Собрание сочинений, том 10

Превосходство английской и французской кавалерии над русской неопровержимо доказано описанным сражением. Три бригады союзников были приблизительно так же сильны численно, как три русских полка; и если бы они были посланы в атаку не последовательно, а одновременно, и были бы еще поддержаны выдвинутой вперед артиллерией и наступлением всей пехоты, Липранди и его войскам грозило бы быть сброшенными вниз по крутому спуску к Черной речке и испытать судьбу, уготованную Блюхером французам на Кацбахе.

Численность обеих армий была приблизительно следующая. У русских было 25 батальонов, большинство которых участвовало в сражении на Альме и которые насчитывали самое большее 14000 человек. Кавалерия в составе 24 эскадронов, прошедших по большей части весь путь от Москвы и Калуги, насчитывала наверное не больше 2400 человек. Кроме того, у русских было около 1000 казаков и 70 артиллерийских орудий.

Пехота союзников состояла из основного ядра 1-й и 4-й британских дивизий и французской дивизии Боске; кроме того в нее входило некоторое количество турок, которое можно подсчитать только приблизительно на основании данных о высадившихся турецких батальонах. С самого начала в крымской экспедиции участвовало десять турецких батальонов и, согласно донесению лорда Раглана от 18 октября, было высажено еще шесть батальонов в Балаклаве. Так как эти силы не вошли в состав осаждающей армии и не были уведены далеко от Балаклавы, то все они должны были принять участие в вышеописанном сражении, хотя после их ухода из редутов они больше не упоминаются в донесениях и не считаются достойными упоминания. В общем мы едва ли сильно ошибемся, если примем численность англичан в 6500, французов — в 3500, а турок— по меньшей мере в 6000 человек. Сюда надо еще прибавить около 1000 английских солдат морской пехоты и матросов в редутах над Балаклавой. Всего пехоты было, таким образом, 17000 или, если не считать турок, 11000 человек. Что касается кавалерии, то две английские бригады составляли около 1400 человек (в английских сводках приводится только число рядовых), африканские егеря — не меньше 800, всего — 2000 человек. Количество артиллерии — неизвестно, но, во всяком случае, она уступала русской численно, хотя далеко превосходила ее по качеству.

В общем и целом мы находим, что в данном случае союзники были никак не слабее русских, что они располагали превосходными позициями для отступления и могли бы смелой атакой, кавалерийской и пехотной вместе, добиться решительной победы, не такой, как на Альме, оставшейся без результата, а победы, которая избавила бы их от необходимости вести кровопролитное сражение, разыгравшееся 5 ноября. Теперь же они даже не окупили всего понесенного ими урона; благодаря странному сочетанию чрезмерной смелости и чрезмерной осторожности, неуместной стремительности и неуместной робости, порыва, пренебрегающего правилами военного искусства, и ученых тонкостей, упускающих благоприятный момент для действия, благодаря этой удивительной манере всегда делать не то, что нужно, и не тогда, когда нужно, характерной для всех действий союзников, они полностью проиграли сражение под Балаклавой.

Из данных о сражении 5 ноября мы можем пока только заключить, что оно явилось началом того кризиса, который, по нашим соображениям, и должен был наступить между 5 и 10 ноября. Как мы уже давно писали — а теперь это утверждает и лондонская газета «Times», — все дело сейчас будет зависеть от подвоза продовольствия и подкреплений.

Написано Ф. Энгельсом 16 ноября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4249, 30 ноября 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ИНКЕРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ[302]

Это кровопролитное сражение произошло 5 ноября, но донесения союзных военачальников и корреспондентов ведущих газет были получены в Лондоне только 23 ноября. Очень краткие описания битвы были доставлены в Америку двумя последними пароходами, но ни одно из них не было достаточно подробно, чтобы можно было составить себе сколько-нибудь удовлетворительное суждение о характере боя. Но доставленная сегодня с пароходом «Пасифик» почта дает нам возможность напечатать самые подробные отчеты о всем деле, в том числе донесения Раглана, Канробера и Меншикова, а также превосходные и яркие письма специальных корреспондентов лондонских газет «Times» и «Morning Herald», каждая из которых обслуживается на местах очень способными сотрудниками. Располагая всеми этими, а также и другими документами, мы приступаем к разбору хода сражения, чтобы дать нашим читателям возможность составить себе беспристрастное и обоснованное мнение о нем.

Как пруссаки при Йене, английские войска, стоявшие лицом к Инкерману, расположились на высотах, к которым с фронта можно подойти только по нескольким дефиле. Подобно пруссакам, англичане не позаботились о том, чтобы запять возвышенность на своем крайне левом фланге, на которую Меншиков, как Наполеон при Йене, двинул часть своей армии, заняв там до рассвета позицию против фланга неприятеля. Русские, очевидно, намеревались воспользоваться этим обстоятельством, чтобы обрушиться главными силами своей армии на фланг англичан, развернуться на занятых таким образом высотах и уничтожить, — или, по техническому выражению, «смять» — английские дивизии одну за другой по мере их подхода при совершении рокового, но неизбежного для перемены фронта маневра. Наполеон был обязан этому маневру своей блестящей победой над армией, которая при всей ее неповоротливости, медлительности и при плохом командовании все же была в то Бремя наилучшей из старых континентальных армий. Этому смелому удару способствовали быстрота маневров, осуществленных войсками, освоившимися с новым способом ведения войны, который появился на свет в ходе американской войны за независимость, французских революционных войн и благодаря самому Наполеону. Здесь, при Инкермане, Меншиков попытался с медлительными и неповоротливыми войсками таким же образом застигнуть врасплох деятельные и быстро передвигающиеся британские и французские войска, и соответственно результат оказался противоположным тому, который был достигнут при Йене.

Небрежность, допущенная англичанами при занятии их позиций, чрезвычайно позорна для их командования. Ничем нельзя оправдать ни то, что не был занят холм на южном берегу Черной речки, ни то, что не было полевых укреплений на этой важной позиции, для наступления на которую сосредоточивалось, как было хорошо известно английскому командованию, несколько тысяч русских. Как мы уже сказали, русские не замедлили воспользоваться этой небрежностью, заняв холм на северном краю цепи высот, и подвергли английские позиции обстрелу тяжелой полевой артиллерией. Британские газеты утверждают, что у русских на поле боя были 24- и 32-фунтовые орудия, но это свидетельствует лишь об их крайнем невежество в вопросах артиллерии. Перевозка их собственной артиллерии из Балаклавы в траншеи должна была бы показать им, что 24-и 32-фунтовые пушки нельзя использовать в полевых условиях, а тем более для внезапного ночного нападения. В действительности то, что они называют 24- и 32-фунтовыми орудиями, было гаубицами, калибр которых сходен с калибром 24- и 32-фунтовых пушек, но которые на самом деле представляют собой легкие полевые орудия, не более тяжелые, чем британские полевые гаубицы. Гаубицы, из которых стреляют полыми снарядами с небольшим зарядом и для которых дальность полета снаряда достигается главным образом благодаря увеличению угла прицела, могут иметь больший калибр, чем калибр пушек, из которых стреляют массивными ядрами. 24-фунтовая гаубица соответствует по весу и действию 6-фунтовой пушке, а так называемые 32-фунтовые (приблизительно 6-дюймовые) гаубицы — 12-фунтовым; эти гаубицы в русской армии приданы батареям пушек этих калибров. Это показывает, что невежество и национальное тщеславие в равной мере способствуют возникновению легенд о героях и о военной славе нации.

