Фарш Мендельсона

— Люблю конкретных женщин. На самом деле у меня два предложения. Выбирайте, которое вам более по вкусу.

— Слушаю — в голове стучали не менее десятка дятлов, отчего я соображала все хуже и хуже.

— Предложение первое: м-м, я бы назвал его меркантильным. Дело в том, что у меня возникли проблемы, скажем, финансового порядка. А вы будучи женщиной состоятельной и отзывчивой, могли бы мне помочь.

— Сколько?

Он написал на бумажке цифру и протянул через стол. Однако, у Непарады губа не дура. На такую сумму можно прожить несколько месяцев на лучшем курорте, ни в чем себе не отказывая. А что у нас на второе?

— Я бы сформулировал иначе: что у нас на десерт? Вы мне нравитесь, Стефания, смею надеяться, что и я вам не отвратителен, по возрасту мы друг другу подходим. По темпераменту также сложностей не возникнет, так что я бы с удовольствием провел с вами уик-энд где-нибудь на природе. Надеюсь, вы меня пригласите.

Каков, нахал! Мало того, что он претендует на мою постель, так еще и за мой счет. Так дело не пойдет. Хотя если вдуматься, а как оно пойдет? Денег тоже давать не хочется. Шантажисты на единовременном пособии никогда не останавливаются, требуют еще и еще. Глядишь, не пройдет и полгода, как этот проверяющий разденет меня до нитки. И ради чего? Ради института, который мне не приносит ничего, кроме головной боли. Я вдруг вспомнила, насколько просто мне жилось, когда занимала скромную должность преподавателя зарубежной литературы. В институте появлялась строго по расписанию — три раза в неделю, ни за что не отвечала, груз ответственности не тяготил мои хрупкие плечи. А теперь? Проверка за проверкой, взяточник за взяточником, как только нам задерживают зарплату, в приемной выстраивается очередь: мол, ты богатая, так поделись своим богатством с другими. Меня постоянно ругают и обсуждают, невзирая на хорошие и плохие поступки. И это при всем при том, что руководить людьми я совершенно не умею. Выпить стопочку-другую могу, а вот приказать что-нибудь сделать — не-а, моральных силенок не хватает. Спрашивается: может, пришла пора отказаться от занимаемой должности? А раз так, то, и взяток платить не буду. Про тело не говорю. Слишком много желающих на мои прелести развелось в последнее время.

Непарада тем временем занервничал. Видимо, своим молчанием, я нарушала все законы жанра.

— Ну, так как, Стефания? — позволил он себе очередную фамильярность.

— А никак. Меня ваше предложение не интересует, — я достала кошелек и положила на стол две стодолларовые бумажки. — Надеюсь, этого хватит, чтобы оплатить обед? Всего хорошего, Вячеслав Янович. Кстати говоря, как собеседник вы так себе…

На улице я проглотила две таблетки анальгина и решила, что быть стервой не так уж и плохо. По крайней мере, уверенность в своей правоте позволяет обрывать надоедливых собеседников, говорить «нет», когда тебе действительно хочется сказать «нет» и, наконец, поступать так, как считаешь нужным. Жаль, что я не посетила тренинг до встречи с Мендельсоном. Теперь расстановка сил была бы иной. Попробовал бы он мне подсунуть отравленный кофе! «Леди Винтер, а что вы всыпали в бокальчик? — Натрийсульфат фенофилбарбитуратверонал. И две маслинки, чтоб ты подавился». Вот и Мендельсон у меня бы так подавился, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. А уж что бы я сотворила с «приятелем» из Эрмитажа: работал бы на одни музейные тапочки.

