался ему чрезмерным с точки зрения его собственных интересов, ибо этот старый плут отлично понимал, что для обуздания даже титана достаточно ввести его в палату общин, а для того, чтобы ускорить разрушение самой этой палаты — ее фундамента, привилегированного корпуса избирателей, и ее надстройки, министерской узурпации, — достаточно лишь исключить из нее самых видных членов и выбросить их на улицу, подарив таким образом обездоленной массе, стоящей за вратами «британской конституции», популярных вожаков.

Поражение, нанесенное манчестерской школе в ее собственной твердыне большинством ее же собственной армии, выглядит как личная победа Пальмерстона отнюдь не только потому, что вотум недоверия, который должен был удалить его из кабинета и послужил предлогом к роспуску парламента, был внесен Кобденом и Гибсоном. В личностях Пальмерстона — с одной стороны, и Брайта, Кобдена и К° — с другой, как бы воплотилось непримиримое противоречие между различными принципами и различным положением. Пальмерстон — рупор национальной славы, они — глашатаи промышленных интересов; он — дипломатствующий виконт, сосредоточивающий в своем лице все узурпации британской олигархии, они — демагоги, parvenu [выскочки. Ред.], олицетворяющие жизнеспособность британской буржуазии; он черпает свою силу в разложении партий, они своей силой обязаны борьбе классов. Он — это последнее беспринципное воплощение старого торизма, выступающее против вождей ныне покойной Лиги против хлебных законов. Таким образом, поражение Кобдена, Брайта и К° производит впечатление личной победы Пальмерстона, тем более, что их счастливые соперники на выборах сами по себе не могут претендовать ни на какое значение. Так, например, противник Брайта, сэр Джон Поттер, известен лишь тем, что он самый толстый человек в Манчестере. Он мог бы сойти за своего рода манчестерского сэра Джона Фальстафа[160], если бы его скудный ум и его большой кошелек не спасали его от сравнения с этим бессмертным рыцарем. А. Тёрнер, противник Милнера Гибсона, обосновывал свои личные притязания тем, что он-де человек заурядный, а потому никогда не заденет чувств своих сограждан неуместными претензиями на талант или блеск. Наконец, г-н Акройд, противник Кобдена, обвинял последнего в том, что тот-де фигура национального масштаба, меж тем как он (Акройд) никогда не был и, конечно, никогда не будет никем иным, как простым хаддерсфилдцем. Все они гордились тем, что у них нет талантов, зато есть характер, а этот дар, наверное, не даст им, подобно их предшественникам, впасть в ошибку, а именно, быть в «оппозиции ко всем правительствам» и, подобно Милнеру Гибсону, жертвовать доходными местами ради каких-то теоретических причуд.