До сих пор все благоприятствовало русским. Их военное мастерство оказалось гораздо более высоким, чем мастерство лорда Раглана. Их план был превосходен, и он хорошо выполнялся. Удалось занять важную точку опоры и обойти фланг неприятеля. Огромное численное превосходство войск, готовых начать наступление на растянутую и слабую линию англичан в самом слабом месте, казалось, обеспечивало решающий успех. Но русские еще не знали в полной мере, с какими солдатами им приходится иметь дело. Будучи застигнуты врасплох, англичане хладнокровно переменили фронт, став лицом уже не к востоку, а к северу, и встретили атакующие колонны убийственным огнем. И началось такое сражение, какого Европа но знала со времени битвы при Альбуэре[303], когда стойкость и храбрость британских войск ценой трех четвертей их личного состава решили успех сражения, чуть не проигранного из-за глупой самоуверенности командующего. Установлено, что при Инкермане было больше штыковых схваток, чем на Протяжении всей войны на Пиренейском полуострове, где две храбрейшие армии того времени боролись друг против друга в течение шести лет. С половины седьмого до половины десятого около 8000 англичан выдерживали натиск русской армии, в которой, как сообщают сами русские, было по крайней мере 30000 человек. Стойкость, с которой они снова и снова отражали атаки русских, часто производившиеся свежими войсками, выше всяких похвал, и вряд ли это могли бы сделать какие-либо другие войска в Европе, если не считать лучших батальонов армии Радецкого. Следует отметить, что этой храбрости способствовала выгодная позиция, с фронта, то есть с востока, защищенная неприступными высотами. Холм к северу, занятый русскими, также был отделен от этих высот несколькими оврагами, многочисленные ответвления которых вели к английской позиции. Поэтому любая наступающая колонна русских должна была пройти район, очень сильно обстреливаемый английской артиллерией, и продвигаться в сомкнутом строю до вершины высот и только там она могла бы развернуться. Русские колонны, ослабленные артиллерийским, а также, по мере их приближения, и ружейным огнем, взбирались наверх, и прежде чем они могли развернуться, огонь и штыковая атака снова отбрасывали их вниз. В этой битве обнаружилось, что на близком расстоянии пуля Минье имеет огромное преимущество над обычной ружейной пулей; последняя своим ударом с трудом убивает одного человека, в то время как пуля Минье часто убивала четыре или пять человек и наносила сильный урон имеющим значительную глубину колоннам русских.

Когда подошли британские дивизии, сражение стало всеобщим и велось на более широком фронте. Русские, которые не могли серьезно продвинуться, атаковали своим левым крылом первоначальный фронт английской позиции, между тем как их правое крыло пыталось пробиться к Севастополю. Им отчасти удалось занять высоты англичан, но они были не в состоянии выстроиться в правильные боевые порядки. Они пытались окружить и отрезать один за другим небольшие отряды британских войск. Борьба была ожесточенная и, хотя англичане сражались великолепно, они были бы уничтожены в этом неравном бою, если бы не подошла французская дивизия Боске. Зуавы и иностранный легион атаковали левое крыло русских и смяли его, а затем африканские егеря получили возможность ринуться в атаку, и русской пехоте пришлось отступить. Итак, четырнадцать тысяч союзников, потеряв треть своего состава, одержали победу над тридцатью тысячами русских, и, однако, все признают, что русские, каждый в отдельности, сражались очень хорошо и, как мы видели, их военное мастерство, поскольку дело шло о плане наступления, значительно превосходило военное мастерство союзников.

Почему же они потерпели поражение? Следует отметить, что большая часть войск, участвовавших в сражении, состояла из разбитых и павших духом остатков войсковых частей, осаждавших Силистрию, и что, конечно, корпус Данненберга, после бывшего корпуса Остен-Сакена, в настоящее время является худшим в русской армии. Но не это обстоятельство имело решающее значение. Сражение было проиграно не только благодаря храбрости англичан, но главным образом благодари тому, как русские его вели. Это была победа европейского способа ведения войны над русским. И в этом заключается характерная черта этого сражения.

Русский командующий начинает с того, что вырабатывает очень хороший план наступления, заимствованный из опыта наиболее прославленных сражений Наполеона (ведь ни у одного русского генерала не было оригинальных мыслей, даже у Суворова, оригинальность которого проявлялась только в непосредственном наступлении). Затем он приступает к осуществлению этого плана самым верным путем. Он занимает позицию на неприятельском фланге. Стратегический маневр закончен. начинаются тактические действия. И тут сразу отвергается научный, опирающийся на изучение прошлых войн способ ведения войны, способ, выработанный западной цивилизацией, и выступает вперед неприкрытое варварство. Эта блестящая армия с ее старыми воинами, многие из которых прослужили по двадцать пять лет, — этот образец плацпарадной муштры, — оказывается столь неповоротливой, столь неспособной к схваткам рассыпным строем и к борьбе небольшими отрядами, что со офицеры могут только обрушивать эту тяжелую массу на неприятеля. Оставляется всякая мысль о тактическом маневрировании: вперед, вперед, вперед, — вот все, что можно делать. Эта плотная масса живых тел, конечно, уже в силу своей компактности, представляла собой лучшую мишень, которой только мог бы пожелать артиллерист; и в то время как редкие цепи англичан, залегшие за верхушкой холма, были защищены от огня, ядра их производили опустошения в колоннах, имевших значительную глубину, убивая при каждом залпе тридцать — сорок человек, а пули Минье градом летели в противника и вряд ли хоть одна из них могла пролететь мимо мишени таких размеров. Простого натиска этой тяжелой массы должно было быть достаточно, чтобы прорвать ряды союзников. Но здесь русские столкнулись с противником, привыкшим к этому способу ведения войны. Англичане во время своих индийских войн научились выдерживать натиск плотных масс, даже превосходящих их численно. И хотя русские намного выше сикхов или белуджей, но войска, привыкшие побеждать в шесть или восемь раз превосходившие их численно силы сикхов или белуджей, конечно, могли выдержать натиск русских, превосходивших их численно в три раза, коль скоро русские применяли тактику сикхов. Когда русские колонны выходили на вершину холма, их боевые порядки уже были нарушены огнем, и нового залпа с расстояния в пятьдесят ярдов и штыковой атаки оказывалось достаточно, для того чтобы они рассеялись в беспорядке. Позднее, когда русские стали появляться в большем количестве, англичане, по примеру солдат Наполеона, строившихся в каре среди мамелюков у пирамид, стояли среди окружавшей их массы русских. Непоколебимость войск, проникнутых той уверенностью в себе, которой могут обладать лишь солдаты страны, достигшей высокого уровня цивилизации, а также превосходство вооружения и огня англичан решили дело. Русские солдаты стреляют хуже, чем какие-либо другие; они это здесь показали; ведь в противном случае они наверняка уложили бы всех находившихся тут англичан.

Вот в чем особенности инкерманского сражения и его значение. Оно показало, что слава русской пехоты блекнет. Оно показало, что, как бы Россия ни продвигалась по пути прогресса, Запад движется вперед, во всяком случае, вдвое быстрее и что Россия не может рассчитывать на успех в войне против Запада не только при равенстве сил, но даже имея на своей стороне такие преимущества, какие были при Инкермане. Не будь катастрофической гибели союзных транспортов в Черном море, этого сражения было бы достаточно, чтобы окончательно решить успех союзников в Крыму, при условии, что английские и французские генералы воздержались бы от того, чтобы совершать слишком грубые промахи. Мы еще не знаем подробностей этой тяжелой катастрофы, о которой известно только по телеграмме из Лондона, полученной нашим агентом в Ливерпуле как раз перед отходом парохода «Пасифик». Мы еще не знаем, везли ли последние корабли войска или только продовольствие и военное снаряжение, но из молчания телеграфа можно сделать вывод, что они не имели на борту войск. Но если во время этой бури погибли крупные войсковые соединения, отправленные в Крым, то, право, стихия нанесла союзникам гораздо более тяжелый удар, чем неприятель, и союзные войска у Севастополя могут погибнуть от болезней и изнурительных атак прежде, чем станет возможно послать им новые подкрепления.

Другую — и не менее серьезную — угрозу для них таит позиция, занятая немецкими державами. По-видимому, Австрия сейчас впервые обнаруживает действительную склонность порвать с западными державами и присоединиться к царю, а за ней пойдет вся Германия. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что теперь близок момент, когда война должна принять колоссальные, ужасные размеры и охватит всю Европу своим пламенем.

Написано Ф. Энгельсом 27 ноября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4261, 14 декабря 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

КРЫМСКАЯ КАМПАНИЯ

Со времени ожесточенного и кровопролитного инкерманского сражения на театре военных действий в Крыму не произошло ни одного сколько-нибудь важного с военной точки зрения события; но тот факт, что наступила зима, а Севастополь не взят, изменил весь характер войны, и сейчас уместно будет сделать обзор всего хода войны с момента высадки экспедиционных войск, чтобы определить, при каких обстоятельствах и с какими перспективами она вступает в предстоящую ей новую фазу. Но прежде всего необходимо добавить несколько слов к нашим прежним замечаниям по поводу последней памятной битвы. Официальные сообщения об этом событии, которые все были напечатаны в нашей газете, отличаются необыкновенной противоречивостью и отсутствием проницательности. Донесение лорда Раглана было явно составлено весьма поспешно. Перепутав фронт своей армии, обращенный к Черной, с фронтом, обращенным к Севастополю, он в этом донесении называет один и тот же фланг своей позиции то правым, то левым, так что по этому документу никак нельзя составить себе ясного представления о том, что собственно произошло. Донесение Канробера столь же расплывчато и туманно, сколь кратко, и поэтому совершенно ничего не дает; что же касается так называемого донесения Меншикова, опубликованного в «Русском инвалиде»[304], то всякий, кто задаст себе труд сравнить его с прежними сообщениями князя Меншикова, сразу увидит, что его писал другой человек. Николай, очевидно, решил, что допустил уже достаточно свободы печати, и поскольку оказалось, что говорить правду, как полагается джентльмену, отнюдь не ограждает его армию от поражений, он счел за благо вернуться к прежней системе лжи. Волей императора обычный ход событий подвергается произвольному толкованию; провалившееся наступление его полевой армии против осаждающих превращается в победоносную вылазку осажденных. Причина ясна: любой отряд, производящий вылазку, должен неизбежно отойти за свои укрепления после выполнения задания; благодаря этому отступление можно объяснить и представить естественным, в то время как при правдивом изложении фактов скрыть позор поражения было бы невозможно.

