Собрание сочинений, том 10

Перевод с немецкого

К. МАРКС

ПРЕССА И ВОЕННАЯ СИСТЕМА

Лондон, 3 января.

«Русский император», — сообщает корреспондент «Times» из лагеря под Севастополем, — «якобы вызвался отправить обратно в Англию на одном-единственном военном корабле все, что останется от нашей армии к началу мая».

Затем следует яркое описание смертности, нужды, беспорядка, разложения, царящих в английском лагере. Состояние армии является сейчас почти единственной темой передовых статей лондонских ежедневных газет.

«Британская армия», — пишет «Times», — «не является армией в военном смысле слова. Это — толпа храбрых людей, причем не более, как простая толпа, и даже хуже, поскольку ею командуют такие люди, которые не должны были бы ею командовать, и поэтому она лишена свойственной ей боеспособности… Командование британской армией под Севастополем носит чисто номинальный характер; более того, отличные офицеры уверяют, что армией могли бы командовать унтер-офицеры с неменьшим успехом, чем те люди, которые считаются ее командующими. Мы сознаем, что не так легко выбросить за борт преданных и честных людей, которые отягощены годами и имеют много почестей».

Но a la guerre comme a la guerre [на войне как на войне. Ред.].

«Если какому-нибудь министерству когда-либо представлялась возможность прибегнуть к такого рода насильственной мере, так это именно нынешнему министерству».

Почему?

«Потому что оно так упорно противилось объявлению войны». Поэтому «ему карты в руки, и оно не должно связывать себя необходимостью считаться с личностями».

Хорошо ты рычишь, лев! Так как нынешнее министерство ведет войну против России помимо своей воли, то ошибки в ведении войны должны приписываться не ему, а только главнокомандующему, и публика должна понять, что не министерство мешает лорду Раглану, а лорд Раглан мешает министерству.

В то время как «Times» таким образом нападает на лорда Раглана, чтобы выгородить министерство, «Morning Chronicle», орган пилитов, нападает на «Times» якобы для того, чтобы защитить лорда Раглана, в действительности же для того, чтобы, поблагодарив «Times» за признание непогрешимости министерства, использовать это признание и в то же время произвести диверсию, инсценировав поединок между двумя правительственными газетами.

«Уныние», — пишет добропорядочная газета «Chronicle», — «овладевшее в последние дни общественным мнением, следует приписать, мы с прискорбием это отмечаем, исключительно влиянию «Times». События описываются в мрачных красках, бедствия преувеличены, заслуженная репутация наших генералов опорочена, забыто вошедшее в пословицу великодушие англичан по отношению к отсутствующим, и все это лишь ради сенсации, ради того, чтобы произвести эффект! Между тем вся ненависть, весь яд нападок обрушились главным образом на голову фельдмаршала Раглана… Бедственное положение, в котором с начала декабря находится крымская армия, хотя последние сообщения и звучат несколько более утешительно, должно быть приписано в первую очередь ужасному шторму 14 ноября».

И министерство столь великодушно, что не возлагает на лорда Раглана ответственность за шторм 14 ноября. Таким образом, ничего уже не остается, кроме погони «Times» за эффектом.

Обратимся теперь к той части лондонской прессы, которая представляет определенные, особые интересы внутри министерства — к газете «Daily News», являющейся с некоторого времени тайным органом Пальмерстона, и к газете «Morning Post», которая долгие годы является его официальным органом.

«Наши административные ведомства», — говорит «Daily News», — «почти не меняются, словно они принадлежат к эпохе мидян и персов. Любой непредвиденный кризис застает их врасплох. И даже перед лицом самого ужасного истребления человеческих жизней и имущества они редко преобразуются настолько, чтобы в будущем суметь справиться с подобными катастрофами… Это относится и к военному ведомству. Сколько было ожиданий, когда недавно был назначен главный военный министр! Но дело от этого даже на йоту не улучшилось. Должны ли мы винить в этом герцога Ньюкасла или же скорее нам следовало бы прибегнуть к реформе самой парализующей системы, при которой государственные функции всецело отданы в руки аристократии с ее мертвящим влиянием? — Каковы бы ни были заслуги герцога Ньюкасла, он не является тем официальным Геркулесом, который был бы способен покончить с этой системой. Но английский народ сумеет настоять на том, чтобы было сделано то, что герцог не способен сделать».

Газета «Daily Nows» еще новичок в своей роли органа министерства. К тому же она вынуждена считаться со своей буржуазной публикой. Все же, это ясно с первого взгляда, суть статьи в том, что требуется «официальный Геркулес». Но кто же этот официальный Геркулес? И как до него добраться? На это отвечает газета «Morning Post». Она пишет:

«Начать с нападок на лорда Раглана значит начать не с того конца. Лорд Раглан выше нападок «Times»… Все же в недостатках деятельности правительства внутри страны не приходится сомневаться… Возьмите, например, военное ведомство. Должно ли оно и впредь вести дела в том же духе и но тому же образцу, как в течение последних девяти месяцев?.. Надо помнить, что армия за пределами страны всецело зависит от администрации, находящейся в самой Англии… Поэтому исключительно важно, чтобы глава военного ведомства был полным хозяином и действовал бы как подобает хозяину… Говорят, этому мешает старая система. Но настоящий хозяин уже давно под свою ответственность сломал бы эту систему… На деле секрет заключается в том, что глава нынешнего правительства как свинцовая гиря сковывает все усилия отдельных ведомств. Вялое биение абердиновского пульса сообщается всем органам управления и задает тон всей системе… Переделайте всю систему и поставьте ей на плечи настоящую и крепкую голову».

Другими словами: сделайте Пальмерстона премьер-министром. Он и есть тот официальный Геркулес, о котором мечтает «Daily News», — тот самый Пальмерстон, которого лорд Мелбурн в 1830 г., по предложению русской княгини Ливен, назначил министром иностранных дел; тот самый, который во время афганской войны[315] так загадочно принес в жертву британскую армию, что сэр Роберт Пиль открыто на заседании парламента угрожал ему «разоблачениями», если он будет продолжать раздражать его своим бахвальством; тот самый Пальмерстон, который сумел предложенный Францией в 1839 г. и как будто уже налаженный наступательный союз против России направить так искусно, что в одно прекрасное утро 1840 г. он превратился в англо-русский союз против Франции[316]. Хотя Пальмерстон и является самым влиятельным членом нынешнего правительства и выступает и должен выступать перед всеми парламентскими кругами как его ревностный защитник, в печати он непрерывно пускает в ход все средства дипломатического искусства, чтобы показать, что находится в серьезных неладах с Абердином и спасти таким образом свою популярность в случае крушения коалиционного министерства. В то же время оппозицию удерживают от решительных шагов и продолжают оставлять в состоянии бесплодного напряжения по поводу распрей в министерстве. Так, например, сегодня орган тори «Morning Herald» в сотый раз попадает в ловушку, объявляя крушение коалиции окончательным и всячески распространяется о патриотическом возмущении Палъмерстона и Рассела Абердином, Ньюкаслом и Гладстоном. Ad vocem [что касается. Ред.] Гладстона следует еще отметить, что, как вытекает из передовой статьи сегодняшнего номера «Chronicle» о французском займе, Гладстон не намерен прибегать к займам, а решил вести войну при помощи прямого налогового обложения, то есть прибегая к самой непопулярной, обременительной и неэкономной форме налога.