Музейные тапочки… Тапочки музейные. Неожиданно я вспомнила, как этот человек легко и непринужденно скользил в войлочных копытцах. Просто Сихарулидзе какой-то! Обычному человеку даже после года тренировок не добиться подобного мастерства. Дело даже не в том, как умело он это делал, а в том, с какой уверенностью: мол, я здесь свой, и мне все позволено. А значит… Значит он действительно может работать в Эрмитаже, вот только кем? Служителем? Старшим, а то и младшим научным сотрудником? Зав. отделом? Гардеробщиком? Фу, это пошло. У нас что ни злодей, то обязательно гардеробщик. Пора бы пересмотреть традицию. Нет, мой «приятель» из Эрмитажа будет кем угодно, но только не гардеробщиком.

Я не заметила, как уже бодрым шагом направлялась прямо к Эрмитажу. Четкого плана действий у меня не было, его я списала на типично женское авось: мол, уткнемся — разберемся. Ну и? Только купив билет, я сообразила, что без четкого плана поиски грозят затянуться до самого закрытия.

Вопрос: кого мы ищем?

Ответ: мужчину.

Комментарий: как это свежо и оригинально!

Вопрос: какого мужчину?

Ответ: злодея.

Комментарий: как это свежо и оригинально.

Вопрос-задача: укажите приметы мужчины-злодея.

Ответ: у него глаза, рот, руки, ноги и вообще…

Комментарий: без комментариев.

М-да, и вот с этим уникальным инструментарием я собираюсь прославиться как великий сыщик? Стефания Андреевна, вы слышите, как смеется народ? Слышу: он неприлично ржет. Я присела на скамеечку в небольшом закутке около парадной лестнице. В Эрмитаже всегда проводились дополнительные занятия для младших и старших школьников. Два-три раза в неделю ребята слушали лекции по истории искусств. В мое время попасть в число слушателей можно было только по блату или благодаря хорошим знаниям предмета. Не знаю, изменилось ли что-нибудь сейчас? На стене висели объявления, призывающие старшеклассников записаться на курсы по археологии, средневековому, античному или современному искусству. Тут же красовались правила приема на курсы и фамилии преподавателей. Рядом с некоторыми фамилиями были фотографии. Я равнодушно скользнула взглядом по списку и вдруг застыла: вот он, третий снизу. Попался голубчик! Старший научный сотрудник, кандидат искусствоведческих наук, С. П. Меморин. Ну, просто memento mori какое-то получается! Честно говоря, я не ожидала, что все будет так быстро и просто, настроилась на долгие и бесплодные поиски и вдруг… на тебе. Memento mori. К доске объявлений подошла симпатичная девчушка и начала переписывать информацию в аккуратный блокнотик. Колготки в сеточку, короткая юбочка. В большом вырезе маленькие мячики грудей. Встреть я ее где-нибудь в районе Невского проспекта, приняла бы за пра-пра-внучку Незнакомки, остановившуюся в своем развитии.

— Добрый день, ты не могла бы мне помочь? — от волнения мой голос слегка дрожал, губы пересохли.

Она вопросительно уставилась на меня круглыми ярко-голубыми глазами. А вот теперь похожа на Лолиту. Да что это со мной: постоянно на литературщину с эротическим подтекстом тянет. Если так и дальше пойдет, то я про Эммануэль вспомню. К делу, Эфа, к делу:

— Дело в том, что я хочу устроить свою племянницу на один из курсов, Его, кажется, ведет Меморин. Но не знаю, как это сделать.

— К Семену Петровичу очень сложно попасть: у него конкурс как в театральном вузе. Минимум пятнадцать человек на место. К тому же курс уже набран. Меня записали одну из первых. — В ее голосе послышалась гордость за собственную исключительность. Пусть у некоторых есть продвинутые богатые тетки, зато она, добилась всего сама, своими способностями и умом. Наивная дурочка! По себе знаю, как быстро проходит очарование собственной личностью и вера в экстраординарные способности. Пара жестких спаррингов с судьбой, несколько нокдаунов, и все — от наивности не останется и следа. Оставшуюся жизнь будешь как грогги: на ногах стоишь, глаза открыты, но ведешь себя как законченный идиот. На всю жизнь сохранишь синяки и будешь по-прежнему завидовать более обеспеченным, более состоятельным, в общем всем, у кого есть что-то более… Но сейчас я решила ей польстить, благо у девчонки еще есть время на иллюзии:

— Молодец! Если бы моя Катька была такой, как ты, я бы спокойно занималась личной жизнь. А так на женихов даже времени не остается (господи, что я несу этому голубоглазому младенцу с двумя куцыми хвостиками?!) Может, ты мне поможешь? На тебя вся надежда. Иначе мой парень меня бросит… Родителей у нас нет, так что я в ответе за сестру. Она примерно твоего возраста.