Нужно сказать, что у Николая есть все основания скрывать обстоятельства этого сражения от своего народа. Ни разу еще со времени Нарвской битвы русское оружие не испытало такой крупной неудачи. А если принять во внимание огромную разницу между русскими под Нарвой и русскими под Инкерманом, между необученными полчищами 1700 г. и вымуштрованной армией 1854 г., следует признать, что, по сравнению, Нарва кажется блестящей страницей в военной истории России. Нарва была первым серьезным поражением поднимающейся нации, решительный дух которой учился побеждать даже на поражениях. Инкерман представляется некоторым симптомом упадка в тепличном развитии, пережитом Россией со времен Петра Великого. Искусственный рост и постоянные усилия, которые делались, чтобы поддерживать внешний блеск цивилизации при варварском уровне страны, по-видимому, уже истощили се и заразили ее своего рода чахоткой. Во всех битвах нынешнего столетия, от Аустерлица и Эйлау[305] до Силистрии, русские показали себя отличными солдатами. Их поражения, когда и где бы они ни имели место, вполне объяснимы; эти поражения, может быть, накладывали пятно на репутацию полководцев, но отнюдь не на честь армии. Теперь же положение совершенно изменилось. Если Балаклава доказала превосходство кавалерии союзников, если осада Севастополя в целом доказывает огромное превосходство их артиллерии, то русская пехота до последнего времени сохраняла свою добрую славу. Инкерман внес ясность и в этот вопрос. Как ни странно, русская пехота утратила свою репутацию в битве, в которой каждый русский пехотинец в отдельности дрался, может быть, храбрее, чем когда-либо. Безграничная посредственность, которая была основной отличительной чертой всех операций этой войны как со стороны русских, так и со стороны союзников, нигде еще не проявлялась столь ярко. Каждый маневр и каждый предпринимавшийся шаг приводил к результату, прямо противоположному тому, на который он был рассчитан. Затевается coup de main [внезапный удар. Ред.], но он превращается в целую кампанию, и даже в зимнюю кампанию. Дается сражение, но плоды победы скоротечны и ускользают из рук победителей менее, чем через неделю. Ведется бой за открытый город с использованием тяжелой осадной артиллерии, но прежде чем доставлен осадный парк, открытый город превращается в первоклассный укрепленный лагерь. Начинается осада; и в тот момент, когда она уже близка к успеху, от нее приходится отказаться, потому что подходит полевая армия, армия, которая вместо того, чтобы одержать победу, терпит поражение. Укрепленная позиция, занятая для борьбы с этой полевой армией, в силу своей малой протяженности превращается для полевой армии в средство обращения осаждающих в осажденных! Так уходит десять недель на ряд усилий, боев, земляных работ, планов и контрпланов; наступает зима, и оказывается, что обе армии, особенно же армия союзников, совершенно к ней не подготовлены; и единственный результат всего этого — колоссальные потери с обеих сторон, а исход кампании по-прежнему далек и неясен.

Силы союзников, переброшенные в Крым, начиная с первой высадки войск и до 5 ноября, не превышали 25000 англичан, 35000 французов и 10000 — 15000 турок, то есть от 70000 до 75000 человек в общей сложности. Когда экспедиция началась, из Англии и Франции пополнений больше не ждали; несколько батальонов и эскадронов находилось в пути, но в вышеприведенные данные они уже включены. Если и удалось в короткий срок подтянуть еще какие-либо войска, то это могли быть только турки; а к туркам, несмотря на Четате и Силистрию, ни командиры, ни войска союзников никогда не питали никакого доверия. Таким образом, по-настоящему надежной частью экспедиционных сил являются 60000 французов и англичан, и только их, в сущности, и следует принимать в расчет. Однако для целой кампании эта армия была слишком мала, а для coup de main — слишком велика. Ее невозможно было быстро погрузить на суда; нескольких месяцев, ушедших на приготовления, было достаточно, чтобы насторожить русских; и если присутствие австрийцев гарантировало Дунайские княжества и Болгарию от нападения русских, оно также гарантировало Бессарабию и Одессу от всякой серьезной опасности; ведь позиция австрийцев находилась на фланге и в тылу обоих этих операционных направлений, и поэтому никакая армия не могла бы продвинуться вперёд без того, чтобы не оказаться у них под ударом.

Таким образом, русские, по-видимому, были уверены, что все эти приготовления направлены против Севастополя; помимо него сколько-нибудь серьезная опасность грозила только Херсону и Николаеву — этим верфям русского флота. Поэтому было ясно, что приготовления русских в Крыму наверняка будут шаг за шагом следовать за приготовлениями союзников. И так оно и было, пока, наконец, намечавшийся coup de main не превратился в настоящую кампанию, осуществляемую, впрочем, — это явствовало уже из того, как она была начата, — крайне неправильно.

Союзники впервые начали постигать истинное положение вещей, когда на Альме им пришлось дать русским отойти с поля битвы в полном порядке, несмотря на то, что они были атакованы значительно превосходящими силами; первоначальный план расстроился, внезапный удар сорвался, возникла необходимость подготовиться к случайностям иного порядка. Тут начались колебания; дни растрачивались понапрасну; наконец было решено идти на Балаклаву, и преимущества сильной оборонительной позиции взяли верх над возможностью быстрого овладения Северной стороной Севастополя, господствующей над городом и являвшейся поэтому пунктом решающего значения. В то же самое время Меншиков совершил примерно такие же ошибки, предприняв свой поспешный марш к Севастополю и не менее поспешный контрмарш к Бахчисараю. Затем последовала осада. Прошло девятнадцать дней, прежде чем батареи первой параллели смогли открыть огонь, и с тех пор положение сторон оставалось примерно равным. Осада осуществлялась крайне медленно и все же отнюдь не верно. Тяжелая работа в траншеях, утомительная служба боевого охранения губительно сказывались на людях, уже ослабленных влиянием непривычного для них климата и смертоносной эпидемией, поэтому ряды союзников редели с неимоверной быстротой. Их генералы, которые рассчитывали в худшем случае на обычный урон, неизбежный в военных кампаниях, были обескуражены столь чрезмерными потерями. А медицинская и интендантская службы, особенно у англичан, оказались в полнейшем беспорядке. Со своих позиций союзники видели богатую Байдарскую долину, где в изобилии имелись крайне нужные им припасы; однако проникнуть туда они не решались. Они не могли рассчитывать на быстрое прибытие подкреплений, а русские подходили со всех сторон. Тут произошло сражение 25 октября. Русские одержали верх, треть кавалерии союзников была уничтожена. Затем последовало сражение 5 ноября, в котором русских оттеснили, но союзники понесли такие потери, каких им вторично было не выдержать. С тех пор и полевая армия русских и осаждающая армия союзников проявляют пассивность. Осада Севастополя, если она вообще осуществляется, ведется pro forma [для вида, формально. Ред.]. Вряд ли кто станет утверждать, что тот вялый, беспорядочный огонь, который союзники ведут с 5 ноября, способен нанести какой-либо ущерб оборонительным сооружениям города или даже помешать русским восстанавливать то, что было разрушено до этого. Если осада будет возобновлена, ее наверняка придется" начинать заново, с той лишь разницей, что батареи союзников, возможно, будут выдвинуты на несколько сот ярдов ближе к укреплениям, чем в начале первой осады, если только огонь из города в сочетании с непрерывными атаками со стороны Инкермана не окажется сильнее огня союзников и не уничтожит их более выдвинутые батареи.