Написано К. Марксом 3 января 1855 г.

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» № 9, 6 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

Ф. ЭНГЕЛЬС

БРИТАНСКАЯ КАТАСТРОФА В КРЫМУ

С тех пор как лондонская газета «Times» выступила со своими страстными передовыми, вся британская публика охвачена, по-видимому, сильным волнением и беспокойством по поводу положения войск в Крыму. Действительно, невозможно дальше отрицать или замазывать тот факт, что вследствие неслыханно плохого руководства всеми ведомствами военного управления английская армия быстро приближается к полному разложению. Подвергнутые всем тяготам зимней кампании, страданиям от сырости и холода, обремененные непрерывной тяжелой полевой службой, без обмундирования и продовольствия, без палаток и укрытий, те самые ветераны, которых не могли устрашить ни жгучее солнце Индии, ни бешеные атаки белуджей и афганцев, каждый день умирают сотнями, а подкрепления, по мере своего прибытия, гибнут от смертоносных заболеваний. На вопрос, кто же повинен в таком положении дел, в Англии сейчас весьма распространен ответ, что вина за все ложится на лорда Раглана. Это, однако, неверно. Мы не поклонники способа ведения войны достопочтенного лорда и мы открыто критиковали его грубые промахи, но в интересах истины следует сказать, что причиной ужасных бедствий, вызывающих гибель солдат в Крыму, являются не его ошибки, а пороки всей системы управления британскими вооруженными силами.

В британской армии имеется верховный командующий — фигура, без которой обходятся почти во всех остальных цивилизованных армиях. Но было бы ошибкой думать, что этот верховный командующий действительно командует чем-нибудь. Если ему в какой-то мере подчиняются пехота и кавалерия, то артиллерия, инженерные войска, саперы и минеры находятся совершенно вне сферы его деятельности. Если он в какой-то степени распоряжается брюками, мундирами и чулками, то шинели вне его ведения. Если он может нагрузить каждого пехотинца двумя патронными сумками, то не может выдать ему ружья. Он может предать всех своих подчиненных военному суду и нещадно выпороть, но не может скомандовать им сделать ни одного шага. Передвижение войск выходит за пределы его компетенции, а снабжение их продовольствием его совершенно не касается.

Кроме того, существует «главный мастер артиллерии». Эта должность является печальным пережитком тех времен, когда наука считалась не солдатским делом и когда все представители специальных родов войск — артиллерии и инженерных войск — были не солдатами, а чем-то неопределенным — не то учеными, не то ремесленниками, и объединялись в особый цех, или корпорацию, под началом такого «главного мастера». Этот главный начальник артиллерии, кроме артиллерии и инженерных войск, ведает также шинелями и стрелковым оружием армии. Таким образом, он причастен ко всем военным действиям, каков бы ни был их характер.

Затем следует секретарь по военным делам. Если две предыдущие фигуры равны нулю, то это величина уже меньше нуля. Секретарь по военным делам не может отдать распоряжения ни одной из частей армии, но он может помешать любому действию каждой из этих частей. Так как он возглавляет военно-финансовое ведомство и так как всякие военные действия стоят денег, то его отказ в отпуске средств равносилен абсолютному вето на любую операцию. Но даже когда он согласен предоставить денежные средства, его значение все равно сводится к нулю, потому что он не может кормить армию; это уже вне его сферы. Ко всему этому следует добавить, что интендантство, которое фактически кормит армию и в случае необходимости в любом передвижении должно обеспечивать ее транспортными средствами, подчинено казначейству. Вследствие этого премьер-министр — первый лорд казначейства — может непосредственно повлиять на любую военную операцию и по своему усмотрению ускорить или замедлить ее ход, или вовсе ее прекратить. Всем известно, что интендантство является чуть ли не более важной частью армии, чем сами солдаты; и из этих-то соображений коллективная мудрость Великобритании нашла уместным сделать его совершенно независимым от армии и поставить его под контроль совершенно постороннего ведомства. Наконец, передвижения армии, которыми раньше ведал министр колоний, поставлены в зависимость от распоряжений военного министра — должности, недавно созданной. Последний ведает дислокацией войск от Англии до Китая и от Индии до Канады. Но как мы уже видели, его власть сама по себе так же мало эффективна, как и власть каждого из предыдущих четырех военных начальников; для того, чтобы осуществить какое-либо самое ничтожное движение, необходимо добиться согласованности действий всех пяти.

Нынешняя война началась под эгидой этой изумительной системы. Британские войска, которых дома хорошо кормили и хорошо снабжали благодаря сорокалетнему периоду мира, бодро выступили в поход в полной уверенности, что, каковы бы ни были действия противника, Англия ни в чем не заставит нуждаться своих отважных сынов. Но едва только они высадились на своей первой стоянке, в Галлиполи, как обнаружился — по сравнению с французской армией — до смешного низкий уровень всей подготовки англичан и плачевная беспомощность всех британских должностных лиц. Несмотря на то, что там сравнительно легко было достать все необходимое, что все нужные указания были сделаны заранее и что высажено было относительно небольшое количество войск, все голо прескверно. Каждый хлопотал по своей части, но никто не хотел брать на себя никаких обязанностей, которых не выполнял в Англии в мирное время. Таким образом, не находилось никого для выполнения тех задач, которые возникали непосредственно в связи с самой войной. Поэтому доставленные на кораблях запасы гнили на берегу, там, где их первоначально выгрузили, а войска пришлось перебросить в Скутари из-за недостатка в квартирах. Налицо были неоспоримые признаки хаоса и беспорядка, но поскольку война только начиналась, можно было еще ожидать, что с приобретением опыта произойдут улучшения.