Девица презрительно фыркнула, судя по всему, последняя фраза ей не очень понравилась. И то верно. Как неизвестная девица с удовлетворительным поведением может равняться с ней и быть примерно ее возраста?! Тем не менее, именно мой бред в конечном итоге все-таки сработал. Любой девчонке приятно будет поучить уму-разуму богатую тетеньку, испытывающую к тому же проблемы в личной жизни:

— Официальным путем идти не советую. В этих стенах он вас пошлет (и это в лучшем вместилище отечественной культуры!). Вы ему лучше домой позвоните. Он любит красивых женщин, хотя и старый.

Девчонка давно ушла, а я осталась, держа в руках бумажку с телефоном. Шок, это по-нашему! Видали! Пятнадцатилетняя соплюха, выросшая в бедной, но интеллигентной семье (ох, уж мне эти бедные, но правильные семьи), нисколько не сомневаясь, дает совет, который может дать только прожженная интеллигентная шлюха, выросшая, кстати, в бедной интеллигентной семье.

Пробить телефон по адресной базе оказалось проще простого. Счет мобильного телефона слегка оскудел, зато в руках у меня был адрес научного сотрудника Меморина. Будем надеяться, что живет он по месту прописки, или, как сейчас говорят, регистрации. Хотя у меня слово «регистрация» ассоциируется исключительно с маршем Мендельсона. Еще раз привет фрейдистам! Ведь без Мендельсона здесь дело не обошлось.

Жил Меморин на проспекте Непокоренных. Конечно, свет не дальний. Но и не ближний. Пока я добралась, наступил вечер. И какой черт меня дернул оставить машину в гараже? Мол, перетрудилась, бедняжка, на улицах пробки, пусть моя красавица отдохнет. На улицах действительно пробки. Самое время запастись хорошим и прочным штопором. Но одно дело сидеть в салоне своего автомобиля, слушать свое любимое радио, и совсем другое — быть втиснутой в грязное сиденье маршрутки между потной толстой бабой и потным тощим мужиком. Да и водитель попался лихой, сразу видно — любитель американских горок и русского экстрима. Мы постоянно кого-то обгоняли по пешеходному тротуару (подозреваю, что пешеходов), с кем-то ругались (опять же с прохожими), застревали в проходных дворах вместе с такими же маршрутными лихачами. Когда я выползла из салона, ноги не держали, голова кружилась, а цвет лица чем-то напоминал шкурку Жбана. Даже Гена и тот выглядел бы сейчас намного лучше меня. К тому же выяснилось, что я вышла в начале проспекта Непокоренных, а мне надо было в самый конец. Пока шла на своих каблуках ругала всех: себя — за все, Петра Великого за широкие улицы и питерские болота, водителя маршрутки — за тупость, не известных мне непокоренных товарищей — за проспект, названный в их честь. Больше всего ругательств досталось тем, кто укладывал асфальт в моем больном, неправильном, но прекрасном городе. Поставить бы этих мастеров на самые высокие и тонкие каблуки и пустить как табун коней в город. Пусть на собственных щиколотках и икрах почувствуют, каково быть женщиной в Северной столице. «Я помню все твои трещинки, — сказал каблук неровному асфальту». Мои ноги загодя чувствовали каждую трещинку, впадинку, рытвину, ямку — что там у нас есть еще? Они сжимались, но мужественно топали, цокали, спотыкались. Пальцы ныли, пятки болели, коленки угрожали преждевременным отложением солей. А поясница… Господи, ты слышишь, как у меня болит поясница?! За что?! За что нам, питерским женщинам, такие дороги. Ведь мы же не дуры, в конце концов.