И вот теперь, в начале декабря, союзники оказались в краю холодных зим, плохо снабженные одеждой и оборудованием, которое помогло бы им пережить это ненастное время года; ослабленные, несмотря на все полученные и еще находящиеся в пути подкрепления; понесшие огромные потери людьми; втянутые в борьбу за достижение таких целей и такими методами, о которых они и не предполагали и к которым они совершенно не подготовлены; не добившиеся ничего, ровным счетом ничего, кроме сознания индивидуального и тактического превосходства своих солдат над солдатами противника. В настоящее время они, должно быть, уже получили подкрепление в количестве 20000 солдат, главным образом французских, и ожидают новых пополнений; но если вспомнить, какими трудностями и проволочками сопровождалась первая переброска союзников в Турцию, если вспомнить также, что почти все транспорты, использовавшиеся для перевозки первой армии, были задержаны и что для войск, отправляемых на Восток в настоящее время, нужно найти новые суда, то можно заключить, что в течение некоторого времени после прибытия вышеупомянутых 20000 солдат крымская армия не получит существенных пополнений. Таким образом, силы союзников теперь составляют приблизительно 55000—60000 человек, из которых треть еще совсем недавно вела уютную гарнизонную жизнь и будет вынуждена перенести суровые испытания, прежде чем она привыкнет к лишениям бивачной жизни под зимним крымским небом. На деле, после катастрофы, постигшей английские и французские транспорты во время ужасного шторма 14 ноября, эти пополнения могут оказаться не столько усилением для армии, сколько обузой. Однако нельзя утверждать, что эта катастрофа принадлежит к разряду тех роковых непреодолимых бедствий, которые даже при самом тщательном составлении планов нельзя было ни предусмотреть, ни предотвратить. Шторм 14 ноября был вполне, естественным в это время года явлением, и то же можно сказать о бедствии, постигшем флот союзников. Самое время отплытия крымской экспедиции, после трех месяцев томительных и непонятных проволочек, сулило бури и крушения, гибель судов, экипажей, солдат и припасов. Более того, организаторов этой необычайной кампании неоднократно предупреждали о несчастных случаях, неизменно сопровождающих плавание по Черному морю в это время года. Следовательно, они и несут ответственность за все, даже за катастрофу 14 ноября, явившуюся для войск союзников пугающим напоминанием об участи, постигшей армию Наполеона во время его московского похода. Лондонская газета «Times» полагает, что 14 ноября союзники потеряли в разных пунктах Крыма тысячу человек, «не считая тех, которые попали в руки к казакам». По сообщениям той же газеты,

«прекрасный новый винтовой пароход «Принс», водоизмещением в 2700 тонн, отплыл на днях в Балаклаву, имея на борту 46-й полк, всю зимнюю одежду для войск, ведущих осаду, в том числе 40000 шинелей, фланелевые костюмы, белье, носки и перчатки, говядину, свинину и прочие припасы, лазаретное имущество для Скутари и большое количество ядер и снарядов для продолжения осады. Все это погибло. Затонул также «Резолют» с 900 тонн пороха. По-видимому, в один момент было уничтожено все необходимое для продолжения осады и для защиты войск от суровой зимы; и даже если просто удовлетвориться тем, чтобы удержать позицию на высотах перед Севастополем, то все же мы не в состоянии справиться, это совершенно ясно, с нашим злейшим врагом — с наступающей зимой».

Хотя Крым является почти обособленной частью Российской империи и хотя войска, посланные против армии союзников, не смогли их вытеснить, когда их было только 35000, никто не станет утверждать, что эти 60000 союзных войск достаточно сильны, чтобы устоять против всех войск, какие Россия может выставить против них в будущем. У русских в Крыму имеется шесть пехотных дивизий и одна резервная, то есть около 100 батальонов (помимо морской пехоты и матросов, которых мы не принимали в расчет ни для той, ни для другой стороны). Эти 100 батальонов, половина которых провела убийственную 18-месячную кампанию на Дунае, едва ли насчитывают больше, чем 50000—60000 солдат; все русские полевые войска, включая кавалерию, полевую артиллерию и казаков, превосходят силы союзников лишь на каких-нибудь 10000—15000 человек. Но если правда, что к Перекопу движется корпус Лидерса, или еще 49 батальонов, то есть от 20000 до 25000 солдат (ибо они тоже оставили треть своего людского состава на Дунае), если в том же направлении сосредоточиваются еще какие-нибудь резервы из новых формирований, русским может очень скоро представиться удобный случай нанести решительный удар, а поскольку превосходство моральное, физическое и тактическое лишь недолго остается таковым против численного перевеса при более или менее равносильном командовании, исход кампании можно считать весьма сомнительным. С другой стороны, если необычайно суровая зима прервет всякие военные действия, то армии союзников ее заведомо не смогут выдержать.

Этот обзор положения дел в Крыму только оправдывает сомнение и недоверие, с которым мы встретили известие о том, что Австрия присоединилась к западным державам. Ясно, что подробно изложенные нами обстоятельства не такого порядка, чтобы вывести венский кабинет из обычного для него состояния нерешительности; с другой стороны, непрочное положение британского кабинета и необходимость замаскировать огромную неудачу на Востоке видимостью каких-то других серьезных достижений, являются вполне достаточным основанием для того, чтобы раздуть значение скромного соглашения, превратив его в грандиозный наступательно-оборонительный союз[306]. Возможно, что в этом мы ошибаемся; но нашим читателям известны причины того, почему мы придерживаемся такого мнения, и время покажет, является ли это хваленое присоединение Австрии к союзникам фактом или уловкой, специально предназначенной для использования на ближайшей сессии парламента.

Написано Ф. Энгельсом 4 декабря 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4272, 27 декабря 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

РАЗВИТИЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Солнце Аустерлица закатилось. Перед Севастополем в день празднования 2 декабря[307] должно было произойти крупное сражение; об этом конфиденциально было сообщено и в Париже этого ждали, но, согласно донесению генерала Канробера от 3 декабря,

«дождь лил ручьями, движение по дорогам было прервано, траншеи наполнились водой, и осадные работы, как и все прочие, были приостановлены».

До сего времени русские наступали, а союзники оборонялись, причем первые имели численное превосходство на Черной речке, а у стен Севастополя было обратное. Другими словами, русские были достаточно сильны на Черной, чтобы удерживать в своих руках инициативу, союзники же нет, хотя и были в состоянии удержать свои позиции; между тем у Севастополя союзники, достаточно сильные, чтобы вести осаду, имели против себя равный по численности гарнизон, так что военные действия, хотя и не были прекращены осаждающими, все же велись с едва заметным успехом. Соотношение сил, по-видимому, скоро изменится; союзники, очевидно, уже скоро будут достаточно сильны, чтобы отбросить русских от Черной. В этом случае русские, которые потеряли свои позиции выше Инкермана, могут действовать двояко. Либо они пойдут в обход и остановятся в защищенном окопами лагере около Северного форта, либо со своими главными силами отступят в глубь страны, куда союзники не смогут далеко за ними следовать. Союзники едва ли успеют раньше февраля накопить необходимые силы, чтобы обложить северный лагерь или преследовать отступающую армию за Бахчисарай. Едва ли они окажутся в состоянии дать второе сражение армии, окопавшейся где-нибудь в районе Симферополя. И в том и в другом случае им придется отступить обратно на Черную, и это чередование наступления и отступления, вероятно, продолжится всю зиму, если только Севастополь не падет в результате штурма южной стороны. Но так как сведения об осаде, доставленные нам пароходом «Атлантик», весьма скудны, мы только можем сказать по этому вопросу, что это представляется мало вероятным. В самом деле, из донесения от 7 декабря, опубликованного в парижской газете «Мопкеиг» и перепечатанного в лондонских газетах, известно только, что союзные армии внезапно взяли верх и спустя всего два дня после потопа «почти закончили обложение города». Это подозрительное донесение явно было состряпано, чтобы исправить впечатление от неоправдавшегося пророчества относительно 2 декабря.

Не так давно мы опубликовали сведения об общей численности русской армии и ее расположении. Мы тогда показали, что из этих почти трех четвертей миллиона солдат едва ли одна треть в настоящее время ведет боевые действия и что гораздо большая часть остальных двух третей используется для того, чтобы держать в страхе Австрию. Несмотря на подкрепления, посланные в Крым, дело с тех пор не изменилось сколько-нибудь значительно; 4-й корпус, корпус Данненберга, который пошел на выручку Севастополю, был взят из Дунайской армии, где он перед этим получил пополнение. Единственная существенная перемена в положении главной русской западной армии, как мы можем назвать армию приблизительно в 300000 человек, сосредоточенную на австрийской границе, состоит в том, что ее левое крыло несколько вытянулось по направлению к Бессарабии и среднему течению Днестра; в этом положении она может, в случае нужды, принять остатки Дунайской армии при отступлении последней из Бессарабии. Главная западная армия, кроме того, возможно, выделила пару дивизии для Крыма и небольшие подкрепления для Дунайской армии, но в общем ее численность осталась прежней; прибытие 3-й гвардейской дивизии из Ревеля и еще некоторых резервов уже, по-видимому, возместило эту убыль.