Войска отправились в Варну. Отдаленность от Англии росла, численность войск росла, росли и непорядки в управлении. Независимые действия всех пяти ведомств военного управления, каждое из которых в Англии было подотчетно особому министру, здесь впервые привели к открытым и явным раздорам. Войска, несшие полевую службу, испытывали острую нужду во всем, в то время как гарнизон Варны пользовался всеми благами. Интендантство, действуя с большой медлительностью, мобилизовало местные перевозочные средства, но поскольку главнокомандующий не распорядился об эскортах для обозов, болгарские возчики разбежались почти сразу после того, как их удалось собрать. В Константинополе был создан центральный склад — нечто вроде главной операционной базы, но это не принесло никакой пользы, послужив лишь новым источником бесконечных затруднений, проволочек, споров о компетенции, раздоров между армией, службой артиллерийского и технического снабжения, казначейством, интендантством и военным министерством. Как только надо было что-нибудь сделать, каждый старался свалить работу со своих плеч на чужие. Уклониться от всякой ответственности, вот к чему стремился каждый. В результате — все шло плохо и ничего дельного не было предпринято. Отвращение к таким методам работы и сознание того, что армия разлагается от безделья, вероятно сыграли известную роль в решении лорда Раглана рискнуть на крымскую экспедицию.

Эта экспедиция явилась венцом всей военной системы Джона Буля. Именно в Крыму эта система проявилась во всем своем блеске. Пока армия находилась по существу на мирном положении, как это было в Галлиполи, Скутари и Варне, вряд ли можно было ожидать, что беспорядок, путаница и смятение проявятся в полном масштабе. Но теперь, перед лицом неприятеля, во время настоящей осады, дело обстояло иначе. Сопротивление русских дало британским чиновникам полный простор для проявления всех их деловых качеств. И следует признать, что никогда еще усилия, направленные к разложению какой-либо армии, не были так плодотворны, как усилия этих господ. Из более чем 60000 человек, отправленных на Восток с февраля прошлого года, в настоящее время сохранили боеспособность не более 17000; из них каждый день умирает от 60 до 80 человек, а 200–250 выбывают из строя по болезни, причем из заболевших мало кто возвращается в строй. Из 43000 умерших или больных менее 7000 были выведены из строя непосредственно неприятелем!

Когда впервые до Англии дошли вести о том, что армия в Крыму испытывает недостаток в пище, в одежде, в крове, вообще во всем, что нет ни медикаментов, ни хирургических материалов, что больные и раненые солдаты должны либо лежать на сырой и холодной земле в любую погоду, либо отправляться на переполненные суда, стоящие на внешнем рейде, без всякого ухода и при отсутствии самого простого медицинского оборудования; когда стало известно, что сотни людей гибнут из-за нехватки самого необходимого, все решили, что правительство не позаботилось о должном обеспечении действующей армии. Однако вскоре выяснилось, что если сначала действительно так отчасти и было, то в настоящее время дело обстоит иначе. Отправлено все необходимое, даже в избытке, но, к несчастью, ни один предмет не попал туда, где в нем испытывалась нужда. Медикаменты были в Варне, в то время как больные и раненые находились в Крыму или Скутари; обмундирование и продовольствие подвозилось к крымским берегам, но там некому было их выгружать; то, что случайно удавалось выгрузить, гнило на берегу. Необходимость обеспечить взаимодействие с флотом породила новые поводы для раздоров между и без того раздираемыми противоречиями руководящими органами тех ведомств, распри которых должны были обеспечить триумф британской армии. Бездарность, прикрываемая уставами, годными только для мирного времени, господствовала безраздельно; в одном из богатейших районов Европы, у укрытых берегов которого стояли на якоре сотни груженных продовольствием транспортов, английские солдаты получали половинный паек; питаясь только солониной, они страдали от цынги, тогда как в окрестностях имелись бесчисленные стада скота; корабли были широко снабжены углем и дровами, а на берегу топлива было так мало, что солдатам приходилось съедать свой рацион в сыром виде и не удавалось просушить промокшую под дождем одежду. Только подумать, что кофе давали не только не молотое, но и не обжаренное! Запасы продовольствия, напитков, одежды, палаток, боеприпасов тоннами и сотнями тонн лежали на борту судов, мачты которых почти касались обрывов берега, где был расположен лагерь, а британские войска, подобно Танталу, ничего из этого не могли получить. Все ощущали зло, все метались из стороны в сторону, проклиная и обвиняя всех и каждого в пренебрежении своими обязанностями, но никто не знал, выражаясь словами народной поговорки, «что к чему». Ведь но имеющемуся у каждого набору специально для него разработанных и утвержденных соответствующими властями инструкций, именно то, что сейчас надо было делать, не входило в круг его обязанностей, и он, не имея на то полномочий, не мог навести порядок.

В довершение ко всему этому, погода становилась все более ненастной и холодной, а начавшиеся ливни превратили весь Херсонес Гераклейский в сплошное болото, где слякоть и грязь доходили до колен, если не выше; представьте себе солдат, которые из четырех ночей не менее двух проводят в окопах, а две ночи спят прямо в болоте, промокшие и забрызганные грязью, не имея даже досок в качестве подстилки и едва прикрытые палаткой; представьте себе постоянные тревоги, которые, вдобавок ко всему, делали нормальный отдых и сон совершенно невозможными; судороги, поносы и другие болезни, вызываемые вечной сыростью и холодом; распыленность и без того немногочисленного медицинского персонала по всему лагерю; госпитальные палатки, в которых размещены 3000 больных, лежащих на сырой земле и чуть ли не под открытым небом, — представьте себе все это, и вам нетрудно будет прийти к заключению, что британская армия в Крыму находится в состоянии полной дезорганизации, превратившись, по словам лондонской газеты «Times», в «толпу храбрецов», и что солдаты готовы приветствовать русскую пулю, избавляющую их от всех этих бедствий.

Но чем здесь можно помочь? Что ж, если вы не хотите ждать, пока — в результате полдюжины парламентских актов, надлежащим образом составленных королевскими юристами, обсужденных, исправленных, вотированных и занесенных в свод законов, — все дела, касающиеся управления армией, будут сосредоточены в руках одного настоящего военного министра, а затем ждать, пока этот новый военный министр, если только он окажется подходящим человеком, заново организует свое ведомство и издаст новые инструкции; другими словами, если вы не хотите ждать, пока исчезнет всякий след от британской армии в Крыму, то имеется только один выход. Он состоит в присвоении главнокомандующим экспедиционной армией, своей собственной властью и под свою ответственность, диктаторских полномочий по отношению ко всем соперничающим и враждующим ведомствам военного управления — полномочий, которыми обладает всякий другой главнокомандующий и без которых он неизбежно должен привести все предприятие к полному краху. Будь это сделано, все можно было бы быстро исправить. Но где тот английский генерал, который согласится действовать в духе древних римлян и, когда его будут судить, сказать в свою защиту словами римлянина: «Да, признаю себя виновным в том, что я спас свое отечество»?