И все-таки признаюсь, мы — дуры. Потому что только дура наденет в такую жару высокую шпильку, а потом будет проклинать все, что причиняет ей неудобство и боль. Все рано или поздно кончается. Кончился и проспект Непокоренных. Разумеется, дом Меморина оказался самым последним. Разумеется, на двери был код. Разумеется, новый. Поэтому отгадать его не представлялось возможным. Я потопталась, демонстрируя, что мне очень надо и срочно. Прошло минут пятнадцать, как дверь открыл мужик с полным мусорным ведром. Кажется, встретить такого не к добру. Или в приметах сказано о русской молодке с коромыслом наперевес? Не помню.

Лифт не работал. Этаж последний. Если бы я так долго и мучительно сюда не добиралась, давно бы плюнула и отложила визит вежливости на другой раз. Но поскольку за плечами был проспект Непокоренных, то я не пожелала покориться судьбе. И поползла на последний этаж. Еще немного! Еще… Еще… Ноги, как кандалы — тянут вниз.

Вот она, долгожданная квартира. Я не задумывалась, что именно скажу Меморину: опять сработал принцип: уткнемся — разберемся. Ну и?

На звонок никто не вышел и не приветил усталую путницу. Однако как выяснилось, в этом не было надобности. Дверь сама распахнулась, и я вошла.

Задним умом мы все крепки. Уже тогда мне надо было бежать от этого места на своих высоченных бессмысленных каблуках. Уже тогда стоило забыть о Меморине, изумруде Лукреции и мертвом Иванове. Даже когда я вошла, у меня еще оставался шанс выйти сухой из воды. Оставался он и в тот момент, когда прикрыла дверь. Я им не воспользовалась. К собственной интуиции, умолявшей меня бежать, так и не прислушалась. А зря. Потому что в квартире старшего научного сотрудника Эрмитажа Семена Меморина я обнаружила труп. Комментарий? Без комментариев!

ГЛАВА 13

Как-то социологи провели опрос среди населения, задав вопрос: как бы вы хотели умереть? Большинство ответило — во сне, другие склонялись к быстрой смерти — «Главное, чтобы я ничего не понял».

После жизни всегда наступает смерть. Не мы придумали этот странный закон бытия, и не нам его менять. Может быть, поэтому практически каждый человек стремится запланировать собственную смерть, заранее сделать ее красивой и по возможности безболезненной. Но разве можно быть уверенным на сто процентов, что умрешь в собственной постели и во сне?! Люди публичные относятся к своему последнему часу с большей ответственностью. Если оплошать в последний момент, то вся популярность пойдет насмарку.

Жизнь любого известного человека рано или поздно становится достоянием гласности. Это аксиома. Однако исторически сложилась, что обстоятельства смерти великих людей подчас являются запретной темой. Официальные справочники сухо информируют: скончался в таком-то году, а далее, как правило, следует пелена неизвестности. Почему? Нередко на эти вопросы так и не находится ответа. Парадокс, но чем человек популярнее, тем каверзнее становится его судьба, преподнося прощальный подарок — смерть. К примеру, балетмейстер Сергей Дягилев мечтал о спокойной старости и тихой кончине. Не сбылось. Умер в Венеции, с первыми лучами солнца, после долгих мучений. Все, кто знал этого талантливого русского, приходили в ужас от одного его внешнего вида: перед смертью Дягилев похудел, его лицо было землисто-серым, а все тело покрывали язвы. Что поделать, в те времена лечить диабет еще не умели. Хотел ли он такого финала? Вряд ли.