Однако, вопреки видимости, обращение Пальмерстона к избирателям против Кобдена и К° послужило не причиной, а лишь поводом для вспышки горючих материалов, которые уже давно накапливались вокруг манчестерской школы. Так как Манчестер представляет собой ядро партии, а Брайт, по общему признанию, является ее подлинным героем, то достаточно присмотреться внимательно к его поражению, чтобы объяснить неудачу, одновременно постигшую его товарищей по оружию в других. промышленных центрах. Здесь сыграли роль, прежде всего, старые виги и тори, жаждавшие отомстить за свое политическое ничтожество, в котором они пребывали со времени появления Лиги против хлебных законов. Уже выборы 1852 г., когда Брайт одержал над ними победу большинством всего лишь в 100 голосов, показали их численную силу, к которой отнюдь не следовало относиться с пренебрежением. Победить под собственным флагом они, конечно, не могли, зато они представляли собой мощное подкрепление для любого дезертирующего корпуса армии Брайта. Затем во второй шеренге шли лидеры дорогостоящей прессы с их закоренелой глубокой ненавистью и клокочущей злобой против парламентских крестных отцов дешевой прессы[161]. Г-н Гарнетт, редактор газеты «Manchester Guardian»[162], поднял все и вся против Брайта, неутомимо облекая в более или менее приличные одеяния довольно потрепанные доводы антибрайтовской коалиции; эту попытку облегчала ему та непопулярность, которую навлекли на себя Брайт и Кобден во время войны с Россией[163]. В тот период они действительно не могли отважиться предстать перед каким-либо публичным митингом в Манчестере и были вынуждены скрываться среди избранного общества, встречающегося за чашкой чая в залах Ньюолла, этого старого обиталища Лиги против хлебных законов. Из среды либеральной буржуазии, фабрикантов и представителей крупных торговых фирм против Брайта голосовало подавляющее большинство; из мелкой буржуазии и мелких лавочников за него стояли как один человек только квакеры и ирландцы, то есть то многочисленное меньшинство, которое всюду в Соединенном королевстве следует по пятам за своими «естественными повелителями». Чем объяснить этот раскол в рядах либеральной буржуазии? В значительной мере он объясняется тем, что богатые «мужи Манчестера» горят нетерпением стать «джентльменами», подобно их соперникам в Ливерпуле. Если они мирились с превосходством такого талантливого человека, как Брайт, пока он был необходимым орудием их классовых интересов, то теперь они считали, что настало время, когда они могут позволить себе обычный для преуспевающих посредственностей акт остракизма по отношению к тому, кто возбуждает их зависть. Впрочем, они восстали не только против личного превосходства Брайта, но еще более против устаревших притязаний охвостья Лиги против хлебных законов, которое было примерно таким же бременем для Манчестера, как когда-то охвостье Долгого парламента[164] для английской республики; это охвостье Лиги периодически собиралось под председательством г-на Уилсона, этого «неизменного украшения» и бывшего торговца крахмалом по профессии, которого поддерживали на этих собраниях почетный секретарь Лиги г-н Робинсон и другие незначительные лица без общественного положения. Вынесенные на поверхность волнами в период бури, эти люди теперь упорно отказывались опуститься на дно, хотя, в сущности, они не могли бы привести никаких мотивов для своего затянувшегося пребывания на политической арене, кроме обветшалой традиции прошлого и условной лжи настоящего, будто они выступают от имени Манчестера всякий раз, когда это угодно Брайту. Один из предводителей бунта, г-н Энтуисл, откровенно заявил на избирательном собрании:

«Вопрос не в китайской и не в русской войне, и не в какой бы то ни было войне вообще. Вопрос в том, будет ли Манчестер и впредь подчиняться диктату остатков партии, которая собирается в залах Ньюолла».

Погребая, наконец, душившее их как ночной кошмар охвостье Лиги против хлебных законов, манчестерские фабриканты льстили себя надеждой, что они закрывали тем самым двери своего Якобинского клуба, не подозревая, разумеется, что они сметали прочь главное препятствие на пути нового революционного движения.

Однако истинный смысл выборов в Манчестере был раскрыт одним подвыпившим избирателем из числа противников Брайта, неистово вопившим во время голосования: «Не надо нам внутренней политики, давайте нам внешнюю политику!». Иными словами: долой реформы и борьбу классов! В конце концов буржуазия, мол, составляет большинство избирателей, и это все, что нам нужно. Крики против аристократии надоели, толку от них никакого, они только возбуждают рабочих. Мы добились свободы торговли и чувствуем себя отлично, особенно с тех пор, как снижен военный подоходный налог. При всем том мы очень любим лорда. «Не надо нам внутренней политики, давайте нам внешнюю политику». Объединимся же все на той почве, на которой мы все равны, — на национальной почве. Будем же все англичанами, настоящими Джонами Булями, под предводительством истинно британского министра лорда Пальмерстона[165].

Таким образом, подлинный секрет манчестерских выборов заключается в том, что фабриканты отреклись от революционного руководства, которое они узурпировали во время агитации Лиги против хлебных законов.

Написано К. Марксом 31 марта 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4990, 17 апреля 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

НОВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ АНГЛИЧАН В КИТАЙ

ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ „ОПИУМНЫЕ* ВОЙНЫ ПРОТИВ КИТАЯ 1839–1342 И 1856–1858 ГГ.