В заключение мы должны задать себе вопрос, кто же изобрел и сохранил эту изумительную систему военного управления? Не кто иной, как покойный герцог Веллингтон [В тексте данной статьи, обработанном К. Марксом для «Neue Oder-Zeitung» и опубликованном в этой газете 8 и 9 января 1855 г., имеется следующий абзац, отсутствующий в английском тексте: «Происхождение этой системы покоится, очевидно, на конституционных мерах предосторожности против постоянной армии. Вместо разделения обязанностей, которое дало бы армии наибольшую гибкость, — разделение властей, сводящее до минимума ее способность к маневрированию. Но сохранена была эта система отнюдь не из парламентских или конституционных соображений, а по той причине, что одновременно о реформой военного управления, отвечающей требованиям современности, было бы уничтожено, по крайней мере в этой области, влияние олигархии. На прошлой сессии парламента министры отказались допустить какое-либо новшество, кроме отделения военного министерства от министерства колоний. Веллингтон упорно поддерживал эту систему с 1815 г. до своей смерти, хотя он очень хорошо знал, что при этой системе он никогда не довел бы войну на Пиренейском полуострове до успешного конца, если бы случайно в министерстве не сидел его брат, маркиз Уэлсли. В 1832 и 1836 гг. перед комитетами, созданными парламентом для реформы старой системы, Веллингтон всецело защищал старые порядки. Уж не боялся ли он облегчить своим преемникам путь к славе?» Ред.].

Он держался за каждую ее деталь, словно был лично заинтересован в том, чтобы создать как можно больше затруднений своему преемнику, видя в нем будущего соперника своей воинской славы. Веллингтон, выделявшийся своим здравым смыслом, но лишенный каких-либо признаков военного дарования, весьма болезненно сознавал свое несовершенство в этом отношении, будучи не только современником блестящего гения Наполеона, но и его противником на поле боя. Поэтому Веллингтон относился чрезвычайно ревниво к чужим успехам. Хорошо известно, что в умалении заслуг своих помощников и союзников он опускался до подлостей; он так и не простил Блюхеру, что тот спас его при Ватерлоо. Веллингтон отлично знал, что если бы во время Испанской войны министром был не его брат, он не сумел бы успешно завершить ее. Уж не опасался ли Веллингтон, что будущие военные подвиги затмят его славу, и не потому ли он сохранил во всей неприкосновенности эту военную машину, как нельзя лучше приспособленную к тому, чтобы связывать генералов по рукам и ногам и губить армии?

Написано Ф. Энгельсом 4 января 1855 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4293, 22 января 1855 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ КРИЗИС

I

Лондон, 8 января. Лондонские клубы и газеты, занятые торжественной болтовней о «министерском кризисе», не находят времени отметить несравненно более важный факт, а именно, что в Англии вновь наступил один из больших торгово-промышленных кризисов, причем более сокрушительный по своим масштабам, чем кризисы 1847 и 1836 годов. Если спорадически наблюдавшиеся за последние три месяца банкротства, количество и значение которых в недавнее время еще увеличилось, не приводили к признанию этого факта, то теперь, наконец, после опубликования годовых отчетов о торговле и составленных Board of Trade [английским министерством торговли. Ред.] статистических бюллетеней об экспорте и импорте за одиннадцать месяцев, наличие кризиса невозможно отрицать. Эти бюллетени показывают, что экспорт сократился на 1710677 ф. ст. по сравнению с соответствующими 11 месяцами 1853 г. и на 1856988 ф. ст., если сравнить только последний месяц того и другого года — с 5 ноября по 5 декабря. Мы заимствуем из таблиц вывоза товаров следующие подробности, показывающие сокращение экспорта изделий некоторых наиболее важных отраслей промышленности:

В отчетах о торговле, разумеется, делается попытка возложить ответственность за кризис 1854 г. на войну, точно так же, как ответственность за кризис, начавшийся еще в 1847 г., возлагали на революцию 1848 года. Однако на этот раз даже лондонский «Economist», — который из принципа всегда объясняет кризисы случайными обстоятельствами, не связанными с торговлей и промышленностью, — вынужден признать, что банкротства и сокращение торговли в 1854 г. являются началом естественной реакции против «судорожного процветания» 1853 года. Другими словами, экономический цикл снова достиг того пункта, когда перепроизводство и чрезмерная спекуляция сменяются кризисом. Лучшее доказательство — Соединенные Штаты Северной Америки, которых Восточная война коснулась лишь в том отношении, что она вызвала неслыханный подъем их судостроения и торговли судами и обеспечила им сбыт для некоторых видов сырья, поставлявшихся ранее главным образом или исключительно Россией. В Соединенных Штатах кризис длится вот уже более четырех месяцев и все еще продолжает нарастать, хотя из 4208 банков 109, то есть приблизительно 21/₂%, уже обанкротились, и в восточных промышленных штатах наступил такой застой промышленности, сопровождающийся столь значительным сокращением заработной платы, что в прошлом месяце более 4000 эмигрантов из Европы «реиммигрировали» обратно на родину. В 1837 г. американский кризис последовал за английским кризисом 1836 года. На этот раз ход событий обратный. Америка захватила инициативу банкротства. Соединенные Штаты и Австралия в одинаковой мере наводнены английскими товарами. Насколько велико значение этого факта для английской торговли, показывает следующее: в 1853 г. Великобритания вывезла приблизительно на 100 миллионов ф. ст. товаров, из них 25 миллионов приходилось на Соединенные Штаты и 15 миллионов на Австралию. После Соединенных Штатов и Австралии важнейшим рынком сбыта была Ост-Индия. Но и ост-индский рынок уже в 1852 г. был настолько переполнен товарами, что лишь совершенно новое расширение торговли через Пенджаб и Синд в Бухару, Афганистан и Белуджистан и оттуда, с одной стороны, в Центральную Азию, а с другой — в Персию позволило с трудом сохранить экспорт на старом уровне — 8 миллионов фунтов стерлингов. Теперь и там все каналы сбыта до такой степени забиты, что недавно товары из Индостана были переправлены в Австралию, и, таким образом, «совы были отвезены в Афины»[317]. Единственным рынком, куда вследствие Восточной войны товары в течение некоторого времени посылались «с осмотрительностью», был левантийский рынок. В Сити, однако, ни для кого не является секретом, что с тех пор, как кризис в Соединенных Штатах и застой в Австралии заставил купцов старательно высматривать, не осталось ли где-нибудь непереполненных рынков, Константинополь стал складочным местом для всех товаров, нуждающихся в реализации, и теперь также должен считаться «закрытым». Точно так же и недавние волнения в Испании были использованы для того, чтобы путем контрабанды ввезти туда столько английских товаров, сколько она могла поглотить. Новейшая попытка такого рода предпринимается теперь в южноамериканских государствах, хотя малая покупательная способность этих стран не нуждается в доказательствах.

Ввиду решающего значения английского кризиса для социального и политического положения всего мира необходимо более подробно и обстоятельно остановиться на истории английской торговли до 1854 года.