Болезни настигли и Марлен Дитрих, этого «голубого ангела», который до самой смерти не переставал удивлять зрителей. Когда Марлен Дитрих танцевала на сцене, никто не догадывался, что обе ее ноги практически восстановлены из кусочков: столько в ее жизни было тяжелых переломов и мучительных операций. Здоровье не позволяло предаться и самой любимой привычке — курению. Актриса страдала от болезни кровеносной системы, развившейся после сорока лет постоянного курения. Она философски относилась к смерти, повторяя: «Бояться нужно не смерти, а жизни». Марлен Дитрих умерла в Париже, в страшной нищете. По горькой иронии судьбы в дни Каннского фестиваля, который был посвящен ей. Гроб накрыли французским флагом и торжественно отправили в Германию. В Берлине тело актрисы обернули трехцветным немецким флагом и опустили в могилу на кладбище ее родного города. А ведь она мечтала совсем о другой смерти.

Обладательница трех «Оскаров», Ингрид Бергман как-то сказала: «Я не боюсь умереть, я прожила интересную жизнь и вполне довольна ею». Эта красивая женщина являла собой пример необычайного мужества и жизнелюбия. Во время съемок фильма «Убийства в Восточном экспрессе» она совершенно случайно обнаружила опухоль в левой груди. Опухоль оказалась злокачественной, и грудь пришлось удалить. Актриса нашла в себе силы продолжать работать и жить. Вскоре удалили вторую грудь, в которой также образовалась злокачественная опухоль. Рак медленно разрушал ее организм: сначала позвоночник, потом оба легких. Актриса скончалась 30 августа 1982 года в половине четвертого утра, находясь в бессознательном состоянии.

Говорят, что Мао Цзэдун, страдавший болезнью Паркинсона, как-то спросил своих единомышленников: «Немногие доживают до семидесяти лет. Мне уже за восемьдесят. Я давно должен был умереть. Неужели никто из вас никогда не думал, что мне пора отправиться на встречу с Марксом?». Соратники по партии не нашлись, что ответить. Впрочем, вскоре эта встреча состоялась. Паркинсон сделал свое дело.

Жизнь Айседоры Дункан напоминала медленную смерть. Она потеряла все: детей, любимого человека, карьеру. Финальной точкой ее сломанной жизни стал красный шарф, который, зацепившись за колесо автомобиля, задушил великую актрису и удивительную женщину. Однако в смерти она сумела превзойти своих знаменитых любовников, создав красивую и печальную легенду. Что-то мне подсказывает, что в тот день она нарочно выбрала длинный шарф, волочившийся по земле.

Но бывают исключения. Автор триллеров, Альфред Хичкок больше всего на свете боялся смерти. Будучи суеверным, он отказался участвовать в приготовлении к церемонии награждении Американской академии киноискусств в марте 1979 года. И только после длительных уговоров согласился туда прийти: «Такое впечатление, что он присутствует при чтении собственного некролога и не хочет быть при погребении», сказал кто-то из присутствовавших. Пребывая в состоянии затяжной депрессии, он постоянно плакал и жаловался окружающим: «Я скоро умру». Однако именно его судьба и пощадила: он умер безболезненно, во сне, в собственной постели. Как мечтает большинство из нас.

Иаков Еремеевич Мендельсон, наверняка, также мечтал о тихой смерти в старости. Хотя не исключено, что он об этом даже и не задумывался. Кто бы мог предположить, что смерть настигнет его в самом расцвете мужской красоты?! Да еще в чужой квартире, в грязной ржавой ванне!

Преодолевая брезгливость, я кончиками пальцев коснулась воды. Холодная. Значит, ванну господин Мендельсон изволили принимать давно. Причина смерти загадкой не являлась: под сердцем торчал кухонный нож. Еще одно разочарование эстета: наверняка, он бы предпочел более красивый вариант. Хотя, что может быть красивого в смерти? На лице Мендельсона застыла странная усмешка: словно в последнюю минуту ему открылся главный закон бытия, к которому, впрочем, он не успел испытать должного уважения. Глаза были открыты. Отчего казалось, что ювелир насмешливо следит за мной: мол, и что теперь? Будешь милицию вызывать или смоешься с места преступления. Учитывая место пребывания трупа, слово «смоешься» приобрело какой-то неприличный подтекст.