Если конфликт с китайцами, для которого англичанам удалось найти повод, достигнет крайнего обострения, то можно ожидать, что он кончится новой военно-морской экспедицией, вроде той, которая была предпринята в 1841–1842 гг. в связи с конфликтом из-за опиума[166]. Вполне вероятно, что легкость, с какой англичанам удалось тогда вырвать огромную сумму серебра у китайцев, может вновь соблазнить на подобный эксперимент народ, который, при всем своем отвращении к нашим пиратским наклонностям, до сих пор сохраняет — не в меньшей степени, чем мы сами, — изрядную долю того хищнического пиратского духа, который отличал наших общих предков в XVI и XVII столетиях. Однако значительные изменения в положении вещей в Китае, происшедшие со времени этого первого успешного грабительского набега англичан в интересах торговли опиумом, заставляют сильно сомневаться в том, даст ли подобная экспедиция в настоящее время сколько-нибудь похожий результат. Новая экспедиция, как и экспедиция в 1841–1842 гг., несомненно, должна будет иметь своим исходным пунктом остров Гонконг. Прежняя экспедиция была предпринята эскадрой из двух семидесятичетырехпушечных кораблей, восьми фрегатов, большого числа корветов и бригов, двенадцати пароходов и сорока транспортов; экспедиция насчитывала до пятнадцати тысяч войск, включая морскую пехоту. Новая экспедиция едва ли будет предпринята с меньшими силами; в самом деле, ряд соображений, которые мы намерены изложить, указывают на то, что ее собираются предпринять с гораздо более крупными силами.

Экспедиция 1841–1842 гг., отплыв из Гонконга 21 августа 1841 г., сначала завладела Амоем, а затем, 1 октября, островом Чжоушанем, который она превратила в базу для своих дальнейших операций. Целью этих операций было проникнуть в великую центральную реку Янцзы и подняться по ней до города Нанкина, расположенного приблизительно в двухстах милях от устья реки. Река Янцзы делит Китай на две резко отличающиеся друг от друга части — северную и южную. Милях в сорока ниже Нанкина в великую реку входит, пересекая ее, Императорский канал, являющийся путем, по которому осуществляются торговые сношения между северными и южными провинциями. Кампания была построена на том расчете, что захват этой важной коммуникации будет для Пекина роковым и принудит императора немедленно заключить мир. 13 июня 1842 г. английские военные силы под командой сэра Генри Поттингера появились под Усуном, у входа в небольшую реку того же названия. Эта река течет с юга и вливается в широкое устье Янцзы близ ее впадения в Желтое море. Устье реки Усун служит гаванью для Шанхая, расположенного несколько выше по реке. На берегах У су на было установлено много батарей; все они без труда были взяты приступом. Затем одна из колонн вторгшихся войск направилась к Шанхаю, который сдался без всякого сопротивления. Но хотя со стороны мирных и робких обитателей берегов Янцзы, вовлеченных теперь в военные действия впервые после длительного, почти двухсотлетнего мира, нападавшие пока еще не встретили большого сопротивления, зато само устье реки и подступы к нему с моря, как оказалось, представляли огромные трудности. Река Янцзы при своем впадении в море образует очень широкое устье; берега ее в этом месте наполовину покрыты илом и едва различимы, так как море на протяжении многих лиг [Морская лига равна 5,56 км. Ред.] от берега имеет мутно-желтый цвет, откуда и происходит его название. Кораблям, намеревающимся войти в Янцзы, приходится осторожно продвигаться вдоль южного берега, все время измеряя глубину лотом, чтобы миновать подвижные песчаные отмели, преграждающие подступы к реке. Эти отмели тянутся вдоль устья вверх по течению до верхней оконечности большого острова Чунминдао, лежащего посреди устья и разделяющего его на два русла. Выше этого острова, имеющего около тридцати миль в длину, берега начинают подниматься над водой, но русло реки становится очень извилистым. Прилив достигает Чжэньцзяна, приблизительно на полпути от Нанкина, и то, что до сих пор представляло собой фактически широкое устье или морской рукав, здесь впервые для поднимающихся вверх по течению судов принимает очертания реки. Прежде чем достигнуть этого пункта, английскому флоту пришлось столкнуться с рядом серьезных препятствий. Ему потребовалось пятнадцать дней, чтобы пройти расстояние в восемьдесят миль от своей якорной стоянки у Чжоушаня. Близ острова Чунминдао несколько больших кораблей сели на мель, но начавшийся прилив помог им сняться с нее. Преодолев эти препятствия и приблизившись к городу Чжэньцзяну, англичане получили достаточно доказательств тому, что как бы несовершенны ни были в военном искусстве монголо-китайские солдаты, у них не было недостатка в храбрости и отваге. Эти монгольские солдаты, численность которых достигала лишь тысячи пятисот человек, дрались с отчаянной храбростью и были перебиты все до одного. Перед тем как идти в битву, они, словно предчувствуя ее исход, передушили или утопили всех своих женщин и детей; множество женских и детских трупов было впоследствии извлечено из колодцев, куда они были брошены. Командующий, видя, что битва проиграна, поджег свой дом и сам погиб в пламени. Англичане потеряли в атаке сто восемьдесят пять человек и отомстили за эту потерю ужасающими зверствами при разграблении города, так как эта война с начала до конца велась англичанами в духе лютой жестокости, полностью соответствующей духу контрабандистской алчности, из-за которой она и была начата. Если бы завоеватели встретили подобное сопротивление повсюду, они никогда не добрались бы до Нанкина. Но этого не случилось. Город Гуачжоу, на другом берегу реки, сдался и уплатил выкуп в сумме трех миллионов долларов, которые английские пираты прикарманили, конечно, с огромным удовлетворением.

Выше этого пункта фарватер реки имеет в глубину 30 морских сажен [Морская сажень равна 1,83 м. Ред.] и, следовательно, с этой стороны не представляет трудностей для судоходства, но течение местами очень быстрое, не менее шести-семи миль в чае. Однако ничто не могло остановить продвижение лилейных кораблей вверх по течению к Нанкину, под стенами которого 9 августа англичане бросили, наконец, якорь. Достигнутый таким образом результат вполне отвечал ожиданиям. Напуганного императора [Дао-гуана. Ред.] заставили подписать 29 августа тот самый договор, который китайцы теперь якобы нарушили[167], что и выставляется как предлог для новых требований, грозящих новой войной.

Если эта война действительно начнется, ее будут вести, вероятно, по образцу первой. Однако по ряду причин англичане не могут ожидать такого же легкого успеха. Опыт прошлой войны не пропал даром для китайцев. В недавних военных операциях на реке Кантон они показали столь большие, по сравнению с прошлым, достижения в артиллерийской стрельбе и в искусстве обороны, что возникает подозрение, нет ли среди них европейцев. Во всех практических делах — а война есть дело сугубо практическое — китайцы намного превосходят все другие восточные народы, и нет сомнения, что в военном деле англичане найдут в них способных учеников. Далее, в случае если англичане вновь попытаются продвигаться вверх по Янцзы, они, по всей вероятности, встретят искусственные заграждения, каких им, по-видимому, не пришлось встретить в прошлый раз. А кроме того — и это самое серьезное соображение — вторичное занятие Нанкина едва ли внушит прежний ужас и тревогу императорскому двору в Пекине. В течение вот уже ряда лет Нанкин, так же как и значительная часть окружающих его областей, находится в руках повстанцев, один или несколько вождей которых сделали этот город своей штаб-квартирой[168]. При таких условиях занятие Нанкина англичанами могло бы быть скорее приятным, чем неугодным императору. Они могли бы оказать ему хорошую услугу, прогнав повстанцев из города, удерживать который после захвата его англичанами могло бы стать для них самих делом трудным, беспокойным и опасным; к тому же, как показал недавний опыт, занятие Нанкина неприятелем не влечет за собой тотчас же каких-либо роковых последствий для Пекина и императорской власти.

Написано Ф. Энгельсом, в начале апреля 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4990, 17 апреля 1857 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

РЕЗУЛЬТАТЫ ВЫБОРОВ

Лондон, 7 апреля 1857 г.