Дунайскую армию, однако, можно считать совершенно расстроенной и низведенной до положения чисто демонстрационного корпуса, расположенного в Бессарабии для того, чтобы возможно дольше сохранить видимость русской оккупации. В результате отправки Липранди, а затем Данненберга эта армия лишилась всего четвертого корпуса (10-й, 11-й и 12-й дивизии); если исключить из оставшихся пяти дивизий (7-й, 8-й, 9-й, 14-й и 15-й) войска, необходимые для занятия побережья и несения гарнизонной службы в крепостях от Бендер и Измаила до Херсона и Николаева, и принимая во внимание громадные потери от двух дунайских кампаний, можно предположить, что эти пять дивизий не смогут выставить для ведения боевых действий более 15000 человек. Они расположены близ побережья и какую часть побережья ни взять, русская оборона, столь сильная внутри континента, здесь всюду крайне слаба. Нужно охранять многочисленные крепости и склады от нападений флота противника, и этим объясняется, что из 30000 или 35000 человек, составляющих эти пять дивизий, едва ли половиной можно располагать для боя.

Роспуск Дунайской армии, подобно большинству крупных стратегических мероприятий, предпринимаемых Россией (ибо грубые промахи обычно начинаются лишь при их выполнении), является весьма удачным шагом. С тех пор, как англо-французы по уши увязли в Крыму, русским на Дунае не противостоят никакие силы. Армия Омер-паши, едва достигающая 40000 человек в результате ущерба, понесенного в двух кампаниях, ни разу не получившая пополнения, настолько расстроена благодаря деятельности западноевропейской дипломатии, что ее едва хватило на то, чтобы обложить Измаил; тем более она не в состоянии выделить корпус, чтобы создать достаточное прикрытие для этой осады или отразить русских в условиях полевой войны. Кроме того, наступление на Бессарабию, которое явилось бы очень эффективной диверсией несколько месяцев тому назад, в настоящее время было бы беспредметным в военном отношении, поэтому армию Омер-паши сейчас направляют в Крым. Итак, единственной силой, которая могла бы угрожать русским на юго-западе, является австрийская армия численностью примерно в 270000 человек, которая занимает Галицию, Трансильванию и Молдавию. За этой армией нужно особенно пристально следить, ибо если она выступит против России, то придется оставить Бессарабию и даже весь район до Буга и вести боевые действия либо из базы наступательных действий в районе польских крепостей, либо из базы оборонительных действий в районе Киева и Днепра. В обоих случаях находящаяся на Дунае армия была бы отрезана и ей пришлось бы искать себе базу где-нибудь в южных степях, что нелегко сделать в местности, которая может прокормить много лошадей и овец, но очень мало людей. С другой стороны, если Австрия станет на сторону России или обратит свои нейтральные штыки против Альп и Рейна, тогда или польская армия вступит в Германию в качестве резерва для австрийцев, предварительно послав сильный корпус на Дунай, или же крупные силы австрийцев выйдут на Дунай и отважатся на поход на Константинополь. И в том, и в другом случае излишне было бы держать на Дунае какую-либо отдельную армию, более сильную, чем простой демонстрационный корпус.

Что касается участия Австрии в этой войне, то мы, конечно, можем говорить об этом лишь весьма предположительно. Возвещенный с таким шумом союзный договор, который, как говорят, был заключен Австрией с Францией и Англией 2 декабря, оказывается, является лишь ловушкой, подстроенной для английского парламента, как мы и предупреждали читателей тотчас же, как только об этом договоре было объявлено.

В тронном адресе королевы о договоре сказано в следующих выражениях:

«Я с удовлетворением сообщаю вам, что совместно с французским императором заключила с императором Австрии договор, от которого ожидаю крупных преимуществ для общего дела».

Но Абердин, уступая настояниям лорда Дерби, вынужден был заявить:

«Мы лишь предлагаем отметить, что палата с удовлетворением узнала о заключении ее величеством договора, от которого она» (очевидно, надо иметь в виду старого Абердина) «ожидает важных выгод».

Большего удовлетворения от него добиться не удалось. В палате общин г-н Дизраэли заставил лорда Джона Рассела пойти на шаг дальше и откровенно сознаться, что договор о союзе, которым так хвастались, не является ни договором, ни союзом. Он открыто признал, что этот договор ни к чему не обязывает Австрию, в то же время вовлекая западные державы в наступательный и оборонительный союз с Австрией, если она пожелает объявить войну России, и обязывая их, кроме того, не позже конца года предложить России мирные условия на основе знаменитых четырех пунктов. В конце концов Австрия тогда могла бы «без какого-либо вероломства» освободить себя от союза, заявив «в последний момент», что она не согласна с толкованием, которое дают западные державы четырем пунктам. Результатом такого разъяснения знаменитого договора 2 декабря лордом Джоном Расселом было немедленное падение фондов как в Лондоне, так и в Париже.

Год тому назад коалиционное министерство утверждало, будто допустило синопскую бойню для того, чтобы добиться союза с германскими государствами. Теперь с одним из этих государств заключается мнимый договор в качестве компенсации за гибель не турецкого флота, а британской армии. Нас даже заверяют в последних номерах немецких газет, что открытие британского парламента дало сигнал к новому появлению призрака венского совещания, которое готово еще раз пустить в ход свою громоздкую машину.

Однако поскольку Австрия, по словам лорда Джона Рассела, заявляет, что, возможно, она будет вовлечена в войну с Россией, поскольку на эту возможность указывает и факт расположения русской армии на австрийской границе, — мы можем предположить на минуту, что Австрия и остальная Германия, включая сюда даже Пруссию, намерены присоединиться к западным державам. Насколько готова Россия к подобной возможности?

Если в 1812 г. континентальные войска, брошенные против России, были гораздо слабее, чем те, которые она, возможно, увидит на своих границах в апреле или мае; если тогда Англия была ее союзником, а не противником, — то Россия, в свою очередь, может утешать себя мыслью, что чем многочисленнее армии, проникающие в глубь ее территории, тем больше шансов на их быструю гибель, и что, с другой стороны, она имеет теперь в три раза больше войск под ружьем, чем в то время.

Этим мы вовсе не хотим сказать, что «святая Русь» несокрушима. Напротив, мы полагаем, что по своим военным ресурсам Австрия одна вполне может с ней помериться, а Австрия и Пруссия вместе, если принять в расчет чисто военные шансы, вполне в состоянии принудить ее к позорному миру. Сорок миллионов человек плотного населения в стране таких размеров, как Германия, с успехом могут состязаться с рассеянными по обширной территории шестьюдесятью миллионами русских подданных. Стратегический план нападения на Россию с запада был вполне ясно определен Наполеоном, и если бы он не был вынужден обстоятельствами нестратегического характера отклониться от этого плана, господству России и ее целостности угрожала бы серьезная опасность в 1812 году. План этот состоял в том, чтобы идти на Двину и Днепр, оборудовать здесь оборонительный рубеж, предусмотрев сооружение укреплений, складов и коммуникаций, захватить русские крепости на Двине, а поход на Москву отложить до весны 1813 года. Уже в конце сезона он был вынужден оставить этот план из политических соображений, вследствие недовольства офицеров, протестовавших против зимних квартир в Литве, и из-за слепой веры в свою непобедимость. Он пошел на Москву, и результат известен. Катастрофа была чрезвычайно усугублена плохой организацией французского интендантства и недостатком теплой одежды для солдат. Если бы на эти вещи было обращено больше внимания, Наполеон при отступлении оказался бы в Вильно во главе армии по численности в два раза большей чем та, которую могла против него выставить Россия. Его ошибки ясны; они вовсе не из тех, которые по самой своей природе неизбежны. Тот факт, что он дошел до Москвы, поход Карла XII на Полтаву доказывают, что страна доступна, хотя доступ в нее и труден. Что же касается содержания победоносной армии внутри страны, — то все зависит от протяженности операционной линии, а также от отдаленности и безопасности баз. Операционная линия Наполеона от Рейна до Эйлау и Фридланда, если рассматривать се с точки зрения ущерба, который приносят активности армии длинные операционные линии, будет равна линии от Брест-Литовска (допуская, что польские крепости будут взяты в течение первого года) до Москвы. И в этом предположении не принято еще в расчет то обстоятельство, что непосредственная операционная база выдвинется к Витебску, Могилеву и Смоленску; без этих подготовительных действий поход на Москву безусловно был бы рискованным.