Даже в смерти он был вызывающе красив. На мгновение, мне стало горько, что наши судьбы, столкнулись под ударом кия, один оказался в лузе, а другой… Черт его знает, что будет с другим. Но признаться, в такую лузу меня пока не тянуло.

С трудом оторвавшись от мертвого лица, я огляделась по сторонам. В ванной комнате была только ванна, раковина и табуретка, на которой лежали аккуратно сложенные вещи. И все. Ни шкафчика, ни стакана с зубными щетками, ни бритвы. Идиотская инсценировка: получается, Мендельсон зашел в ванную комнату, разделся, сложил одежду, лег в ванну. После чего спокойно дал себя зарезать. Бред! Даже если он доверял убийцы, то все равно бы постарался защититься. А тут тишина и покой, крепко глазки закрой. Но с глазками как раз промашка и вышла. Я, конечно, не специалист в этих вопросах, но не трудно догадаться, что в ванну убитый попал уже после смерти. Принесли и положили в воду. Выходит, убили его в квартире?

Я выскочила в коридор и быстро обежала немудреные меморинские апартаменты. Маленькая кухня. Никаких следов пиршества. Только грязь и паутина. Чайник. Пустой. На подоконнике засохшая половинка лимона и заплесневелая горбушка хлеба. В холодильнике пусто.

Комната, где стояла старая, изъеденная жучком мебель, также не дала никаких ответов на вопросы. Шкаф, из вещей в нем только грязное постельное белье. На столе старый телефонный аппарат. Хм, может, все-таки позвонить в правоохранительные органы? И что я им скажу? Дескать, шла мимо, дай, думаю, поднимусь к старому другу. На чашечку коньяка. Поднялась. И вдруг труп. Теперь как законопослушная гражданка звоню. А что потом? Потом законопослушную гражданку возьмут под белые рученьки и отведут в ближайшее отделение милиции. Знаю — проходили.

Я вернулась к Мендельсону. Зачем его убили? И главное — кто? Неужели и здесь не обошлось без проклятого камня? И вдруг меня осенило: Иванова убили точно также. «Словно кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож». Как хотите, а совпадением здесь и не пахнет. Я взглянула на одежду, свернутую на табуретке: сверху лежали летние светлые брюки. Узкий карман словно манил к себе прикоснуться. И я не устояла перед искушением. Пальцы нащупали тяжелую скомканную бумажку. Листок из школьной тетради в клетку. Немного разочарованно я его развернула и застыла: на ладонь аккуратно, словно он этого давно ждал, выпал перстень. Изумруд Лукреции, надо полагать?

Камень действительно был очень необычным. Густо-зеленый, он сверкал филигранно отточенными гранями. Оригинальная золотая оправа только подчеркивала его совершенство. Перстень притягивал к себе, требуя немедленно его примерить. Я подставила безымянный палец, и он нежно скользнул, сжимая палец в золотых объятиях. Идеально. Не думала, что на свете существует подобная красота.

Мой несостоявшийся жених Сергей Сергеевич был прав, когда говорил, что мы найдем друг друга. И вот мы встретились — изумруд, Мендельсон и я. Только одному из нас уже не поможешь. Я в последний раз взглянула на ювелира и повторила ему те же самые слова, которые он сказал мне перед тем, как отправить к праотцам: «Очень жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах. Сложись они иначе, у нас могло быть очень интересно настоящее и не менее интересное будущее. Простите…», а от себя добавила: «хотя джентльмен и уступает место даме, но я ценю ваш порыв, Иаков Еремеевич изведать загробный мир первым. Счастливого пути!».

Представляете, он даже не сказал «спасибо!».

И только прикрыв дверь, я вспомнила: считалось, что все избранники Лукреции Борджиа умирали от точного удара в грудь кинжалом. Как позже выяснилось, их убивал ее брат Чезаре, влюбленный в сестру. Неужели убийце доставляет удовольствие повторять преступления Чезаре? Может быть в том, что Иванов и ювелир были убиты ножом в сердце, заключается особый смысл? Насколько я знаю, раньше такой способ убийства символизировал месть. За что отомстили моему бывшему мужу и ювелиру? За кражу изумруда? Или более серьезные проступки? И кто может владеть таким точным ударом? Профессиональный военный? Телохранитель? Врач?

Мне везло: ни в парадном, ни во дворе я не встретила соседей Меморина. Дверь в квартиру на всякий случай оставила чуть приоткрыла. Рано или поздно Мендельсона найдут. Немного мучила совесть: как-то негуманно скрываться с места преступления и оставлять ювелира одного. Да еще в ванне. Но с другой стороны, на руке у меня сверкал драгоценный камень. Где гарантия, что когда я вызову милицию, меня не обыщут? Стоит чуть глубже копнуть, как история изумруда Лукреции выйдет наружу. А вместе с ней и мотив, из-за которого я могла зарезать ювелира. Впрочем, мотивов даже два: уже упомянутая месть и желание завладеть имуществом покойного. Колечко отнимут, меня посадят. Заодно припомнят мою сумочку в крови, найденную на квартире Мендельсона. И, поди, потом доказывай, что умер ювелир намного позже. Сумку нашли? Нашли! Мотив есть? Есть! Пожалуйте, сударыня, в камеру предварительного следствия.

Именно поэтому, взвесив все «за» и «против», я поехала домой. По дороге прикидывала, где можно спрятать изумруд. Ясен пень, что спрячу его не навсегда, а только на время. Честное слово! Как только я узнаю имя его законного владельца, сразу верну. В душе теплилась надежда, что истинный владелец — я, ведь Иванов вез его мне в подарок, не так ли? При желании я даже свидетеля найду — таксиста, с лицом, внушающим доверие. Он на суде подтвердит, что пегий мужик с бородой вез перстенек своей супруге-змее с целью примирения. Да что это со мной? Сроду не была корыстной и жадной. Неужели так изумруд действует? Сергеев прав — я не хочу с ним расставаться. Всего несколько минут, как я его надела, а уже не хочу расставаться.

Безумный день все не кончался. Подходя к дому, я заметила, что около входной двери, посинев от холодного дождливого ветра, слонялись дети моего третьего мужа — Сидоров-1 и Сидоров-2. Несмотря на данное отцовство (к Сидорову у меня свои претензии), я очень люблю пацанов. Они, кстати, платят мне тем же. И по праву считают своей второй мамой.

— Какими судьбами, мужики? — устало спросила я, доставая ключи. — Почему мерзнете на крыльце?

Мужики оживились:

— Наконец-то! Мы тебя два часа дожидаемся. А мерзнем, потому что там собеседование-стриптиз. Нас выставили. Как сказала мама, от греха подальше.

— Выпороть бы вашу маму ремнем с пряжкой, — совершенно непедагогично заметила я уже в прихожей. — Собеседование-стриптиз, надо же такое придумать.

— Да ты не волнуйся, — успокаивающе заявил Сидоров-1. — Это для проверки будущей совместимости супругов. Мы в окно глядели: ничего криминального. Сначала девушка разделась. Потом мужик.

— Вы смотрели стриптиз? — ужас в моем голосе был неподдельный.

— Смотрели, — равнодушно пожал плечами Сидоров-2. — Разве это стриптиз? Вот в ночном клубе, да, просто супер. А здесь не девушка, а замороженный пельмень какой-то. Такой же синий.

Сколько нового я узнаю о частной жизни почти что родных мне детей. И это накануне первого класса. Акселерация, блин! Как они попали в ночной клуб, хотела бы я знать?

— Как вы попали в ночной клуб? — высказала мысль вслух. — Хотела бы я знать.