Избирательная процедура заканчивается. Ее очевидный результат — победа Пальмерстона, значительное изменение personnel [личного состава. Ред.] палаты, коснувшееся около одной четвертой части ее бывших членов, и небывалое снижение ее интеллектуального уровня. Впрочем, выкладки английских газет относительно численности министерского большинства, их споры и препирательства из-за этих выкладок, а тем более их попытки распределить вновь избранных членов палаты по группировкам, уже утратившим свое значение, — все это абсолютно нелепое занятие. В то время как «Morning Post», например, торжествует по поводу министерского большинства в 80 человек, дизраэлевская «Press»[169] исчисляет потери своей партии в четыре мандата в городах и около 20 мандатов в графствах. По заявлению лондонской газеты «Times», исключение пилитов и манчестерцев, а также заведомых протекционистов восстановило в парламенте status quo ante [прежнее положение вещей. Ред.] и вернуло парламент обратно его законным владельцам, допотопным партиям вигов и тори. Газета «Times» была бы рада убедить мир, что «британский народ вернулся к тому, чем он был тридцать лет назад». Под мнением «Times» почти готова подписаться и дизраэлевская «Press». Однако этот оптимистический вывод, которым пытается утешить себя олигархия, является таким же абсурдным, как и оптимистический вывод псевдорадикальных органов, вроде «Examiner»[170]. «Послереформенный парламент, — пишет эта газета, — соответствует призыву лорда Пальмерстона». Но ведь Пальмерстон просил побольше лакеев, а просвещенная страна, то есть привилегированные избиратели, составляющие незначительное меньшинство населения, отплачивает за его любезность тем, что посылает ему в палату шайку национальных краснобаев! Своими воплями «Да здравствует Пальмерстон!» они лишь обманывают хитрого виконта! Если новый парламент и положит начало какому-нибудь серьезному движению, то это будет, разумеется, не его заслугой; и Великобритания, подобно Синдбаду-мореходу, убедится в том, что ей гораздо труднее будет сбросить старика, чем взвалить его себе на плечи [ «Тысяча и одна ночь», пятое путешествие Синдбада-морехода. Ред.].

Для того чтобы сравнить новую палату с ее предшественницами, целесообразно, пожалуй, начать с тех старых парламентских групп, которые совершенно исчезли в ходе избирательной борьбы, — с фракции пилитов и манчестерской школы.

В отличие от вигов, тори и манчестерской школы, фракция пилитов не представляла какого-либо класса или части какого-либо класса. Она была просто парламентской кликой, которая вне стен обеих палат, может быть, и имела друзей, но никогда не могла собрать армию. Представляя собой обломок одного из прошлых правительств, отдалившись от тори вследствие измены своего покойного вождя, связанной с хлебными законами; не желая растворяться в рядах вигов из-за не забытой еще старой вражды к ним и убеждения, которое они питали сами и которое до известной степени разделяла публика, будто они являются средоточием государственных талантов страны; не сливаясь из-за своих аристократических связей в одну массу с манчестерской школой; уверенное в своем влиянии на парламентские прения, благодаря ораторскому таланту некоторых своих членов, — это претенциозное ядро самозванных государственных деятелей было неустойчивым и неопределенным, не поддаваясь никакой характеристике и представляя собой, под видом особой парламентской партии, продукт разложения всех парламентских партий, вызванного фритредерским законодательством Пиля. Это разложение, которому они были обязаны своим появлением на свет, они усугубили тем, что содействовали падению министерства Дерби, а также тем, что выдвинули своего номинального вождя [Абердина. Ред.] в качестве главы объединения партий, известного под названием коалиционного кабинета или кабинета всех талантов[171]. Когда процесс разложения парламента явно ускорился, их клике досталась честь поднять флаг, под сенью которого должно было совершиться одновременное самоубийство старых партий. Обеспечивая себе таким образом на короткий срок господствующее положение, пилиты в то же время уничтожали единственное оправдание своего существования в качестве особой группы. Неизбежным следствием соединения сил объединившихся партий было их общее бессилие и общее падение ниц перед одним человеком. Пилиты держали лестницу, по которой поднялся Пальмерстон.

Уже в 1852 г. пилиты потеряли в избирательной борьбе половину своих сил; выборы 1857 г. смели всю их армию. Оба Филлимора, лорд Харви, сэр Дж. Кларк, сэр Стаффорд Норткот, лорд У. Полетт, А. Гордон, Саттон, Харкорт, Лашингтон, Смайт, сэр Дж. У. Хогг, памятный своей деятельностью в Ост-Индской компании, Раунделл Палмер и, наконец, г-н Кардуэлл, — все они сошли со сцены. Последний из перечисленных джентльменов получил предложение от Пальмерстона, ставшего премьером, занять пост канцлера казначейства, но по совету Гладстона, Грехема и К° отклонил это предложение. Все же в предсмертную сессию ныне похороненной палаты общин, надеясь опередить Гладстона, Кардуэлл откололся от своих друзей и по вопросу о бюджете голосовал с Пальмерстоном. Наконец, во время прений о Кантоне, опасаясь, как бы дела не приняли иной оборот, он снова переменил фронт, вернулся в круг пилитов и подписался под предложением Кобдена о вотуме недоверия министерству. Этот джентльмен представляет собой, таким образом, подлинный образчик характерного для клики пилитов любопытного соединения нравственной щепетильности с беззастенчивым карьеризмом. После того как вся армия пилитов была уничтожена, остались только три ее генерала — г-н Гладстон, сэр Джемс Грехем и г-н Герберт — три лица, не способные образовать троицу, ибо по своему происхождению и склонностям они противоположны друг другу: сэр Джемс Грехем начал свою общественную карьеру как радикал, г-н Гладстон — как крайний тори, а г-н Герберт — как нечто, вообще не поддающееся определению.

Одно разоблачение, сделанное г-ном Гербертом на собрании его избирателей в южном Уилтшире, ярко рисует тот прием, при помощи которого Пальмерстон стремился разделаться с пилитами. Ничто так не дискредитировало пилитов, как их поведение во время войны с Россией, и особенно то, что они пощадили Одессу[172]; это последнее обстоятельство объясняли тем, что г-н Герберт приходится племянником князю Воронцову. В распространении всей этой ядовитой клеветы особенно отличались такие пальмерстоновские приспешники, как «Morning Post», «Sun» и «Morning Advertiser»[173]. И вот г-н Герберт заявил своим избирателям, что он-то подписал приказ атаковать Одессу, но что после его ухода с министерского поста лорд Пальмерстон издал контрприказ пощадить город. Это разоблачение стоит в одном ряду с разоблачением, сделанным лордом Джоном Расселом на собрании избирателей лондонского Сити. Как известно, Рассел провалился в результате своей дипломатической миссии в Вене[174]. Во время избирательной шумихи пропахнувшая пивом «Morning Advertiser», собственная газета имеющих патенты трактирщиков и предназначенный для толпы орган Пальмерстона — а он имеет газеты всех сортов и на все вкусы, начиная с фешенебельных салонов и кончая распивочными, — чуть не надорвалась, вопя о великой измене Рассела в Вене. Возмущенный этим бесстыдным поведением газеты, Рассел обрел, наконец, мужество поведать миру, что лорд Кларендон не разрешил ему опубликовать инструкции, составленные собственноручно самим Пальмерстоном и предписывавшие ту самую венскую политику, за которую он (Рассел) некогда поплатился своей популярностью. Один греческий философ сказал, что его соотечественники, поэты, сочинили об эллинских богах такие ужасные истории, каких никто не посмел бы рассказывать о своем злейшем враге. Современные Франция и Англия превозносят как своих богов Бонапартов и Пальмерстонов, не нуждающихся в том, чтобы их чернили какие-нибудь поэты.

Из сказанного явствует, что те немногие генералы пилитов, которые пережили свою армию, появятся снова в парламенте уже не в качестве представителей организации, а только в качестве отдельных личностей. Как личность, г-н Гладстон, избавившись теперь от обструкций клики, охваченный чувством гнева и являясь бесспорно крупнейшим оратором новой палаты, вероятно, будет играть в ней более выдающуюся роль, чем когда-либо раньте. Во время своего длительного парламентского поединка Гладстон и Дизраэли, как иногда бывает в жарких схватках, время от времени бросали свое собственное оружие, чтобы схватить оружие противника. До некоторой степени Гладстон усвоил полемическую язвительность Дизраэли, а Дизраэли перенял напыщенную елейность Гладстона, едва ли выиграв от этого обмена.

Расставаясь с пилитами, мы можем еще указать на иронию истории, которая приурочила рождение этой фракции к моменту распада старых парламентских партий под действием Лиги против хлебных законов, а теперь констатирует ее смерть одновременно с исчезновением из парламента манчестерской школы.

Написано К. Марксом 7 апреля 1857 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4994, 22 апреля 1857 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПОЛОЖЕНИЕ ФАБРИЧНЫХ РАБОЧИХ

Лондон, 7 апреля 1857 г.