Россия безусловно имеет редкое население, но мы не должны забывать, что центральные провинции — самое сердце русской нации и ее оплот — имеют население, равное населению Центральной Европы. В Польше, то есть в пяти губерниях, составляющих русское Царство Польское, в среднем плотность населения та же. Наиболее населенная часть России — Московская, Тульская, Рязанская, Нижегородская, Калужская, Ярославская, Смоленская и другие губернии — составляют сердце Великороссии и образуют компактное целое; продолжением их на юге служат также густо населенные малороссийские губернии — Киевская, Полтавская, Черниговская, Воронежская и другие. Всего таких провинций, или губерний, двадцать девять; плотность населения в них наполовину меньше, чем в Германии. Население очень редко лишь в восточных и северных губерниях и в южных степях, частью также на западе в бывших польских губерниях — Минской, Могилевской и Гродненской — из-за обширных болот, лежащих между Бугом (польским) и Днестром. Но наступающей армии, имеющей в своем тылу хлебородные равнины Польши, Волыни и Подолии, а впереди и на театре военных действий поля Центральной России, нечего опасаться за свое пропитание, если она более или менее хорошо наладит дело снабжения и научится от самих русских, как использовать местные транспортные средства. Что касается уничтожения отступающей армией всех ресурсов, как это было в 1812 г., такая вещь возможна лишь вдоль одного операционного направления и в непосредственном соседство с ним; если бы Наполеон из-за своего торопливого наступления от Смоленска не связал себя крайне коротким сроком, в течение которого предполагал закончить кампанию, то он нашел бы вокруг себя обилие продовольственных ресурсов. Но так как он спешил, то не мог вследствие этого получить достаточно продовольствия в местности, расположенной на незначительном расстоянии от линии похода, а его команды фуражиров тогда, по-видимому, действительно боялись далеко проникать в глубь громадных хвойных лесов, отделяющих одно селение от другого. Армия, которая сможет выделить сильные кавалерийские части для добычи продовольствия и будет использовать многочисленные местные телеги и повозки, сможет снабдить себя всеми необходимыми видами продовольствия; и едва ли Москва будет сожжена еще раз. Но даже и в таком случае отступлению к Смоленску нельзя было бы помешать, а там армия нашла бы для себя хорошо подготовленную операционную базу, снабженную всем необходимым.

Но не только военные вопросы приходится здесь рассматривать. Подобная война должна быть доведена до конца политическими действиями. Возможно, что объявление Германией войны России явилось бы сигналом к восстановлению Польши самой Россией. Николай не расстался бы, конечно, с литовскими и белорусскими провинциями; но Царство Польское, Галиция, Познань и, может быть, Западная и Восточная Пруссия могли бы образовать королевство вполне приличных размеров. Но кто скажет, насколько долговечным может оказаться такое восстановление Польши? Одно несомненно: со всем тем показным энтузиазмом по отношению к Польше, которым в течение последних сорока лет щеголял всякий и каждый, называвший себя либеральным и прогрессивным деятелем, было бы покончено. Затем последовал бы наверняка призыв России к Венгрии; и если мадьяры будут колебаться, мы не должны забывать, что две трети населения Венгрии состоит из славян, которые смотрят на мадьяр, как на правящую и захватившую власть аристократию. С другой стороны, Австрия в таком случае, не колеблясь, восстановила бы старую венгерскую конституцию, с тем чтобы тем самым стереть Венгрию с карты революционной Европы.

Все это в достаточной мере показывает, какие широкие перспективы военного и политического значения открыло бы вступление Австрии в западный союз и возможность войны всей Европы против России. Если предположить обратное, то весной, вероятно, можно будет увидеть полтора миллиона солдат, выстроенных против западных держав, и австро-прусскую армию, походным порядком двигающуюся к французской границе. И тогда уж наверняка дело войны будет изъято из рук теперешних ее руководителей.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 14–15 декабря 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4276, 1 января 1855 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВОЕННЫЕ СИЛЫ АВСТРИИ

Любопытно, что английская пресса, за последние шесть месяцев занимавшаяся исключительно позицией Австрии, ни разу не удосужилась сообщить нам какие-либо точные данные о фактических военных силах, которые Австрия сможет бросить на чашу весов в тот момент, когда она сочтет нужным определить свою политическую линию. Мнение лондонских ежедневных газет разделилось по вопросу о том, что предпочтительнее: союз с Австрией или открытый разрыв с ней. Но эти газеты, представляющие общественное мнение нации, которая гордо провозглашает себя самой практичной в мире, ни разу не снизошли до того, чтобы заняться изучением тех деталей и статистических цифр, которые составляют основу всякого разумно принятого решения не только в торговле или в политической экономии, но и в области государственной политики. В самом деле, можно подумать, что английской прессой руководят люди, такие же некомпетентные в своей области, как те британские офицеры, которые полагают, что покупкой офицерского чина они сделали все, чего требует от них воинский долг. Одна газета утверждает, что союз с Австрией необходимо поддерживать во что бы то ни стало и при любых обстоятельствах, потому что Австрия обладает огромной военной мощью. Другая заявляет, что союз с Австрией более чем бесполезен, потому что все ее силы уходят на подавление венгров, поляков и итальянцев. Но ни та, ни другая не потрудились узнать, какова же реальная военная сила Австрии.

В 1849 г. австрийская армия, обладавшая ранее громоздкой и крайне устарелой системой управления, была коренным образом реорганизована. Этому способствовали в равной степени и поражения в Венгрии и победы в Италии. Управление избавилось от старинных традиционных ограничений. Армия страны, только что подавившей революцию в столице и гражданскую войну в провинции, была буквально переведена на положение военного времени. С успехом было проведено распределение воинских сил на постоянные бригады, дивизии и корпуса, как это было при Наполеоне и как это сейчас имеет место в кадровой армии России. Во время итальянской и венгерской кампаний 77 полков пехоты, не считая стрелковых частей, и 40 полков кавалерии были разбросаны так, что часть батальонов одного полка и даже часть рот одного батальона находилась в Италии, а другая в Венгрии. Теперь их объединили и свели в постоянные части и соединения, чтобы не допустить подобного беспорядка и обеспечить нормальное осуществление управления войсками. По этому новому плану австрийские военные силы, состоящие из двенадцати армейских корпусов и двух кавалерийских корпусов, сведены в четыре армии. Каждая армия имеет не только все три рода войск, но и вполне самостоятельный административно-хозяйственный персонал и снабжена материальной частью в мере, обеспечивающей постоянную готовность к действиям. Первая армия в составе 1-го, 2-го и 9-го армейских корпусов обычно расположена в немецких провинциях империи; вторая армия в составе 5-го, 6-го, 7-го и 8-го армейских корпусов и 2-го кавалерийского корпуса и третья армия в составе 10-го, 11-го и 12-го армейских корпусов и 1-го кавалерийского корпуса обычно занимают венгерские и славянские провинции; а четвертая армия в составе лишь одного 4-го армейского корпуса находится в Италии.

Каждый армейский корпус имеет в своем составе две или три пехотных дивизии, одну или две кавалерийских бригады, четыре батареи артиллерии резерва, а также необходимые подразделения понтоньеров, интендантские и медицинские кадры. Кавалерийский корпус состоит из двух дивизий, что равно четырем кавалерийским бригадам или же восьми кавалерийским полкам, при соответственном количестве батарей легкой артиллерии. Пехотная дивизия состоит из двух бригад по пять батальонов и одной батарее пешей артиллерии в каждой и от двух до четырех эскадронов кавалерии.