— А мы с Кларой ходили, — бесхитростно поведали малыши. — Мама была на свидании, Фима — на футболе, Карл — на собрании ветеранов, Соня — делала очередную подтяжку.

— А я где была?

— А ты была в отпуске. Так что по нам дежурила Клара.

— Нужно говорить не по нам, а с нами, — автоматически поправила я.

— Да какая разница! — возразил Сидоров-1. - от перестановки слов смысл не меняется.

— Ошибаешься, как раз очень даже меняется, — я чуть было не устроила филологическую дискуссию. — Но это действительно сейчас неважно. Объясните, а что делала бабушка в ночном клубе?

— Ты, Эфа, как маленькая, — засмеялся Сидоров-2. — А что обычно делают в ночных клубах? Прожигают жизнь.

Нет, я ними точно рехнусь. Детки подросли — хоть стой, хоть падай. Подумав, я выбрала второй вариант. Упала на кухонный диванчик.

— Вообще-то, мы с тобой не про стриптиз пришли разговаривать, — сказали умные дети и упали рядом со мной. — Мы по делу.

— Что-то стряслось? — забеспокоилась я.

— Стряслось, — мрачно сообщили малыши (синхронный кивок в сторону другой половины дома) — Они там с ума сошли. Ты одна нормальная. Так что мы за советом. Понимаешь, нам больше не к кому идти.

…Я смотрела на их серьезные, сосредоточенные и чуть осунувшиеся мордочки. Только по чужим детям видишь, как быстро они растут. Оба младших Сидоровых полностью соответствуют высказыванию: «Честный ребенок любит не маму с папой. Он любит трубочки с кремом». Эти действительно любят пирожные больше родителей. И, между прочим, правильно делают. На их месте я поступила точно также. Родители у пацанов… Впрочем, не будем о грустном:

— Ну, что у вас случилось?

— Во-первых, мама выходит замуж, — проинформировал Сидоров-1.

— Здорово! — надеюсь, в моем голосе прозвучала надлежащая искренность.

— Ничего хорошего в этом нет, — не согласился с фальшивой искренностью Сидоров-2. — Еще не понятно, за кого она выходит. Платье купила, а жениха все нет. Дядя Федя пребывает в полной несознанке. Представляешь, он нас в четвертый раз в Зоопарк сводил. Звери уже в лицо узнавать стали. Встанет у клетки с волком и воет. Даже не знаем, кого больше жалеть, волка или дядю Федю.

— Дядю Федю, — вздохнул Сидоров-1. — Ему тяжелее.

Однако! Что лексикон, что мышление подрастающего поколения оставляют желать лучшего. Лично меня дети просто пугают.

— С мамой вашей понятно. Тут ничем не поможешь. Если женщина захотела замуж, ее уже не остановить. Что, во-вторых?

— Во-вторых, родичи нашли тебе еще одного кандидата. Знаешь, как зовут?

— Могу себе представить.

— Вряд ли. Зовут Афанасий. И он лысый.

— Совсем?

— Угу, как коленки тети Сони после эпиляции.

— Ужас!

— Мы тоже так думаем, — подтвердили дети с набитым ртом. В ходе разговора я успела приготовить ужин на скорую руку. По тому, с какой скоростью они его поглощали, стал ясен смысл столь позднего визита: пацаны просто хотели есть.

— А в-третьих? — кажется, без добавки здесь дело не обойдется.

Они задумчиво переглянулись. Потом Сидоров-2, видимо, решившись на признание, поставил меня в известность:

— Знаешь, Эфа, я долго думал… В общем, я женюсь!

Я охнула: воспитали всем семейством недорослей на свою голову. А тут еще брачное агентство, будь оно неладно. Есть, с кого пример брать. Да и мамаша с флердоранжем вторую неделю носится. Понятное дело, почему и детей переклинило. Им бы о букваре подумать, «рама мыла маму», а они на кодекс о браке и семье замахнулись.