Недавно изданные отчеты фабричных инспекторов за полугодие, истекшее 31 октября 1856 г.[175], составляют ценный материал для изучения социальной анатомии Соединенного королевства. Они в немалой степени помогут объяснить реакционную позицию, занятую фабрикантами на нынешних всеобщих выборах.

Во время сессии 1856 г. через парламент контрабандой протащили фабричный акт, при помощи которого «радикальные» фабриканты, во-первых, изменили уже существующий закон в части, касающейся ограждения механических приводов и машин, и, во-вторых, ввели принцип арбитража при спорах между хозяевами и рабочими. Целью одного закона была якобы более действенная охрана жизни и безопасности фабричных рабочих; целью другого — подчинение этой охраны дешевым судам справедливости[176]. На деле же этот последний закон должен был поставить фабричного рабочего вне закона, а первый — лишить его безопасности. Цитирую следующие слова из сводного отчета инспекторов:

«Согласно новому законодательному акту, лица, находящиеся в силу своих обычных занятий вблизи от механических приводов и, следовательно, хорошо знакомые как с опасностями, которые сопряжены с работой на приводах, так и с необходимостью принимать меры предосторожности, пользуются покровительством закона; но этого покровительства лишены те лица, которые могут оказаться вынужденными прервать свое обычное занятие ради исполнения специальных поручений и подвергнуть себя опасности, которой они не сознают и от которой в силу своего неведения они не могут себя предохранить, то есть как раз те лица, которые, казалось бы, нуждаются в специальной охране со стороны законодательства».

Статья об арбитраже, в свою очередь, предписывает, чтобы арбитры выбирались из лиц, «сведущих в конструкции того рода машин», которыми причинено физическое увечье. Одним словом, монополией арбитража наделяются инженеры и конструкторы машин.

«Нам кажется», — говорят инспектора, — «что инженеров и конструкторов машин следует рассматривать как лиц, неправомочных выполнять функции фабричных арбитров по причине их деловых связей с владельцами фабрик, так как они являются их клиентами».

Нет ничего удивительного в том, что при таких условиях число несчастных случаев, причиненных машинами, как-то: смерть, потеря кистей рук или целой руки, целой ноги или ступни, перелом конечностей, черепа и лицевых костей, ранения, ушибы и т. д. за полугодие, истекшее 31 октября 1856 г., составляет ужасающую цифру — 1919. В промышленном бюллетене за полгода зарегистрировано двадцать смертных случаев из-за машин — приблизительно в десять раз больше, чем потерял британский флот во время «славного» кантонского побоища[177]. Поскольку, таким образом, фабриканты вовсе не стремятся охранять жизнь и безопасность своих рабочих, но ищут лишь способа избавиться от необходимости платить за руки и ноги, которые те потеряли у них на работе, а также сбросить со своих собственных плеч издержки по износу своих живых машин, то не приходится удивляться тому, что, согласно официальным отчетам, «возрастает количество случаев удлинения рабочего дня в нарушение фабричного акта». Согласно определению этого акта, удлинение рабочего дня означает принуждение подростков работать большее число часов в день, чем дозволено законом. Это делается различными способами: либо начинают работу раньше 6 часов утра, либо не прекращают ее в 6 часов вечера, либо сокращают рабочим перерывы для еды, установленные законом. В течение дня паровая машина пускается в ход трижды, а именно, когда работа начинается утром и когда она возобновляется после перерывов на завтрак и обед; она также трижды останавливается, а именно, в начале каждого перерыва для еды и при прекращении работы вечером. Таким образом, имеется шестикратная возможность украсть по 5 минут, что в сумме составляет полчаса в день. Работа, удлиненная на 5 минут в день, помноженная на недели, дает два с половиной рабочих дня в год; но мошенническое удлинение рабочего дня далеко выходит за эти рамки. Цитирую слова г-на Леонарда Хорнера, фабричного инспектора в Ланкашире:

«Прибыль, которую можно получить посредством такого незаконного удлинения рабочего дня, составляет для фабрикантов, по-видимому, слишком большой соблазн, чтобы не поддаться ему. Они рассчитывают не попасться; а когда они видят, как ничтожны были для тех, кто попался, штраф и судебные издержки, которые пришлось уплатить, то они находят, что и в случае, если они будут изобличены, они останутся еще в значительном выигрыше».