Таким образом, все военные силы, как мы говорили выше, состоят из семидесяти семи пехотных полков, не считая стрелковых частей, сорока кавалерийских полков и четырнадцати полков полевой артиллерии, не считая крепостной артиллерии, инженеров, саперов и т. д. Пехота состоит из шестидесяти двух линейных полков, четырнадцати полков пограничной пехоты, одного полка и двадцати пяти батальонов стрелков. Линейный полк имеет в своем составе пять строевых и один учебно-запасной батальон, или двадцать восемь строевых и четыре учебно-запасных роты. Строевая рота насчитывает двести двадцать, учебно-запасная — сто тридцать человек. Таким образом, линейный полк должен насчитывать в своих пяти строевых батальонах 5964 человека; а в 62 полках, и включая запасные части, должно быть всего 369800 человек. Пограничная пехота насчитывает четырнадцать полков с двумя строевыми и одним запасным батальонами в каждом, что равняется двенадцати строевым и четырем запасным ротам. Строевая рота имеет в своем составе 242 человека, в том числе 22 стрелка. Таким образом, пограничный полк насчитывает 3850 человек, вся численность четырнадцати полков составляет 55200. Стрелки, или егеря, составляют один семибатальонный полк — 32 роты, в том числе учебно-запасные, и 25 батальонов — 125 рот, включая и учебно-запасные; при численности каждой роты в 202 человека общая сумма стрелков достигает 32500. Таким образом, общая численность равняется 470000 человек.

Австрийская кавалерия состоит из 16 тяжелых полков (8 кирасирских и 8 драгунских) и 24 легких полков (12 гусарских и 12 уланских). При комплектовании кавалерии были весьма удачно использованы характерные особенности различных национальностей, населяющих Австрийскую империю. Кирасиры и драгуны почти исключительно являются немцами и чехами; гусары все венгры, а уланы — поляки. В пехоте подобное распределение особых выгод не представляет. Как правило, из немцев и венгров формируются отборные гренадерские батальоны, а из тирольцев (немецких и итальянских) и уроженцев Штирии — стрелковые; пограничная пехота в подавляющем большинстве составляется из хорват и сербов, которые столь же хорошо приспособлены к службе в легкой пехоте.

Тяжелая кавалерия в каждом полку имеет шесть строевых эскадронов при одном учебно-запасном эскадроне, причем эскадрон насчитывает 194 человека. В каждом полку легкой кавалерии имеется восемь строевых и один учебно-запасной эскадрон, а в каждом эскадроне — 227 человек. Во всей кавалерии, не считая учебно-запасных подразделений, насчитывается 62500 человек, а вместе с этими подразделениями — 67000 человек.

Артиллерия состоит из двенадцати полков полевой артиллерии, одного полка береговой артиллерии и одного ракетного полка. Австрийцы не имеют конной артиллерии. В тех артиллерийских частях, которые называются у них конными, орудийная прислуга перевозится в повозках. Каждый полк полевой артиллерии имеет четыре батареи конной артиллерии (шестифунтовых орудий) и семь батарей пешей артиллерии (четыре шестифунтовых и три двенадцатифунтовых), не считая запасных рот. В каждой батарее восемь орудий. Полк береговой артиллерии не имеет постоянных батарей, он разделен на батальоны и роты и используется для несения гарнизонной службы в береговых крепостях. Ракетный полк состоит из 18 батарей с восемью станками в каждой. Таким образом, в целом австрийская артиллерия имеет 1056 пушек и 144 ракетных станка. Сверх этого в восьми батальонах гарнизонной артиллерии состоит около 10400 человек и 4500 человек в технических подразделениях. Численность инженерных войск составляет примерно 16700 человек.

Помимо этих строевых, запасных и гарнизонных войск в Австрии существуют отдельные части и подразделения, организованные для выполнения специальной службы; они, хотя и не используются в качестве строевых, делают ненужным привлечение строевых солдат для выполнения подсобных работ, в результате чего батальоны нередко превращались в роты, а кавалерийские полки в эскадроны. Таковы три санитарных батальона, обозные войска и при каждом армейском корпусе отряд кавалерии, солдаты которого используются в качестве ординарцев. Этот порядок совсем недавно введен и в английской армии, когда был сформирован корпус штабной кавалерии. Полная численность строевых частей австрийской армии составляет приблизительно 476000 человек при 1140 орудиях; вместе с учебно-запасными подразделениями, техническими войсками, штабами, гарнизонами и полицейскими силами (жандармерия) численность австрийской армии составляет примерно 620000 человек.

Австрийский солдат служит восемь лет, числясь после этого два года в запасе. При таком порядке всегда имеется наготове резерв, который в случае войны может быть призван в количестве почти 120000 человек. На Военной границе каждый граничар[308] должен служить с двадцати- до пятидесятилетнего возраста. Следовательно, численность пограничной пехоты, кадровые части которой имеют в своих рядах 55000 человек, можно увеличить до 150000— 200000 человек. В течение 1849 г. под ружьем находилось по меньшей мере 150000 граничар. Но тогда на Военной границе осталось так мало людей, что женщинам пришлось выполнять все сельскохозяйственные работы.

Подводя итог приведенным данным, за точность которых мы ручаемся, можно сказать, что военная организация Австрии позволяет ей начать кампанию, располагая сразу армией в 600000 человек, из которых 300000 человек, самое большее, могут быть сосредоточены в любом пункте; в то же время под ружье может быть поставлен запас в количестве около 200000 старых солдат без каких-либо экстренных наборов и без особого ущерба для производительных сил страны.

Структура русской армии задумана так, что позволяет вовлечь в ряды армии гораздо большие массы людей. Но население России составляет 60000000, Австрии — 40000000, а мы только что видели, что Австрия, лишь призвав запас, может увеличить свою армию до 800000 и более, в то время как Россия для того, чтобы получить такое же количество, вынуждена была не только ввести в действие все резервы, но и произвести новый набор, равный четырем нормальным годовым призывам.

Написано Ф. Энгельсом 21 декабря 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4281, 8 января 1855 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС

РЕТРОСПЕКТИВНЫЙ ВЗГЛЯД НА КРЫМСКУЮ КАМПАНИЮ[309]

Лондон, 29 декабря.

«Встреча графа Буоля, г-на Буркене и князя Горчакова в доме графа Уэстморленда, английского посла в Вене, имела единственной целью доставить русскому царю желанную информацию о значении тройственного союза, заключенного 2 декабря, и о предварительных условиях, при которых три великие державы готовы начать переговоры на основе четырех пунктов. Князь Горчаков тотчас же доложил в Петербург о собранных сведениях. Принятие предварительных условий царем или их отклонение им должно последовать в ближайшие дни. Начало нового года будет отмечено решительным поворотом в ходе событий».

Так пишет «Morning Post», частный moniteur [вестник. Ред.] лорда Пальмерстона. А орган тори, газета «Press» пишет:

«Венские переговоры призваны дать Австрии новый предлог для того, чтобы оттянуть окончательный ответ западным державам относительно срока, установленного договором от 2 декабря».

Но решающее значение имеет, пожалуй, тот факт, что, пока политики в передовых статьях ежедневных и еженедельных газет демонстрируют по поводу нового венского совещания[310] свою государственную премудрость, деловые люди в биржевых статьях тех же органов печати просто называют его «фарсом». Так поступает, например, финансовый обозреватель, автор money article [статьи о денежном рынке. Ред.] в сегодняшнем номере «Morning Post». И в самом деле, лондонская биржа так безразлично отнеслась к венскому событию, что известие о нем не дало повода даже для самых незначительных сделок ни «медведям», ни «бульдогам», ни пессимистам, ни оптимистам на stock exchange [бирже. Ред.]. Небольшие колебания, наблюдавшиеся в котировке государственных бумаг за последние 3 дня, были связаны не с венской дипломатией, а с парижским бюджетом. Предполагают, что английские капиталисты примут участие в новом парижском займе в 500 миллионов франков и вызовут, таким образом, сокращение денежного рынка, состояние которого и так уже внушает тревогу в результате североамериканского кризиса (болев значительного по своим размерам, чем кризис 1837 г.), последних неблагоприятных отчетов о положении дел в Ост-Индии, роста цен на хлеб и нескольких неожиданно крупных банкротств в Лондоне и Ливерпуле. Если не русский император, то английское министерство во всяком случае находится в плену мирных иллюзий. В большую войну с Францией в прошлом столетии английский народ был втянут своей олигархией. Нынешнюю войну с Россией английскую олигархию заставил начать народ. Во всех дипломатических, военных и финансовых шагах, предпринимаемых олигархией, сказывается нежелание вести эту навязанную ей войну. Даже последнее мероприятие министерства — билль о создании иностранного легиона[311] — имело целью прежде всего «отбить охоту» к этой войне у англичан. Не могло быть и речи о том, что источники вербовки солдат исчерпаны в стране, из которой ежегодно эмигрирует более 100000 здоровых мужчин, причем эта эмиграция оказывает лишь мимолетное влияние на уровень заработной платы. Не могло также быть речи о каком-либо внезапно понадобившемся чрезвычайном подвозе вспомогательных войск, поскольку мероприятия министерства не были рассчитаны ни на внезапную, ни на чрезвычайную помощь. Проведенный через палату в мае билль о милиции[312] давал министерству возможность только в Англии и Уэльсе набрать 80000 солдат милиции, и опыт показал, что во всех сформированных весной полках более четверти добровольцев перешло на действительную службу; между тем до начала декабря правительство сформировало только 18 полков милиции (около 13500 человек). Известно, что англичане всегда — и во времена Карла I, и при Вильгельме III, и при первых Георгах, и, наконец, во время великой антиякобинской войны — протестовали против ввоза в Великобританию иностранных наемных солдат. Но чтобы использование иностранных солдат за пределами Англии вызвало такую бурю негодования — это явление новое и неслыханное в английской истории. Именно этот факт доказывает совершенно особый характер нынешней войны, отличающий ее от всех прежних войн, которые Англия вела в современную эпоху. Вот почему правящая аристократия умышленно обращается к призраку прошлого, к практике своих старых вербовщиков, покупавших солдат на самом дешевом рынке. Она делает это, хотя совершенно не уверена, — как в этом признался Сидни Герберт в палате общин, — в успехе предложенного мероприятия. Она делает это, следовательно, не для того, чтобы вести войну, а для того, чтобы подготовить мир. Чтобы создать требуемую английскую армию, правительство должно было бы в настоящее время повысить жалованье солдатам, отменить телесные наказания, пообещать продвижение по службе, начиная с рядовых, короче говоря — демократизировать армию и превратить ее из своей собственности в собственность нации.