II

Лондон, 9 января. О росте английской торговли и английской промышленности в период с 1849 по 1853 г. можно судить по следующим данным. В 1846 г. тоннаж зафрахтованных судов, вышедших из британских портов и прибывших в эти порты, составлял 9499000 тонн; в 1850 г. этот тоннаж возрос до 12020000 тонн и в 1853 г. составил уже не менее 15381000 тонн, то есть в два раза больше, чем в 1843 году. В 1846 г. стоимость экспорта британских промышленных изделий и сырья составляла 57786000 ф. ст., в 1850 г. уже 71367000 ф. ст., в 1853 г. свыше 98000000 ф. ст., то есть более чем вдвое превышала общую стоимость экспорта 1842 года. Какую же роль в этом увеличении экспорта играют Соединенные Штаты Северной Америки и Австралия? В 1842 г. стоимость британского экспорта в Австралию не составляла даже одного миллиона ф. ст.; в 1850 г. она достигала почти 3 миллионов, а в 1853 г. даже 14513000 фунтов стерлингов. В 1842 г. в Соединенные Штаты было вывезено на 3582000 ф. ст., в 1850 г. почти на 15 миллионов, в 1853 г. не менее чем на 23658000 фунтов стерлингов.

Из этих данных следует, во-первых, что 1854 г. такой же поворотный год в истории современной торговли, какими были 1825, 1836, 1847 годы; во-вторых, что кризис в Соединенных Штатах является лишь одним из моментов английского кризиса и, наконец, что война 1854 г., — которую «Patrie», Journal de l'Empire [орган империи. Ред.], совершенно правильно называет une guerre pacifique [мирной войной. Ред.], — отнюдь не оказала влияния на это общественное бедствие, а если и оказала, то разве только сдерживающее, как тормоз. Отдельные отрасли промышленности, как, например, производство кожи, железа, шерстяных изделий, а также судостроение, получили прямую поддержку благодаря обусловленному войной спросу. Испуг, вызванный объявлением войны после 40-летнего мира, на короткое время парализовал размах спекуляции. Благодаря займам, заключенным различными европейскими государствами в связи с войной, процентная ставка была настолько высокой, что являлась препятствием для чрезмерного развития промышленной деятельности и, таким образом, оттягивала кризис. Но разве, говорит Общество мира[318], война не подняла хлебные цены? Разве повышение хлебных цен не равносильно сокращению domestic trade [внутренней торговли. Ред.], то есть сокращению потребления промышленных изделий внутри Англии? И разве это сокращение внутреннего рынка не является главным элементом кризиса? Прежде всего следует вспомнить, что 1853 г., то есть год наивысшего английского процветания, был годом высоких хлебных цен и что цены на хлеб в 1854 г. были в среднем ниже цен 1853 года; следовательно, ни процветание в 1853 г., ни симптомы кризиса в 1854 г. не могут быть объяснены состоянием хлебных цен. Оставим. однако, в стороне вопрос о влиянии хлебных цен на промышленность; но каково было влияние войны на хлебные цены? Другими словами: объясняется ли повышение цен на хлеб сокращением подвоза из России? Из всего количества зерна и муки, ввозимого в Великобританию, на долю России приходится приблизительно 14 %; а так как весь импорт удовлетворяет лишь около 20 % национального потребления, то выходит, что импорт из России составляет примерно 21/2 % этого потребления.

Последний официальный отчет, содержащий сравнительные данные о ввозе зерна и муки из различных частей света и стран в Великобританию, был опубликован в начале ноября 1854 г. и дает сравнительную таблицу за первые девять месяцев 1853 и 1854 годов. Согласно этому отчету, весь импорт пшеницы в 1853 г. составлял 3770921 квартер, из которых 773507 было доставлено из России и 209000 квартеров из Молдавии и Валахии. Весь импорт муки составлял 3800764 центнера, из которых на долю России приходится 64 и вовсе ничего не приходится на долю Дунайских княжеств. В 1854 военном году Великобритания получила из России 505000 квартеров пшеницы, из Молдавии и Валахии — 118000 квартеров. Никто не отважится утверждать, что подобное сокращение ввоза (к тому же компенсированное усиленным ввозом муки из других стран) подняло цены на зерно в 1854 г., который выделялся своим отличным урожаем, почти до уровня цен неурожайных годов — 1852 и 1853. Напротив, даже полное прекращение ввоза русского хлеба не оказало бы такого влияния. Загадкой остается сокращение ввоза из Дунайских княжеств, хотя с экономической точки зрения этот факт не имеет существенного значения; но загадка эта разрешается просто. Если союзники блокировали русские порты в Черном море только номинально, то Босфор, а затем устье Дуная они, напротив, блокировали фактически; вместо того чтобы блокировать Россию, они блокировали Турцию и Дунайские княжества. Кто не знает, что крестовые походы России против Полумесяца — 1812, 1828[319], 1848 (в последний раз под предлогом подавления мятежников в Яссах и Бухаресте) и 1854 гг. — отчасти были вызваны торговой конкуренцией южнорусских областей с Дунайскими княжествами, а также с Боснией, Сербией и Болгарией, которые вели торговлю по Дунаю. Какая же гениальность была проявлена английским министерством, когда, желая таким образом наказать Россию, оно предоставило Одессе и Таганрогу свободно торговать, но зато подавило русских конкурентов на Дунае, блокировало их и лишило самое Англию подвоза!

III

Лондон, 16 января. По поводу нынешнего торгово-промышленного кризиса лондонский «Economist» замечает:

«Каково бы ни было сокращение экспорта прочих товаров, — оно не распространяется на машины. Стоимость вывезенных машин, вместо того чтобы сократиться, выросла в 1854 г. по сравнению с 1853 годом. Таким образом, другие страны пользуются теперь нашими машинами. В этом отношении мы уже не имеем никаких преимуществ перед ними. Франция, Германия, Бельгия, Голландия, Швейцария и Соединенные Штаты — все являются теперь крупными промышленными странами, а некоторые из них имеют даже преимущества перед нами. Нам предстоит соревнование, но мы не сможем победить, если будем связывать себе руки. Все теперь убедились на опыте, что ограничения, введенные в интересах крупных землевладельцев, им же принесли вред; что ограничения, проведенные в интересах фабрикантов, обратились против них же; понемногу и фабричные рабочие обнаружат, что ограничения, установленные законом в их интересах, могут принести им только вред. И надо надеяться, что они это обнаружат раньше, чем упомянутые выше страны смогут, благодаря достигнутым ими успехам, вытеснить Англию со своих внутренних рынков и с рынков третьих стран и ввергнуть наших фабричных рабочих в крайнюю нищету».

Г-н Уилсон, издатель журнала «Economist» и фактотум министерства финансов миропомазанного и елейного Гладстона, сочетает в одном лице апостола свободы и карьериста; этот человек на одной странице своего журнала отрицает необходимость государства вообще, а на другой доказывает, что, в частности, никак нельзя обойтись без коалиционного министерства. Итак, г-н Уилсон начинает свою проповедь с преднамеренного искажения факта. Таблицы экспорта 1854 г. содержат две графы, относящиеся к вывозу машин. Первая — касающаяся локомотивов для железных дорог — показывает, что в 1853 г. их было вывезено на 443254 ф. ст., а в 1854 г. на 525702 ф. ст., что составляет, действительно, увеличение на 82488 фунтов стерлингов. Напротив, вторая графа, в которую включены машины, применяемые на фабриках, и вообще все другие виды машин, кроме локомотивов, показывает для 1853 г. сумму в 1368027 ф. ст., для 1854 г. — 1271503 ф. ст., что составляет сокращение экспорта на 96524 фунта стерлингов. При сопоставлении обеих цифр обнаруживается, следовательно, сокращение экспорта на 14076 фунтов стерлингов. Эта деталь выдает господ из манчестерской школы[320]. Они находят как раз настоящий момент подходящим для того, чтобы уничтожить существующие в интересах фабричных рабочих «ограничения», а именно, отменить законодательное ограничение рабочего времени для женщин, для подростков моложе 18 лет и для детей моложе 12 лет. Для достижения столь высокой цели, разумеется, позволительно фальсифицировать несколько цифр. Но, по данным газеты «Manchester Examiner»[321], частного органа квакера Брайта, и по данным всех торговых обзоров, поступающих из фабричных округов, внешние рынки, которые являются обычными каналами сбыта для излишков нашего производства, стонут под тяжестью нашего перепроизводства и чрезмерной спекуляции.

Если такое переполнение мирового рынка товарами произошло, несмотря на непредвиденное появление двух новых золотых рынков — Австралии и Калифорнии, несмотря на электрический телеграф, превративший всю Европу в одну огромную фондовую биржу, несмотря на железные дороги и пароходы, благодаря которым невероятно расширились пути сообщения, а следовательно и обмен, то позволительно спросить: долго ли пришлось бы ждать наступления кризиса, если бы фабрикантам позволили вместо 11-часового рабочего дня ввести 18-часовой? Подсчет слишком прост, чтобы над ним ломать голову. Но это не только соответственно ускорило бы наступление кризиса. Целое поколение рабочих на 50 % утратило бы физические силы, возможность духовного развития, жизнеспособность. И эта самая манчестерская школа, которая на такое рассуждение возможно ответит нам:

Если мука — ключ отрады, Кто б терзаться ею стал?

[Гёте. «К Зyлейке». Ред.]

оглашает Англию сентиментальными жалобами по поводу тех человеческих жертв, которых требует война с Россией, как и всякая война! Через несколько дней мы услышим в Лидсе, как г-н Кобден будет протестовать против взаимного истребления христиан. Через несколько недель мы услышим его протест в парламенте против тех «ограничений», которые не дают слишком быстро сжигать жизнь детей на фабриках. Уж не считает ли он, что из всех героических подвигов единственным оправданным является лишь подвиг Ирода?

Мы согласны с манчестерской школой в том, что законодательные ограничения рабочего времени отнюдь не свидетельствуют о высоком уровне развития общества. Но корень зла мы усматриваем не в законах, а в тех условиях, которые делают их необходимыми.

IV

Лондон, 22 января. В связи с торгово-промышленные кризисом стоит напомнить, что канцлер казначейства Робинсон открыл парламент в 1825 г. восторженной речью по поводу неслыханного подъема торговли и промышленности. А несколько недель спустя Английскому банку грозила необходимость прекратить платежи наличными. С тех пор Робинсон, с легкой руки Коббета, получил прозвище «Процветающего Робинсона». Так как в Англии в почете исторические прецеденты, то Процветающий Робинсон не мог не иметь последователей. В тронной речи, которой открылась последняя чрезвычайная сессия парламента, страну поздравили с исключительным процветанием в области сельского хозяйства, промышленности и торговли. Между тем уже нет даже тех внешних признаков, которые в какой-то мере могли ослепить Робинсона. Министерские поздравления относятся, по-видимому, к тем традиционным формам, в которых принято в Англии оповещать о потрясениях мирового рынка. Однако еще более удивительным, чем речи министров, является в данный момент молчание прессы. Уж не полагает ли она, что ей удастся «замять» торговый кризис, подобно тому как литературные клики в Париже «душат» негодные им книги посредством заговора молчания?

Но о кризисе говорят прейскуранты, говорят списки банкротств, опубликованные в «Gazette», об этом говорят письма «деловых корреспондентов». Скоро заговорят и газеты. За последнюю неделю очень многие торговые фирмы Сити приостановили свои платежи; в числе наиболее значительных фигурирует фирма Лонерган и К°, занимающаяся торговлей с Испанией и Вест-Индией, фирма Роджерс, Лаури и К°, ведущая торговые операции с Манчестером и прилегающим фабричным районом, фирма Котерингтон и К°, ведущая торговлю с Америкой, наконец, фирма братьев Обертиус, одна из старых и солидных фирм. Долговые обязательства этих торговых домов составляют в среднем сумму в 100000—150000 фунтов стерлингов. На этой неделе ожидаются новые объявления о прекращения платежей со стороны по крайней мере семи крупных торговых домов Сити.

В одном деловом письме из Бирмингема от 20 января мы находим следующие подробности о состоянии промышленности в Южном Стаффордшире:

«За исключением предприятий железоделательной промышленности, занятых производством военных материалов по правительственным заказам, лишь очень немногие предприятия имеют заказы, да и то по крайне пониженным ценам. Одну тонну полосового железа можно купить теперь за 8 фунтов 10 шиллингов, тогда как в середине лета ее цена была 12 фунтов стерлингов; но даже по такой пониженной цене едва можно найти покупателей, вследствие чего производство приходится сокращать. В Соединенных Штатах Северной Америки мало какая из крупных отраслей хозяйства пострадала от торгового кризиса больше, чем железоделательная промышленность. Почти все большие железоделательные заводы Соединенных Штатов, на которые были затрачены огромные суммы, выбросили своих рабочих на мостовую, и нет перспективы на скорый прием их обратно. Поэтому следует считать, что потребление железа в Америке почти совершенно прекратилось, и оттуда не приходится больше ожидать новых заказов. — В прошлую субботу много рабочих было уволено с оловянных заводов» (в Бирмингеме) «и еще больше их будет уволено сегодня вечером» (20 января). «Рабочие на медеплавильных и меднолитейных заводах находятся не в лучшем положении, так как здесь большинство, крупных предприятий работает лишь неполное время. — Имеющиеся в наличии заказы на модные товары весьма незначительны, и коммивояжеры, разъезжающие в поисках заказов в этой отрасли на весну, шлют крайне неутешительные сообщения. — Состояние денежного рынка продолжает оказывать вредное влияние на все отрасли торговли. Банки взвинчивают процентную ставку, что оказывает крайне вредное влияние, и в настоящий момент процветает только одно дело — ссуда денег. К мелким ссудным конторам валом валит народ, и на учете векселей собирают богатую жатву».

Написано К. Марксом 8—22 января 1855 г.

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» №№ 17, 19, 33 и 41; 11, 12, 20 и 25 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

К. МАРКС

ЧЕТЫРЕ ПУНКТА

I

Лондон, 9 января. Телеграфное сообщение из Вены о принятии четырех пунктов[322] Россией вызвало, с одной стороны, повышение консолей на здешней бирже — был момент, когда они поднялись на 21/₂% против субботней процентной ставки, а с другой — настоящую панику среди поставщиков сала, растительных масел и зерна, для которых скорое заключение мира означало бы банкротство и потерю огромных сумм. Сегодня в деловых кругах Сити возбуждение снова улеглось, и переговоры относительно четырех пунктов довольно единодушно расцениваются как второе издание переговоров по поводу Венской ноты[323]. По мнению вполне преданной министерству газеты «Morning Chronicle», было бы преждевременно говорить о действительном согласии России представить требуемые от нее гарантии. Россия лишь выразила готовность вести переговоры на данной основе, в соответствии с тем как ее понимают три державы. «Times», полагая, что можно праздновать победу западной дипломатии, заявляет по этому поводу:

«Мы категорически отвергаем предположение, будто настоящая война должна повлечь за собой так называемый пересмотр карты Европы в результате завоеваний или революций, в которых наша страна уж во всяком случае совершенно не заинтересована».

«Союзники», — говорит «Morning Post», — «сделали достаточно для того, чтобы с честью удалиться с поля боя, если их условия будут приняты».

По мнению «Daily News», Россия, возобновляя переговоры, ставит себе целью укрепить веру Пруссии в умеренность России, раздуть вражду между немецкими государствами и нарушить отношения западных держав с Австрией. Значение имеет в этих четырех пунктах, по мнению газеты, лишь дополнительная статья, согласно которой договор о Дарданеллах от 13 июля 1841 г.[324] должен быть пересмотрен «в смысле ограничения морских сил России на Черном море»; в Сити уже поговаривают о том, что правительство якобы готово отказаться от этой статьи. Наконец, «Morning Advertiser» утверждает, что свой последний шаг Россия согласовала с Австрией, чтобы дать ей возможность освободиться от обязательств по отношению к западным державам. Из вновь полученной телеграммы явствует, что переговоры не должны означать перерыв в военных действиях.

II

Лондон, 12 января. Слух о безусловном принятии «четырех пунктов» Россией — именно «четырех» пунктов в толковании «трех» держав — оказался теперь просто hoax [мистификацией. Ред.], пущенной «Morning Post» и «Times». Мы были тем более склонны поверить этой утке, что, как мы узнали из секретной, но ставшей известной вследствие варшавского восстания депеши Поццо-ди-Борго[325], этот мастер дипломатии устанавливает следующий принцип

«Россия должна добиваться того, чтобы при любых коллизиях европейские державы диктовали ей ее же собственные условия».

Поэтому в упомянутых «четырех» пунктах мы можем усмотреть только «четыре» русских тезиса. Если же Россия тем не менее их не принимает, то объяснение этому мы находим также у мастера дипломатии Поццо-ди-Борго. Россия, толкует он, может идти на такие мнимые уступки Западу только из осененного победой лагеря. Это необходимо для сохранения престижа, на котором покоится ее мощь. Однако до сих пор Россия, хотя и развернула «лагерь», но «победы» еще не добилась. Если бы пала Силистрия, то «четыре пункта» были бы давно предъявлены. Как уверяют «Times» и «Morning Post», эти «четыре пункта» по замыслу «трех держав» были положены в основу переговоров в качестве минимума, от которого можно оттолкнуться. Теперь же выясняется, что князь Горчаков понимает их как некий условный максимум, по поводу снижения которого еще надо будет основательно поторговаться, или вообще считает, что они предназначены лишь послужить поводом для второго «венского совещания». В leader [передовой статье. Ред.], написанной в широко-вещательном тоне дипломатического прорицания, «Morning Post» заверяет нас сегодня, что созываемые время от времени совещания дипломатов в Вене являются лишь подготовкой к действительной конференции, которая соберется только 1 февраля и, конечно, не преминет в той или иной мере поразить мир.

Вчера в здании Ллойда было вывешено следующее объявление адмиралтейства:

«В соответствии с последним параграфом моего письма от 8 ноября» (1854 г.), «и котором сообщалось, что французский и английский адмиралы в Черном море получили от своих правительств предписания распространить блокаду, которой подверглись устья Дуная, на все гавани Черного и Азовского морей, находящиеся еще в руках противника, лорд адмиралтейства поручил мне поставить вас в известность, дабы довести об этом до сведения коммерческих кругов, что правительства Англии и Франции решили начать упомянутую блокаду с 1 февраля» (1855 г.) «и что в «London Gazette» будет сообщаться особо о блокаде каждой гавани, как только таковая будет установлена. — Подпись: В. А. Б. Гамильтон».

Здесь, следовательно, открыто признается, что союзные флоты до сих пор блокировали в устьях Дуная только своих собственных союзников, а отнюдь не русские гавани на Черном и Азовском морях. Между тем министерство неоднократно заявляло в парламенте — в апреле, в августе и в октябре, — что оно дало «строжайшие предписания» блокировать русские берега и гавани. Еще 21 декабря лорд Гранвилл от имени министерства заявил в палате лордов:

«Одессу блокируют пять военных кораблей, которые постоянно крейсируют у входа в гавань, о чем правительство регулярно получало донесения».

В письме, адресованном в ежедневную газету, известный английский памфлетист следующим образом подводит итог принятым или, вернее говоря, не принятым коалицией мерам по осуществлению блокады:

«1) Английское правительство снабжает из Англии противника Англии денежными средствами для продолжения войны против Англии. 2) Дунай блокируется для того, чтобы разорить Дунайские княжества и лишить нас самих подвоза хлеба. 3) Одесса, Таганрог, Керчь и другие пункты остаются в неприкосновенности, получая возможность снабжать русские войска в Крыму подкреплениями, боевыми припасами и продовольствием. 4) Мнимая блокада разоряет наших купцов, обогащая в то же время греческих, русских и австрийских купцов».

«Times» тоже использует заявление г-на Гамильтона для резких нападок на «блокадную дипломатию» министерства. Для громовержца с Принтинг-хаус-сквера[326] характерно, что его громы разражаются всегда post factum [с опозданием, задним числом. Ред.]. С 26 марта 1854 г. и по сей день газета «Times» защищала «блокадную дипломатию». Теперь же, когда поднимаемый ею шум уже не может помешать мероприятиям министерства, а в то же время приносит ей популярность, она вдруг становится ясновидящей.

Морской министр, или, как его здесь называют, первый лорд адмиралтейства, сэр Джемс Грехем достаточно известен на континенте в связи с громкими делами в черном кабинете, в результате которых братья Бандьера были отправлены на эшафот[327]. Менее известен, по-видимому, тот факт, что этот же сэр Грехем в 1844 г., когда царь Николай вступил на английский берег, не осмелился пожать протянутую ему царскую руку, а лишь отважился ее поцеловать. (См. «Portfolio», вторая серия, 1844 г.)

III

Лондон, 15 января. К вопросу о значении «четырех пунктов»:

«В области дипломатии до 1 февраля» (до 5 или 6 февраля, говорит венский корреспондент «Times») «ничего нового не произойдет. Итак, в распоряжении царя оказался целый месяц, в течение которого он сможет перебросить свои войска куда захочет. Месяц, который Россия выиграла, приняв четыре пункта, может растянуться и на два месяца, если по поводу каждого из пунктов будут вестись мелочные препирательства, о чем русский посол, вероятно, получил надлежащие инструкции; и в то же время весьма возможно, что будут сделаны самые настойчивые попытки удовлетворить Австрию условиями, неприемлемыми для Франции и Англии. Расстроить союз трех держав — вот в чем, по-видимому, заключается преследуемая цель».

Так говорит «Morning Post».

Однако более важным, чем все эти гадания британской печати о тайных намерениях России, является откровенное признание английских газет (за исключением, разумеется, министерских органов) в том, что положенные в основу переговоров четыре пункта не заслуживают обсуждения.

«Когда борьба началась», — пишет «Sunday Times»[328], — «пытались убедить весь свет в том, что она ведется для того, чтобы сокрушить русскую империю, или по меньшей мере для того, чтобы добиться материальных гарантий, обеспечивающих сохранение мира в Европе. Если мир должен быть заключен на основе так называемых четырех пунктов, значит для достижения как одной, так и другой цели ничего еще не сделано и не будет сделано. Если здесь и может идти речь о победе, то лишь о победе, которой удалось добиться России».

«Министерство всех бездарностей», — говорится в «Leader»[329], — «не может выйти за рамки этих четырех пунктов; оно заслуживает того, чтобы войти в историю как министерство четырех пунктов. Покончить с этой скучной комедией бесцельной войны — не более! Мир на основе четырех пунктов может быть заключен только из страха, как бы в шуме войны сами народы не приобрели слишком большое влияние, а, возможно, и для того, чтобы помешать англичанам вернуть себе те права, которые завоевал для них Кромвель. Только этим и можно объяснить, что старый заговор с Россией снова подштопан и что ей позволяют под предлогом мирных переговоров возобновить свои притязания в Европе».

«Examiner»[330], бесспорно занимающий первое место среди буржуазных еженедельников, поместил обстоятельную статью об «основе» для мирных переговоров; сущность этой статьи сводится к следующему:

«Если те уступки», — говорится, между прочим, в этой статье, — «которые могут быть сделаны даже на основе самого осторожного и придирчивого толкования четырех пунктов, должны рассматриваться как нечто эквивалентное огромным расходам, понесенным Англией в этой борьбе, и всей пролитой ею крови, то русский царь, когда начинал войну, поступил как выдающийся государственный деятель. Россия не должна даже возместить те крупные суммы, которые она ежегодно выжимала из нас, нарушая Венский договор… Устье Дуная, которое она, как это явствует из недавно опубликованной официальной переписки, всеми средствами стремилась закрыть для английской торговли, останется в ее руках. Пункт относительно свободы судоходства по Дунаю практически приводит к ранее существовавшему status quo, так как Россия никогда не отрицала, что условия Венского договора, касающиеся речного судоходства, также относятся и к Дунаю. Уничтожение Кайнарджийского и Адрианопольского договоров не меняет положения, так как, по общему признанию, эти договоры отнюдь не дают основания для тех требований, которые Россия предъявляет Турции. Если, с другой стороны, мы примем во внимание, что Россия должна быть одной из тех пяти держав, которые призваны совместно осуществлять протекторат над Дунайскими княжествами и христианскими подданными султана, то мы полагаем, что ожидаемые от такого изменения преимущества совершенно иллюзорны, ибо проискам России, направленным на раздел Турции, это изменение придаст легальный характер, а это обстоятельство, бесспорно, принесет лишь огромный вред. Нам могут, конечно, напомнить, что четыре пункта включают, между прочим, положение о пересмотре договора 1841 г. — и именно о перс-смотре его в интересах равновесия европейских держав. Но формулировка довольно неопределенна и загадочна, и кроме того, после всех событий недавнего времени мы отнюдь не убеждены в том, что предполагаемое изменение будет меньшей угрозой для независимости вашего союзника» (Турции), «чем для верховенства нашего противника… Мы отвергли бы, как абсолютно невероятную, всякую возможность такой «основы», какая, по-видимому, в настоящее время дебатируется в Вене, если бы лорд Джон Рассел, в ответ на речь Кобдена, торжественно не заявил в парламенте, что правительство отнюдь не намерено лишать Россию какой бы то ни было из ее территорий».

Последний пункт является по существу решающим, так как, например, даже свобода судоходства по Дунаю могла быть обеспечена лишь в том случае, если бы Россия лишилась в устьях Дуная «территории», которой она завладела отчасти в силу Адрианопольского договора и в нарушение Лондонского договора 1827 г., отчасти же в силу февральского указа 1836 г. и в нарушение Адрианопольского договора[331]. Тот пункт, который «Examiner» обходит молчанием, относится к договору 1841 г. о Дарданеллах. Этот договор отличается от договора 1840 г., заключенного лордом Пальмерстоном, только тем, что в нем в качестве договаривающейся стороны выступает и Франция. Содержание же у них одинаковое. Еще несколько месяцев тому назад лорд Пальмерстон провозгласил договор 1840 г., а стало быть и договор 1841 г. о Дарданеллах, победой Англии над Россией, а себя — автором этого договора. Каким же образом уничтожение договора, знаменовавшего победу Англии над Россией, вдруг может превратиться в поражение России, нанесенное той же Англией? А если Англия была тогда введена в заблуждение своими собственными министрами и полагала, что действует против России, тогда как она действовала за нее, то почему же не считать, что это же самое имеет место теперь? На последней чрезвычайной сессии парламента Дизраэли воскликнул: «Никаких четырех пунктов!» Из приведенных выше высказываний прессы явствует, что восклицание Дизраэли нашло отклик и в либеральной прессе. Удивление по поводу того, что Россия приняла четыре пункта, с оговорками или без них, начинает уступать место удивлению по поводу того, что Англия их предложила.

Написано К. Марксом 9—15 января 1855 г

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» №№ 20, 23 и 29; 13, 15 и 18 января 1855 г.