«До сих пор», — пишет сегодня «Times», — «во время войны, как и в мирное время, армия была лишь органом правительства для продвижения по службе аристократов и для поддержки очередного министерства».

И здесь мы подходим к решающему пункту. Война с Россией означает для английской аристократии утрату ее правительственной монополии. Вынужденная с 1830 г. проводить внутреннюю политику исключительно в интересах промышленной и торговой буржуазии, английская аристократия, тем не менее, удерживала за собой все правительственные посты, поскольку она сохраняла монополию на внешнюю политику и армию. Эту монополию она, однако, может сохранять, лишь пока народная война — а такой войной может быть только война против России — не сделает внешнюю политику делом народа. Поэтому вся английская дипломатия в 1830–1854 гг. сводилась к одному принципу: любой ценой избежать войны с Россией. Отсюда постоянные уступки, которые делались России в течение последних 24 лет в Турции, в Персии, в Афганистане, в Дании, да и во всех точках земного шара. Что расчеты аристократии были правильны» доказывают факты сегодняшнего дня. Едва началась война с Россией, как сама газета «Times» уже заявляет:

«Аристократия не способна вести наши войны. Олигархическая государственная машина находится в резком противоречии с нашим общественным механизмом».

II

Лондон, 1 января.

«Все ведомства нашего военного управления рухнули под бременем нынешней войны».

Так пишет сегодня «Times». В самом деле, если взглянуть на организацию военного управления или какого-либо другого органа управления в Англии, то кажется, что здесь наглядно хотели показать так называемый принцип конституционного равновесия сил. Различные органы так связаны между собой, что совершенно парализуют друг друга, и весь механизм обречен, таким образом, на бездействие. Поэтому могло случиться, что во время нынешней войны раненые находились в Балаклаве, военные врачи в Константинополе, а медикаменты в Скутари. Вот почему бунтует крымская армия против системы, которой она принесена в жертву; разве мы не можем назвать это бунтом, если военные всех званий, от полковника до рядового, нарушают дисциплину, посылают каждую неделю тысячи писем в лондонские газеты и громко апеллируют к общественному мнению на действия своих начальников? Лорда Раглана при этом несправедливо делают ответственным за положение, обусловленное самой системой. Ответственность он несет, но за военное руководство.

Бросая ретроспективный взгляд на крымскую кампанию, мы видим, что лорд Раглан совершил свою первую ошибку в сражении на Альме, приказав обойти не правый, а упиравшийся в море левый фланг русской армии. Обходом правого фланга часть русских была бы оттеснена к морю, другая часть — к Северному укреплению, в то время как теперь они фактически отброшены к Симферополю, то есть на наиболее выгодную для них линию отступления. Если в сражении на Альме союзники без нужды и цели пытались взять быка за рога, то именно тогда, когда этому благоприятствовали обстоятельства, у них не хватило решительности. Пресловутый «фланговый марш на Балаклаву» был отказом от нападения на северную сторону крепости. Но эта сторона является господствующей и потому представляет решающий пункт; Северное укрепление — ключ к Севастополю. Союзники, следовательно, отказались от более смелого и потому фактически сулящего успех нападения, чтобы обеспечить себе прочное оборонительное положение.

Эту же ошибку совершил Омер-паша, когда укрепился у Калафата, вместо того чтобы идти из Олтеницы на Бухарест и прорвать растянувшуюся линию противника. Затем началась осада Севастополя, которая, во всяком случае, доказала, что в результате длительного мира военное искусство настолько же пошло назад, насколько — благодаря промышленному развитию — улучшились средства ведения войны. Ни в одной из прежних войн простые земляные укрепления не играли такой большой роли. Сначала у Олтеницы русские прибегли к старой системе — подвергли их канонаде в продолжение нескольких часов, а затем пошли на штурм. Но безуспешно. Под Калафатом земляные укрепления парализовали русских, которые не решились их атаковать. Под Силистрией наполовину разрушенное земляное укрепление свело на нет все усилия русской армии, и наконец в Севастополе линия земляных укреплений удостоилась обстрела из большего количества осадных батарей и более тяжелых артиллерийских орудий, чем это было когда-либо применено против самой совершенной крепости. Но прежде, чем были установлены осадные орудия, открытый город уже превратился в первоклассный укрепленный лагерь. Известно, что 25 октября в сражении под Балаклавой английская кавалерия была без всякой пользы и цели принесена в жертву в нарушение всех установленных правил военного искусства. Наконец, мы доходим до Инкерманского сражения, самого значительного события этой кампании. Как пруссаки при Йене, британские войска под Инкерманом занимали ряд высот, доступных с фронта только по нескольким дефиле. Подобно пруссакам, англичане не позаботились о том, чтобы занять возвышенность на своем крайнем левом фланге, на которую Меншиков, как Наполеон при Йене[313], бросил часть своей армии и таким образом еще до рассвета закрепился на неприятельском фланге. Русские, вообще не сторонники оригинального, заимствовали у Наполеона этот план операции, но лишь только стратегический маневр был закончен и должны были начаться тактические действия, маска западноевропейской цивилизации упала и обнаружился татарин. Эта блестящая русская армия с ее старыми воинами, многие из которых прослужили по двадцать пять лет, — этот образец плацпарадной муштры — оказалась столь беспомощной, неповоротливой, столь неспособной к схваткам рассыпным строем и к борьбе небольшими отрядами, что ее офицеры не могли сделать ничего другого, кроме как сразу обрушить эту тяжелую массу на неприятеля. Простого натиска этой массы должно было быть достаточно, чтобы прорвать плотные ряды англичан; однако, с одной стороны, эти густые колонны живых тел создавали условия для опустошительного действия огня английских ружей и пушек, а, с другой — когда русские, имея численное превосходство, переходили в штыковую атаку, англичане принимали их удар с таким же превосходством, с каким наполеоновские каре в сражении у пирамид встречали мамелюков. 14000 союзников, потеряв третью часть своих войск, разбили 30000 русских, несмотря на то, что по общему признанию русские проявили в сражении личное мужество и план их нападения имел преимущество перед планом союзников. Ни разу еще со времени Нарвской битвы русское оружие не испытало такой неудачи. А если принять во внимание огромную разницу между русскими под Нарвой и русскими под Инкерманом, между необученными полчищами 1700 г. и вымуштрованной армией 1854 г., то сражение под Нарвой покажется блестящим по сравнению с инкерманским сражением. Нарва была первым серьезным поражением поднимающейся нации, умевшей даже поражения превращать в орудия победы. Инкерман представляется почти верным симптомом упадка в тепличном развитии, пережитом Россией со времени Петра Великого. Искусственно ускоренный рост и огромные усилия, которые делались, чтобы сохранить видимость блестящей цивилизации при полуварварском уровне страны, по-видимому, уже истощили нацию и вызвали у нее нечто вроде чахотки. Инкерманское сражение означает для русской пехоты то же, что для испанской — сражение при Рокруа[314].

Написано К. Марксом 29 декабря 1854 и 1 января 1855 г.

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» №№ 1 и 5, 2 и 4 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты