Собрание сочинений, том 10

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

К. МАРКС

ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ КРИЗИС В АНГЛИИ

Торгово-промышленный кризис в Англии, первые предвестники которого уже давно отмечались на страницах нашей газеты, стал теперь фактом; о нем открыто говорят самые авторитетные источники в данной области — ежегодные обзоры британских торговых палат и крупнейших торговых фирм королевства; о нем свидетельствуют также многочисленные банкротства, переход фабрик на неполную рабочую неделю и таблицы, показывающие сокращение экспорта. Согласно последнему официальному «Отчету о торговле и судоходстве», заявленная стоимость перечисленных предметов экспорта за месяц, истекший 5 декабря, составляла:

1853 г. 6 033 030 (в ф. ст.)

1853 г. 7 628 760 (в ф. ст.)

К. МАРКС

ВЛАДЕЛЬЦЫ ПИВНЫХ И СОБЛЮДЕНИЕ ВОСКРЕСНОГО ДНЯ. — КЛАНРИКАРД

Лондон, 19 января. В настоящий момент на страницах газеты «Morning Advertiser» весьма оживленно обсуждается вопрос о том, справедливо ли обвиняют коалиционное министерство в «тупости»? Уркарт, который исходит из убеждения в наличии тайного сговора министерства с Россией, удачно защищает министерство от упрека в бездарности.

Газета «Morning Advertiser» — своеобразное явление в лондонской прессе. Являясь собственностью «Общества взаимопомощи патентованных трактирщиков», созданного в благотворительных целях, а именно для поддержки сирот, престарелых и банкротов, эта газета, из всех ежедневных лондонских газет после «Times», бесспорно имеет наибольшее распространение. Этим она обязана отнюдь не заслугам редакции, во главе которой стоит некий Грант, бывший стенограф. Этот Грант женился на дочери одного из видных деятелей «Общества взаимопомощи», а именно, на дочери Гомера, или великого Гомера, как его прозвали объединенные трактирщики, и великий Гомер сделал своего маленького зятя главным редактором «Morning Advertiser». Так как от этого общества зависело продвижение «Advertiser» во все трактиры и даже в большую часть parlours [гостиных. Ред.], то и материальная база для процветания газеты была заложена. Но своим влиянием газета обязана тому обстоятельству, что она собственно не редактируется, а скорее представляет собой нечто вроде дискуссионного клуба, где каждый читатель может сказать свое слово. Так как представители лондонской «респектабельной» прессы не допускают редакцию «Morning Advertiser» на свои сборища, считая ее недостойной этого, то редакция в отместку предоставляет время от времени свои страницы, наряду с читателями, также и тем более значительным писателям, которые не продали себя никакой партии.

От «Morning Advertiser» естественно переходим к пиву и к последнему пивному закону Уилсона-Паттена. Этот недавно произведенный церковниками государственный переворот вызвал немало шуток и показал, что шекспировские прообразы пышным цветом расцвели во второй половине XIX века. Однако серьезной стороной этого дела является то недоумение, которое вызвала в народных массах дерзкая попытка церкви вмешаться в гражданскую жизнь и регулировать ее. Массы настолько уже охладели к церкви, что они считают такого рода попытки с ее стороны лишь practical jokes [грубыми шутками. Ред.], которым, однако, следует положить конец, когда они приелись. Церковная партия, не понимая своего положения, имела дерзость организовать вчера в Ноттингеме публичный митинг, на котором выдвинула предложение внести в парламент петицию о закрытии трактиров по воскресеньям не только в часы, установленные недавно актом Уилсона-Паттена, но в течение всего дня. Огромная рабочая аудитория после бурного обсуждения приняла значительным большинством голосов следующую поправку, предложенную фабричным рабочим по имени Хаттон:

«Войти в парламент с петицией о закрытии по воскресеньям всех церквей и часовен».

Как уверяют, лорд Линдхёрст намерен вскоре после возобновления заседаний парламента выступить в палате лордов с речью, в которой изложит по пунктам все обвинения, выдвигаемые против правительства. В период сессии 1853–1854 гг. роль вожака антирусской оппозиции среди пэров, как известно, разыгрывал маркиз Кланрикард. Но письма, с которыми он и его сын, лорд Данкеллин, обратились — по случаю освобождения последнего из русского плена — к царю Николаю, не позволят, конечно, дальше вести эту игру. По поводу письма Данкеллина Дуглас Джерролд, известный юморист, замечает в «Lloyd's Paper»:

«Лорд Данкеллин объявляет Николая действительно великим человеком на том поразительном основании, что он освободил его, лорда Дан-

келлина! Великим я называю его потому, что он даже меня покорил, говорит великанша про Tom Thumb [Мальчика с пальчик. Ред.], здесь же карлик провозглашает царя великим человеком».

Кто знаком с Синими книгами, опубликованными в 1841 г. в связи с турецко-египетскими делами[334], и знает из них, какое место занимал маркиз Кланрикард при петербургском дворе и бытность свою там послом, тот знает также, что его антирусские тирады в палате лордов целиком относятся к той категория оппозиционной деятельности, которой предается каждый истый виг, если бог не дал ему правительственной должности.

Написано К. Марксом 19 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» № 35, 22 января 1855 г.

Перевод с немецкого

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

К КРИТИКЕ ОСАДЫ СЕВАСТОПОЛЯ

Лондон, 19 января. Сэр Говард Дуглас выпустил новое издание своей известной книги «Морская артиллерия»[335], дополнив ее критическим обзором событий последней войны. Опираясь на новейшие данные и на официальный одному ему доступный материал, он, между прочим, доказывает, что одного флота недостаточно для борьбы против казематированных фортов, если последние правильно построены и должным образом обороняются; что бомбы бесполезны против прочной каменной кладки; наконец, что пробить бреши в таких бастионах и казематированных фортах, какими располагают Бомарсунд и Севастополь, можно только обстрелом из тяжелых, по меньшей мере 32-фунтовых осадных орудий и притом старым способом, между тем как с борта корабля, вследствие трудности прицеливания, невозможно пробить бреши, не обрекая корабль на неминуемое уничтожение. Что же касается, в частности, крымской кампании, то Дуглас, несмотря на пристрастное отношение к командующим в Крыму и со всеми оговорками, к которым обязывает занимаемое им официальное положение, приходит к выводу, что крымская экспедиция в конце концов окажется ошибкой. Но разве громовержец «Times» не возвестил сенсационную новость о том, что после 40-часовой канонады Севастополь будут брать штурмом?

«Сведения получены из надежного источника, и лишь для того, чтобы эта информация не дошла до русских, газета не сообщает все подробности о событии, которое должно произойти как раз в эти дни (см. «Times» с 26 до 31 декабря). Не подлежит сомнению, что Севастополь на этих днях будет взят».

В действительности дело заключается в следующем. Газета «Times», как известно, яростно выступала против билля об иностранном легионе, потому что узнала об этом мероприятий лишь в одно время с остальной, непосвященной публикой. Газета начала ворчать, и роптать, и досаждать министерству. Последнее оказалось довольно трусливым и, чтобы заткнуть ей рот, бросило ей — в качестве подачки — новость о штурме Севастополя, причем министерство превратило в окончательный план кампании намерение, высказанное генералами лишь применительно к определенным условиям и обстоятельствам. Тот факт, что французские газеты — также являющиеся полуофициальными органами — поместили аналогичные сообщения, не вызывает удивления, так как это было накануне выпуска 500-миллионного займа[336]. И то, что газета «Times» попалась на удочку, также понятно. Она верит любому сообщению, которое ей удается получить на сутки раньше чем другим газетам.

Положение в Крыму улучшилось не намного. В то время как у французов потери от болезней сравнительно незначительны, кавалерия хорошо обеспечена лошадьми, а пехота полна сил и боеспособна, у англичан по-прежнему ежедневно 150 человек ложится в госпиталь, а 40–50 человек умирает; их артиллерия не имеет лошадей и кавалерию пришлось спешить для обеспечения перевозки тяжелых орудий из Балаклавы, в результате чего лошади пришли в полную негодность. Погода меняется каждые два-три дня, дожди сменяются небольшими морозами и грязи нисколько не стало меньше. Так как почти все транспортные средства заняты перевозкой продовольствия, доставка которого в армию остается первоочередной задачей, то ни орудия, ни боевые припасы не могут быть доставлены на огневые позиции. Между тем траншеи приблизились к неприятельским укреплениям; сооружена третья параллель, которую нельзя вооружить, но в то же время необходимо защищать против вылазок противника. На каком расстоянии траншеи находятся от ближайших объектов атаки, сказать невозможно, так как сообщения на этот счет противоречивы, и, конечно, не носят официального характера. По одним сведениям это расстояние составляет 140 или 150 ярдов, в то время как согласно одному из французских сообщений ближайший пункт находится еще на расстоянии 240 ярдов. Между тем французские батареи, которые теперь уже полностью оборудованы и приведены в боевое состояние, вынуждены бездействовать, поскольку, в результате беспорядочной и совершенно бесполезной ноябрьской канонады, боеприпасы сильно истощились и повторять такой беспорядочный обстрел было бы нелепо. Таким образом, русские имели и имеют достаточно времени для того, чтобы не только восстановить все разрушения, причиненные прежними атаками, но и возвести новые укрепления, — и они это делают с таким рвением, что в настоящее время Севастополь укреплен лучше, чем когда-либо. Теперь, когда различные оборонительные линии одна за другой заняты войсками, когда все большие каменные здания города, находящиеся за последней обводной стеной, превращены в редуты, возможность решительного штурма совершенно исключается. Если осадные операции все-таки возобновятся, придется начинать все сначала, — с той лишь разницей, что батареи теперь значительно приближены к городу и, следовательно, могут действовать более эффективно. Но какой ценой куплено это преимущество! Ведь именно напряжение, связанное с необходимостью обеспечить охрану траншей такой большой протяженности, явилось причиной большинства заболеваний в британской армии, поскольку солдатам оставалось слишком мало времени для сна. К тому же русские довольно часто производили вылазки, которые, пусть не всегда успешные, тем не менее в достаточной мере изнуряли и без того уже переутомленного противника.

Между тем турецкая армия постепенно прибывает в Евпаторию, откуда она должна предпринять действия против Симферополя, одновременно ведя наблюдение за Северной стороной Севастополя. Эта операция, — в результате которой турецкие и англо-французские войска совершенно отрываются друг от друга, образуя две совершенно обособленные армии, — является новой стратегической ошибкой, которая создает для русских возможность разбить каждую армию в отдельности. Но ошибка эта была неизбежной. Еще большей ошибкой было бы продолжать сосредоточивать так много войск на небольшом полуострове Херсонесе Гераклейском.

Таковы последствия знаменитого «балаклавского флангового марша» [В английском тексте данной статьи, опубликованном в «New-York Daify Tribune» 3 февраля 1855 г., эта мысль изложена более подробно: «Таким образом, мы видим, как последствием знаменитого флангового марша на Балаклаву являются все новые и новые ошибки. Весьма возможно, что туркам будет нанесено серьезное поражение; ведь у них уже не та армия, которая сражалась при Калафате и Силистрии. Дезорганизация, пренебрежение обязанностями, нехватка всех видов снаряжения совершенно деморализовали эту армию, а другой армии, которая могла бы заменить эту, у Турции нет. При таком положении дел нет никаких шансов на то, что мирные переговоры будут прекращены падением Севастополя. За все время с момента высадки союзников это событие никогда еще не было столь маловероятно, как сейчас. Можно без преувеличения сказать, что во всей истории войн не было кампании более неудачной, чем крымская». Ред.].

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 19 января 1855 г.

Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» № 37, 23 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

К. МАРКС

ПОДЛИННАЯ ЦЕЛЬ ВЕНСКИХ ПЕРЕГОВОРОВ. — ПОЛЕМИКА ПРОТИВ ПРУССИИ. — СНЕЖНЫЙ БУНТ

Лондон, 23 января. Западные державы заявили, что венские переговоры ни на мгновение не приостановят их военных операций. Какую же чисто военную выгоду Россия могла получить от этой видимости переговоров? На этот вопрос, поставленный газетой «Sun»[337], можно дать вполне определенный ответ. Первоначально гарнизон Крыма состоял из 6-го и части 5-го (русских) армейских корпусов. 4-й корпус прибыл за несколько дней до сражения под Балаклавой; в настоящий момент на полуострове находится и 3-й корпус; 8-я дивизия прибыла в Бахчисарай 18 декабря; и 1-я, и 8-я дивизии вместо с 1-й дивизией драгун и приблизительно с 240 орудиями и четырьмя казачьими полками расположились у Перекопа. Легкая кавалерийская дивизия, входящая в состав 3-го армейского корпуса, выдвинута к Евпатории, которая и находится под се наблюдением. Таким образом, примерно половина русской действующей армии (не считая резервов) расположена в Крыму или в гарнизонах Одессы, Херсона и Николаева, а части 2-го корпуса (Панютина) должны подойти, чтобы оказать ей поддержку. Какова действительная численность этих 12 пехотных и 6 кавалерийских дивизий после потерь, понесенных ими в неудачной кампании и в результате огромных переходов, установить нельзя, разумеется, так как неизвестно, были ли эти потери восполнены новыми подкреплениями. Во всяком случае, они должны насчитывать не менее 100000 человек, годных к военной службе, не считая солдат морской пехоты и матросов, которые могут находиться в Севастополе. Концентрация в Крыму такой большой массы войск, составляющей по меньшей мере четвертую часть всех вооруженных сил России, показывает, как важно для царя Николая вовлечь Австрию в новые переговоры, пока снова не будут восполнены все потери, явившиеся результатом последних операций его волыно-подольской армии.

Опубликование последних прусских, австрийских и французских донесений используется накануне очередной сессии парламента точно так же, как договор 2 декабря был использован накануне чрезвычайной сессии парламента[338]. Министерские органы печати получили удобный случай отразить нападки на английский способ ведения войны нападками на прусскую дипломатию. Две наиболее ревностные правительственные газеты, «Globe» и «Morning Chronicle», взяли особенно резкий тон в полемике против Пруссии.

«Снежный бунт», имевший здесь место в прошлое воскресенье, является лишним примером того, какую задорную, резкую, насмешливую форму принимает протест английского народа против назойливых притязаний церковной партии и против контрабандой проведенного ею через парламент билля о более строгом соблюдении воскресного дня. В прошлое воскресенье во время утренней церковной службы на Трафальгар-сквере, близ церкви св. Мартина, собралось около полутора тысяч человек; толпа забавлялась тем, что бросала снежками в омнибусы, в извозчичьи коляски, в пешеходов. Из-за шума, поднятого у дверей церкви, службу пришлось приостановить. Когда явилась полиция, констебли стали главным объектом нападения, и через несколько минут многие из них уже не могли повернуть голову ни вправо, ни влево, из-за снега, который лежал у них на плечах, шапках и пр. Солдаты, пытавшиеся выйти из церкви, чтобы направиться в казармы, вынуждены были немедленно отступить, и их английская флегматичность подверглась серьезному испытанию. На место сражения пришлось дополнительно выслать 100 констеблей. Наконец, полиция пустила в ход дубинки, и началась жаркая схватка. Четверо главных вожаков были схвачены и доставлены в полицейский участок, несмотря на неоднократные попытки вырвать их из рук блюстителей порядка, предпринятые на Чандо-стрит и Рассел-стрит. Вчера эти люди предстали перед полицейским судом на Боу-стрит. Представители церковного совета св. Мартина также явились, чтобы свидетельствовать против них. Герои приговорены каждый к 40 шиллингам штрафа или к тюремному заключению на две недели, и на этом кончается летопись «снежного бунта». Во всяком случае, он опроверг утверждение князя де Линь, который во время нидерландского восстания отказал Иосифу II в содействии под том предлогом, что стоит зима, а снег и восстание друг друга взаимно исключают.

Написано К. Марксом 23 января 1855 г.

Напечатано о «Neue Oder-Zeitung» № 43, 26 января 1855 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

ИЗ РУКОПИСНОГО НАСЛЕДСТВА

К. МАРКСА и Ф. ЭНГЕЛЬСА

К. МАРКС

НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ ОТРЫВОК ИЗ СЕРИИ СТАТЕЙ «РЕВОЛЮЦИОННАЯ ИСПАНИЯ»[339]

… [вернуть под] знамя революции армию Бальестероса, которая после капитуляции своего начальника все еще оставалась сосредоточенной в Приего, на 10 лье севернее Малаги.

Во время этой своей второй Кадисской экспедиции[340] он [Риего. Ред.] был взят в плен бойцом из отряда генерала Молитора, передан апостолической банде и отправлен в Мадрид, где был казнен 7 ноября, за четыре дня до возвращения Фердинанда в столицу.

«Non por suo culpa caja Riego, Por traicion D'un vil Borbon»

(«He по своей оплошности пал Риего, он был предан подлым Бурбоном»).

Когда Фердинанд прибыл в Мадрид, его посетили и приветствовали офицеры банд «армии веры»[341]; после их ухода он воскликнул, обращаясь к своим придворным: «Это те же псы, только ошейники другие».

Число монахов, доходившее в 1822 г. до 16310, увеличилось в 1830 г. до 61727, что означает прирост за 8 лет на 45417 [Далее в рукописи зачерннуто; «профессиональных нищих». Ред.]. Из мадридской «Gaceta» мы видим, что за один месяц с 24 августа по 24 сентября 1824 г. было расстреляно, повешено и четвертовано 1200 человек, причем варварский декрет против комунерос[342], франкмасонов и т. д. тогда еще не был обнародован. Университет в Севилье был закрыт на долгие годы, но вместо него была открыта государственная школа для обучения бою быков.

Фридрих Великий, беседуя со своим военным министром, спросил его, какую из европейских стран, по его мнению, труднее всего было бы разорить? Видя, что министр находится в некотором замешательстве, он ответил за него:

«Это Испания, так как испанское правительство уже многие годы старается ее разорить, но все тщетно».

Фридрих Великий как будто предвидел царствование Фердинанда VII.

Поражение революции 1820–1823 гг. легко объяснить. Это была буржуазная революция, точнее, городская революция, в которой деревенское население, невежественное, косное, приверженное к пышному церемониалу богослужений, оставалось пассивным наблюдателем борьбы между партиями, едва ли понимая ее смысл. В немногих провинциях, где в виде исключения деревенское население принимало активное участие в борьбе, оно выступало чаще на стороне контрреволюции— факт, вполне понятный в Испании, в этом «складе старинных обычаев, в этом хранилище всего, что в других местах уже давно изжито и позабыто», в этой стране, где во время войны за независимость встречались крестьяне, носившие шпоры, взятые из арсенала Альгамбры, и вооруженные алебардами и пиками тонкой старинной работы, которыми пользовались еще в войнах XV века. Кроме того, характерной особенностью Испании было то, что каждый крестьянин, который имел над входом своей жалкой хижины высеченный на камне дворянский герб, считал себя дворянином и что, вследствие этого, деревенское население вообще, хотя и ограбленное и нищее, никогда не испытывало того чувства глубочайшего унижения, которое ожесточало крестьян во всех других странах феодальной Европы. Тот факт, что революционная партия не сумела связать интересы крестьянства с движением городов, признается двумя лицами, игравшими виднейшую роль в революции, — генералом Морильо и Сан-Мигелем. Морильо, которого никак нельзя заподозрить в симпатии к революции, писал из Галисии герцогу Ангулемскому:

«Если бы кортесы приняли закон о сениориальных правах и таким образом отняли у грандов их земельные владения в пользу черни, ваше высочество столкнулось бы с многочисленными патриотически настроенными, грозными армиями, которые организовались бы стихийно, как это произошло во Франции при аналогичных обстоятельствах».

С другой стороны, Сан-Мигель (см. его «Гражданскую, войну в Испании», Мадрид, 1836[343]) говорит:

«Крупнейшая ошибка либералов состояла в том, что они не учитывали безразличия и даже враждебности огромного большинства народа по отношению к новым законам. Многочисленные декреты, изданные кортесами для улучшения материального положения народа, не могли принести плоды так скоро, как того требовали обстоятельства. Ни сокращение наполовину церковной десятины, ни продажа монастырских поместий не способствовали улучшению материального положения низших слоев земледельческого населения. Напротив, последнее мероприятие, передав землю из рук снисходительных монахов в руки расчетливых капиталистов, ухудшило положение старых арендаторов, вызвав повышение арендной платы, так что суеверные предрассудки этого многочисленного класса, уже оскорбленные в связи с отчуждением церковных имуществ, еще более усилились под влиянием затронутых материальных интересов».

Революционные горожане, оторвавшись, таким образом, от основной массы народа, поневоле стали поэтому зависеть от армии и ее руководителей в своей борьбе против грандов, сельского духовенства, монашества и короля, представлявшего все эти отжившие элементы общества. Уже само по себе положение, узурпированное таким образом армией в революционном лагере, наряду с оторванностью этой армии от масс, превратило ее в орудие, опасное для тех, кто им пользовался, но безвредное для врага, которому оно должно было нанести удар. Наконец, высшие слои буржуазии, так называемые модерадос, вскоре охладели к революции, а затем и изменили ей, теша себя надеждой, что смогут прийти к власти в результате французской интервенции и таким образом — не затратив усилий на установление нового общества — воспользуются его плодами, не допуская к ним плебеев.

Положительные результаты революции 1820–1823 гг. не сводятся только к тому великому процессу брожения, который способствовал расширению кругозора значительных слоев народа и придал им новые характерные черты. Продуктом революции явилась и сама вторая реставрация[344], при которой отжившие элементы общества приняли такие формы, что стали уже нетерпимыми и несовместимыми с существованием Испании как нации. Ее главным делом было довести антагонизм до такой степени остроты, когда уже никакие компромиссы невозможны и война на истребление становится неизбежной. По словам самого лорда Ливерпула, никогда еще ни одна значительная политическая перемена не осуществлялась с меньшей жестокостью и кровопролитием, чем испанская революция 1820–1823 годов. Поэтому, когда мы видим, что гражданская война 1833–1843 гг.[345] истребила огнем и мечом отжившие элементы [Далее зачеркнуто: «власть феодалов и монахов». Ред.] испанского общества и запятнала себя актами каннибализма, свирепую жестокость этой эпохи мы должны приписать не каким-либо особенностям испанской нации, а той же силе обстоятельств, какая вызвала во Франции господство террора. В то время как французы централизовали и тем самым сократили срок господства террора, испанцы, верные своим традициям, децентрализовали и поэтому затянули его. В силу испанских традиций революционная партия едва ли одержала бы победу, если бы она ниспровергла трон. У испанцев сама революция, чтобы победить, должна была выступить в качестве претендента на трон. Борьба двух общественных систем должна была принять форму борьбы противоположных династических интересов. Испания XIX века проделала свою революцию с легкостью, когда смогла придать ей форму гражданских войн XIV века. Именно Фердинанд VII дал революции монархическое знамя — имя Изабеллы, в то время как он завещал контрреволюции своего брата дон Карлоса, этого Дон-Кихота святой инквизиции. Фердинанд VII остался верен себе до конца. Если в течение всей своей жизни он обманывал либералов ложными обещаниями, мог ли он отказать себе в удовольствии обмануть сервилес на своем смертном ложе[346]? По части религии он всегда был скептиком! Он не мог заставить себя поверить, что кто бы то ни было — будь то хоть дух святой — может оказаться настолько глупым, чтобы говорить правду.

Написано К. Марксом 21 ноября 1854 г.

Впервые опубликовано на русском языке в журнале «Новая и новейшая история» № 3, 1957 г.

Печатается по рукописи

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

КРОНШТАДТСКАЯ КРЕПОСТЬ[347]

С тех пор, как сэр Чарлз Нейпир отплыл в Балтийское море, получив от первого лорда адмиралтейства «безусловное разрешение объявить войну», более оптимистически настроенная часть английского общества не перестает надеяться, что скоро придет сообщение о бомбардировке Кронштадта, захвате подступов к Санкт-Петербургу, а может быть (кто знает?) даже о водворении британского государственного флага на сверкающем шпиле русского Адмиралтейства.

В основе этих надежд лежит очень правильная мысль; она заключается в том, что Кронштадт — ключ к успеху для любого нападения на Россию с моря в районе Балтики. Захватите Кронштадт, и Санкт-Петербург у ваших ног, русский флот перестал существовать, а Россия низведена до положения, которое она занимала до Петра Великого. Если Англия, располагая на Балтийском море силами, необходимыми для совершения такого подвига, будет их растрачивать по мелочам больше, чем это абсолютно необходимо для наступления на пункты, имеющие второстепенное значение, она допустит крупнейшую ошибку, губительное действие которой может сказаться на двух-трех ближайших кампаниях. Но если мы понимаем решающее значение Кронштадта, то понимают его и русские, которые действовали соответствующим образом. Этот ключ к России окружен двойной и тройной броней, ощетинившейся почти тысячей орудий.

Общеизвестно, что Кронштадт занимает юго-восточный угол небольшого острова, имеющего около пяти миль в длину; этот остров прикрывает вход в сужающуюся часть Финского залива и расположен примерно в 16 милях от устья Невы. Море по обеим сторонам острова почти всюду очень мелкое, и для морских судов имеется только два фарватера. Один, проходящий к северу от острова, в двух-трех милях от его северного побережья, имеет не менее четырех морских саженей [Морская сажень = 182 см. Ред.] глубины; в четырех милях от восточной оконечности острова он делает изгиб, приближаясь к ней на расстояние в 1400 ярдов, но при этом теряет одну морскую сажень глубины. Таким образом, все северо-восточное побережье острова недосягаемо для орудий какого-либо военного корабля, идущего этим фарватером; исключение составляют лишь западная и восточная оконечности острова. Поэтому только эти оконечности укреплены, первая — фортами Екатерины, Александра и Михаила, вторая — крепостной стеной самого города и двумя батареями, воздвигнутыми на песчаной отмели приблизительно в 1000 ярдов впереди этой стены; однако более крупная из этих батарей, как передают, представляет собой развалины. На уровне северного побережья острова, между его восточными и западными оборонительными сооружениями, в доброй миле от берега, на песчаной отмели сооружена еще одна батарея, которая, однако, все же остается вне предела досягаемости огня судов, находящихся в четырехсаженном фарватере.

Итак, из-за его отдаленности от оборонительных сооружений, из-за больших навигационных трудностей, которые он представляет, и из-за значительного сокращения глубины в его юго-восточной части, этот северный фарватер следует считать непригодным для сколько-нибудь серьезной атаки Кронштадта. При условии, что известное распыление сил не повлечет за собой губительных последствий, им можно воспользоваться для отправки нескольких более легких судов в обход острова; подавив не столь уж грозную восточную батарею, они могли бы занять удобную позицию для бомбардировки города Кронштадта, в котором находятся не только главные шкиперские магазины и верфи русского военного флота на Балтике, но и много принадлежащего частным лицам строевого леса, и который поэтому набит легко воспламеняющимися материалами, так что несколько удачных попаданий артиллерийских снарядов могут вызвать огромный пожар, который за одну ночь уничтожит военно-морские склады, заполнявшиеся в течение многих лет. Есть ли реальная возможность занять такую позицию достаточным количеством легких военных кораблей? Об этом можно судить, только опираясь на тщательное обследование положения на месте в сочетании с новыми промерами глубины. Стоит ли предпринимать такой шаг? Это будет зависеть от соотношения сил. Здесь мы должны ограничиться теми выводами, которые могут быть сделаны даже на расстоянии, из сопоставления наиболее достоверных сведений, имеющихся в нашем распоряжении.

Итак, главное направление атаки проходит только по южному фарватеру, ведущему к Большому и Малому рейдам, иначе называемым теснинами. Здесь четырехсаженный фарватер, имеющий у северо-западного конца острова несколько миль в ширину, в двух милях от внутренней гавани внезапно сужается до мили и затем образует очень острый угол, вершина которого приходится против Военной гавани. В этом месте узкая отмель, проходящая от ораниенбаумской песчаной банки до острова, пересекает фарватер и уменьшает его наибольшую глубину до 3,5 морской сажени. Русские старательно сохранили это естественное укрепление своей Военной гавани, хотя для его устранения достаточно было бы немного поработать землечерпалкой. Следовательно, этот четырехсаженный фарватер, центральная часть которого имеет повсюду глубину не менее 4,5 морской сажени и обеспечивает проход крупнейших военных кораблей, является основным подступом к Кронштадту, причем решающая борьба должна развернуться у вершины острого угла, там, где на протяжении полутора миль проток имеет в ширину не более четырехсот ярдов.

Фортификационные сооружения, прикрывающие этот фарватер, являются самыми разнообразными — от допотопных строений времен Петра Великого до новейших и весьма внушительных сооружений с двумя-тремя ярусами орудий один над другим. Знаменательно, что наиболее важные пункты защищены фортификационными сооружениями, устаревшими и к тому же крайне несовершенными: это уязвимое место Кронштадта. Эти старинные укрепления представляют собой небольшие бастионные сооружения; орудия установлены за открытыми парапетами, а казематированные орудия малочисленны или вовсе отсутствуют; бастионы крайне малы и узки, и поэтому количество установленных на них орудий крайне мало по отношению к ширине их фронта. Кроме того, следует Отметить, что половина этих орудий в основном направлена на мелкие места, откуда можно было ожидать нападения, самое большее, канонерок. Но для таких укреплений даже канонерки опасны.

В отличие от этого современные сооружения построены в соответствии с принципами, впервые провозглашенными

Монталамбером, — принципами, которые в более или менее измененном виде получили всеобщее признание и особенно широко используются при строительстве сооружений береговой обороны. Помимо Кронштадта, примером широкого их применения для этой цели могут служить Шербур и Севастополь. Для этих сооружений характерны два-три яруса орудий, расположенных один над другим, причем орудия нижнего яруса установлены в казематах — а именно, в небольших сводчатых помещениях, в которых орудия и прислуга укрыты от огня противника самым надежным образом. Лишь орудия верхнего яруса установлены за неперекрытыми парапетами, но благодаря тому, что они расположены выше верхних палуб крупнейших трехпалубных судов, они хорошо защищены от ядер. Первая атака покажет, были ли эти форты сооружены достаточно прочно, чтобы выдержать сотрясение при стрельбе своих собственных орудий и разрушительную силу огня противника; если это так, то они будут весьма твердым орешком.

Можно считать, что в районе кронштадтского фарватера проходят три линии укреплений.

Первая, или внешняя, линия в виде полукруга прикрывает устье Большого рейда, или той части четырехсаженного фарватера, которая имеет в ширину от одной до полумили. Правое, или северное, крыло этой позиции образовано фортом Петра — незначительным люнетом, расположенным на острове примерно в 1400 ярдах от глубокого фарватера; мортирной батареей, также расположенной на острове, на полмили восточное, и которую можно считать почти бесполезной, и фортом Константина, — мощным, закрытым с тыла люнетом, построенным на песчаной отмели, в 1000 ярдов от края фарватера, прямо перед мортирной батареей. Это современный форт, имеющий в двух ярусах пятьдесят орудий. Его назначение — прикрытие внешних подступов; он может принести много беспокойства флоту, перестраивающемуся в боевой порядок; но раз уж этот форт пройден, половина его орудий становится бесполезной.

В середине первой линии находится форт Александра (не тот, который расположен на северной оконечности острова и упомянут нами выше); это — полукруглое здание, заложенное в море на глубине трех морских саженей в четырехстах ярдах от того места, где фарватер сужается до полумили. В результате этот форт простреливает весь фарватер, от края до края, и каким он ни кажется маленьким на планах и картах, он насчитывает не более не менее, как семьдесят два орудия, расположенные тремя ярусами. Если этот башневидный форт построен достаточно прочно и если его казематы хорошо вентилируются и не задерживают дыма, то потребуется не менее двух трехпалубных судов, чтобы справиться с ним.

За этим фортом расположена старая Цитадель — люнет, о маловажности которого свидетельствует само наличие нового форта, который перекрывает половину сектора обстрела его орудий.

Наконец, левое, или южное, крыло образовано фортом и батареей Рисбанка, расположенными южнее входа в Большой рейд. Этот форт, построенный в прошлом веке, подвергся модернизации, в результате чего часть его орудий теперь расположена двумя ярусами, а общее число орудий увеличилось до пятидесяти. Но, несмотря на это, он занимает гораздо большую площадь, чем современные форты, а его фронт со стороны рейда имеет в ширину около 300 ярдов и к тому же простреливается продольным огнем, частично из района фарватера и полностью с позиции, которую могут занять корабли с меньшей осадкой в водах глубиной в 3–3,5 морской сажени на полмили западнее. Чтобы компенсировать этот недостаток, на шестьсот ярдов дальше в тылу была сооружена батарея Рисбанка, но ее позиция мало пригодна для этой цели. Форт Рисбанка расположен ровно на милю южнее форта Александра, и оба эти форта перекрестным огнем простреливают вход в Большой рейд.

Эта первая линия укреплений сама по себе не была бы столь трудно преодолимой, если бы ей не оказывалась огневая поддержка со второй линии, расположенной за первой. Вторая линия прикрывает весь Большой рейд, а также вход в Малый рейд. Она состоит из двух фланговых оборонительных сооружений — форта Петра I (устаревшего, плохо построенного, своего рода кронверка, расположенного в полумиле к востоку от форта Александра и имеющего на фронте в 250 ярдов всего лишь 24 орудия), Кроншлота (устаревшего бастионного укрепления, имеющего пять фронтов, два из которых обращены к мелким водам и потому бесполезны, и имеющего, несмотря на то, что самая длинная диагональ равна 400 ярдам, не более 36 орудий) и, наконец, западной оборонительной стенки Купеческой гавани в центре. Эта стена выходит за пределы собственно острова Кронштадта и доходит до самого фарватера, с которым она образует прямой угол и который здесь имеет в ширину лишь 300 ярдов. На этой стенке установлено 70 пушек и 12 мортир, часть которых, однако, по-видимому, демонтирована и поэтому мало может беспокоить суда. В сочетании с основными фронтами форта Петра Первого и двумя фронтами Кронштадта орудия этой стены перекрестным огнем весьма эффективно прикрывают внутреннюю часть Большого рейда; из-за огня с первой'линии и узости фарватера каким-либо кораблям, кроме винтовых пароходов, будет, по-видимому, крайне трудно занять хорошую позицию с достаточными силами.

Третья линия, непосредственно прикрывающая Малый, или Внутренний, рейд, образована на южной стороне фарватера третьим (северо-восточным) фронтом Кроншлота, а на северовосточной стороне — укрепленными стенами Купеческой, Средней и Военной гаваней. Последняя, образующая тупой угол с восточным концом Средней гавани, простреливает продольным огнем весь Малый рейд, а южные стены Купеческой и Средней гаваней прикрывают его фронтальным огнем. На флангах обеих стен расположено несколько бастионов, укрепленных ворот и других выступов. Поскольку здесь ширина фарватера ни в одном месте не превышает 250 ярдов, сражение было бы весьма жестоким, но нет никакого сомнения в том, что раньше, чем корабли могли бы проникнуть так далеко, Кронштадт вынужден был бы капитулировать.

Центральным укреплением этой третьей линии и единственным, которое когда-либо может принести практическую пользу, является форт Меншикова — первый бастион с запада на южной стенке Купеческой гавани. Этот бастион был перестроен в башню внушительных размеров, 44 орудия которой расположены четырьмя ярусами (один ярус над другим), причем одна половина этих орудий продольным огнем простреливает большую часть Малого и Большого рейдов, а вторая половина вследствие направления, приданного амбразурам, почти ни на что не пригодна. Вопрос о том, не окажутся ли четыре яруса орудий слишком большой тяжестью для непрочного фундамента этого здания, остается открытым.

Следует также отметить, что со стороны суши Кронштадт прикрыт правильными бастионными фронтами, для овладения которыми потребовалась бы организация осады по всей форме; а такая осада на болотистой местности маленького острова, если операционной базой служит только флот, представляет большие трудности. Овладеть Кронштадтом можно только с моря.

Само собой разумеется, что мы могли описать долговременные сооружения лишь на основании данных последних топографических съемок и военных донесений. За последние несколько лет могли иметь место кое-какие изменения, но едва ли они были значительными.

Суммируем сказанное. Судьбы любой атаки на Кронштадт должны решаться на Большом рейде, а на этом участке единственными укреплениями, способными успешно отразить атаку флота, являются форты Александра, Петра I, Рисбанка, два фронта Кроншлота, западная стена гавани и форт Меншикова. По совокупности они могут открыть огонь по атакующему противнику одновременно из 350 орудий, большинство которых хорошо защищено стенами и сводами и ведут огонь через узкие амбразуры. Другие батареи либо направлены на другие участки района атаки, либо не имеют особого значения, либо же нужные объекты будут находиться вне пределов досягаемости их огня. Вопрос стоит следующим образом:

Можно ли по этому узкому и запутанному фарватеру перебросить достаточное количество кораблей, чтобы устоять против северного и южного фронтов обороны и подавить их огонь, если сами эти корабли подвергаются фланкирующему огню со стен гавани, из форта Меншикова и Кроншлота? Военно-морские специалисты, возможно, ответят на этот вопрос, если они не предпочтут подождать, чтобы на него ответила жизнь. Опираясь на свои скромные познания в области тактики флота, мы бы сказали, что здесь именно тот случай, где преимущества винтовых линейных судов могут привести к результатам, которые показались бы недосягаемыми для парусных кораблей и колесных пароходов.

Повторяем: самое уязвимое место Кронштадта — это устаревшие форты. Они расположены на наиболее выгодных позициях и занимают большую часть наличного пространства, далеко не обеспечивая необходимой эффективности огня. Если форт Рисбанка был модернизирован, то форт Петра I и Кроншлот остались на весьма низком уровне. Возможно, что их довольно легко подавить и даже занять и в таком случае использовать для бомбардировки города. Но как только корабли прорвутся до уровня фортов Александра и Рисбанка, они смогут обстреливать город и нанести огромный ущерб, если только их внимание не будет достаточно отвлечено фортами.

Написано Ф. Энгельсом в конце марта 1854 г.

Печатается по рукописи Перевод с английского

Публикуется впервые

ПРИЛОЖЕНИЯ

АНГЛИЙСКАЯ БУРЖУАЗИЯ[348]

В связи с ростом влияния буржуазных элементов в Англии естественно предположить, что постепенно изменится и прежнее их положение по отношению к аристократии и что ныне существующие между обоими классами отношения фактически станут неприемлемыми. Это предположение подтверждается некоторыми достойными внимания фактами, относящимися к последним пяти годам. Лет пять тому назад богатый банкир Джонс Ллойд был возведен в пэры с титулом лорда Оверстона. Часть своего огромного богатства он употребил на покупку поместья в графстве Нортгемптон. Аристократия, верная своей старой политике, решила допустить его в свою среду; но это было сделано не потому, что он миллионер, а потому, что он крупный землевладелец. Какие же, однако, условия предъявили Джонсу Ллойду? Он должен был порвать всякую связь с банковским делом и с торговлей. И Джонс Ллойд принял эти условия. Таким образом очевидно, что аристократия ни на йоту не изменила своих традиционных взглядов относительно того, что требуется, чтобы стать пэром. Но все ли представители высшей буржуазии будут так же сговорчивы, как Джонс Ллойд? Вероятно, не все. Более того: мы знаем случай, когда важное должностное лицо в течение всей своей жизни отказывалось от звания пэра и запретило своим сыновьям принять это звание и после своей смерти. Мы имеем в виду памятный пример покойного сэра Роберта Пиля. Сын и внук ланкаширского промышленника и фабриканта, он в последние годы своей жизни претендовал на роль лидера крупной буржуазии; и хотя он давно мог бы стать пэром, но он предпочитал оставаться первым в палате общин и не желал отстраняться от общественной деятельности, заняв место в палате лордов. Его жизнь является убедительным доказательством того, что центр тяжести политической власти находится где-то в недрах класса буржуазии. Каким примером революционности и каким прецедентом является тот пункт его завещания, — если воспринимать его в свете еще живых в памяти народа событий 1848 г., — в котором Роберт Пиль запрещает своим детям принять титул пэра, если он когда-либо будет им предложен за общественные заслуги их отца! На смертном одре он жестоко отомстил потомственной аристократии за все насмешки, которыми она награждала его за его плебейское происхождение и от которых так страдала его чувствительная душа с тех пор, как он еще мальчиком приехал в Харроу. Лорд Джон Рассел также последовал примеру сэра Роберта Пиля. Хотя он был сыном и братом герцогов Брэдфордских и давно мог бы стать пэром, он тоже отказался от этого. Много времени спустя это его решение подверглось серьезному испытанию. Должность председателя Тайного совета почти всегда замещается пэром, и когда во время последней смены кабинета Рассел принял этот пост, все были уверены, что он получит титул пэра. Но нет! Он предпочел остаться членом палаты общин, отказался от нового поста, обратился к избирателям города Лондона и снова был единогласно избран в палату общин. Когда про сэра Уильяма Молсуорта стали распространяться слухи, будто его вводят в палату лордов, он счел это оскорбительным для себя как для политического деятеля и опубликовал решительное опровержение, заявив, что он вовсе не намерен принять титул пэра.

Это все касалось титула пэра. Но может показаться, что рыцарское звание — поскольку оно не влечет за собой приобщение к политической власти — было введено для удовлетворения выскочек из буржуазии. Так можно объяснить возведение в этот ранг сэра Джозефа Пакстона, главного садовника герцога Девонширского, и подрядчика сэра Джона Фокса. Но может ли рыцарское звание во всех случаях удовлетворить чувство собственного достоинства буржуазии? По-видимому, нет. Инженер Стефенсон с презрением отверг это мишурное звание, и совсем недавно его примеру последовал железнодорожный подрядчик Дэргэн, полагая, без сомнения, что принятие этого звания поставит его в ложное положение. Напрасно королева наносит ему визит в его великолепном особняке, — честь, какой ранее удостаивались только представители высшей аристократии. Скромный бюргер отказывается склониться перед королевским величеством, и королева Виктория, схватив упирающегося гражданина под руку, позволяет себе заявить, что в настоящее время феодализм нуждается в поддержке промышленных главарей эпохи.

Но если буржуазия отвоевывает понемногу власть у аристократии, естественно будет спросить, каким путем она использует свое вновь приобретенное влияние? Это дело следует рассматривать но с классовой точки зрения, а с широких гуманитарных позиций. Важнейший встающий в связи с этим вопрос следующий: в какой мере перемена отразится на судьбе и социальных условиях миллионов трудящихся Англии.

Некоторые политики, принадлежащие к так называемой либеральной школе, много наговорили о «союзе буржуазии с рабочим классом», но эта идея нелепа и химерична. Широка пропасть, отделяющая работодателя от рабочего, хозяина от слуги.

Что касается домашних слуг, то последняя сентенция Талфорда говорит сама за себя:

«Как печально думать», — говорит он, — «что рядом с нами обретаются мужчины и женщины, заботящиеся о нашем комфорте и нуждах, постоянные обитатели наших жилищ, с чьими чувствами и характером мы так же мало знакомы, как если бы они являлись обитателями другой планеты».

И чтобы нельзя было спутать «обитателей двух планет», буржуазные дамы, забыв о том, что сами еще сравнительно недавно принадлежали к низшему сословию, заставляют свою женскую прислугу носить «чепцы», подчеркивающие их низкое происхождение, и редко разрешают служанкам одеваться нарядно, боясь, как бы не были утрачены отличительные признаки собственников, если не земли, то денег.

Что касается различного рода поденщиков, то их отношения с работодателями таковы: всем известно, какое сопротивление предприниматели оказали биллю о десятичасовом рабочем дне. Тори, раздосадованные ущербом, который им нанесла недавняя отмена «хлебных законов», помогли рабочему классу добиться этого билля; но когда закон прошел, его стали обходить, цинично пуская в ход всевозможные хитрости, мелкие уловки и тайное предательство, о чем свидетельствуют отчеты окружных инспекторов. В парламенте представители буржуазии встречали воплями о коммунизме все дальнейшие попытки добиться более человеческих условий существования для трудящихся. Г-н Кобден поступал таким образом очень много раз. На предприятиях целью работодателей уже много лет является удлинение рабочего дня сверх всяких пределов человеческой выносливости и снижение заработка квалифицированного рабочего до заработка чернорабочего путем бессовестного применения системы контрактов и натравливания одних рабочих на других. Эта система заставила, наконец, взбунтоваться общество Объединенных механиков. И грубость выражений, которая стала в эти дни обычным явлением у предпринимателей, показывает, как мало можно ожидать от них человеческих чувств. Их грубое невежество обнаружилось далее и в том, что Ассоциация предпринимателей наняла третьеразрядного литератора Сидни Смита, которому она поручила выступить в печати в свою защиту и вести словесную войну против взбунтовавшихся рабочих. Стиль этого наемного писаки вполне соответствовал задаче, которую он должен был выполнить; когда битва окончилась, предприниматели, не нуждаясь больше ни в литературных произведениях, ни в печати, дали своему наймиту по шапке. Если буржуазия не ставит себе целью прохождение классической программы обучения, то это не значит, что она изучает современные науки и современную литературу. Гроссбух, конторка, торговая деятельность — вот образование, которое она считает достаточным. Хотя на образование буржуазных барышень и затрачиваются большие деньги, но получают они лишь обрывки «светского образования», а о подлинном воспитании интеллекта или об обогащении ума наукой здесь нет и речи.

Блестящая плеяда современных английских романистов, которые в ярких и красноречивых книгах раскрыли миру больше политических и социальных истин, чем все профессиональные политики, публицисты и моралисты вместе взятые, дала характеристику всех слоев буржуазии, начиная с «весьма благородного» рантье и капиталиста, который считает, что заниматься каким-либо делом — вульгарно, и кончая мелким торговцем и клерком в конторе адвоката. Какими изобразили их Диккенс и Теккерей, мисс Бронте и мистрис Гаскелл? Как людей, полных самонадеянности, лицемерия, деспотизма и невежества; а цивилизованный мир подтвердил этот приговор убийственной эпиграммой: «они раболепствуют перед теми, кто выше их, и ведут себя как тираны по отношению к тем, кто ниже их».

Скованность и ограниченность сферы, в которой они вращаются, в известной степени объясняется социальной системой, частицу которой они составляют. Подобно тому, как русское дворянство с одной стороны ощущает над собой гнет царя, а с другой — страх перед порабощенными массами, находящимися внизу, так английская буржуазия стиснута между аристократией, с одной стороны, и рабочим классом — с другой. Со времени заключения мира в 1815 г. каждый раз, когда буржуазия хотела выступить против аристократии, она уверяла рабочий класс, что причиной его бедствий является та или иная привилегия или монополия аристократии. Так буржуазия побудила рабочий класс помочь ей в 1832 г. добиться билля о реформе, а добившись этого билля для себя, с тех пор отказывает рабочему классу в подобном билле для него; более того, в 1848 г. она выступила против рабочего класса, вооружившись дубинкой специального констебля. Далее, очередной панацеей от всех бедствий рабочего класса была провозглашена отмена хлебных законов. Это удалось отвоевать у аристократии, но «хорошие времена» еще не наступили, и в прошлом году, как бы для того, чтобы отнять последнюю возможность повторения подобной политики в будущем, аристократия вынуждена была согласиться на введение налога на наследуемое недвижимое имущество, от которого эта аристократия сама себя эгоистически освободила в 1793 г., переложив его на наследуемое движимое имущество. Вместе с этой последней незначительной привилегией аристократии исчезла и последняя возможность обманывать рабочий класс, уверяя его, что причиной его тяжелого положения является законодательство, созданное аристократами. У рабочего класса теперь широко раскрылись глаза, он начинает говорить: «Наш Санкт-Петербург — в Престоне!» Действительно, за последние восемь месяцев этот город был свидетелем странных событий: постоянная армия в 14000 мужчин и женщин, пользуясь материальной поддержкой тред-юнионов и фабричных рабочих во всех концах Соединенного королевства, начала против капиталистов великую социальную битву за власть, а капиталисты Престона, в свою очередь, получают помощь от капиталистов Ланкашира.

Какие бы новые формы эта социальная борьба ни приняла в дальнейшем, мы видим только ее начало. Ей суждено, по-видимому, стать борьбой в национальном масштабе и пройти через такие фазы, которых история еще не знала. Ведь надо иметь в виду, что хотя рабочему классу еще могут предстоять временные поражения, уже вступили в действие великие социальные и экономические законы, которые обеспечат его конечную победу. То же развитие промышленности, которое заставило буржуазию выступить против аристократии, в настоящее время — отчасти этому способствует и будет способствовать эмиграция — толкает рабочий класс на выступление против буржуазии. Подобно тому, как буржуазия наносит удары аристократии, так и она будет получать удары от рабочего класса. Инстинктивное понимание этого факта уже сковывает выступления буржуазии против аристократии. Недавние политические выступления рабочего класса научили буржуазию ненавидеть открытое политическое движение и бояться его. Говоря на ее жаргоне, «порядочные люди не участвуют в нем, сэр». Высшие слои буржуазии по-обезьяньи перенимают образ жизни аристократии и стремятся породниться с ней. Вследствие этого в Англии феодализм не погибнет, а сохранится под покровом уже начинающей загнивать буржуазии. Честь окончательной победы над феодализмом достанется рабочему классу. Когда назреет момент, на арену политической борьбы открыто выступят три мощных противостоящих друг Другу класса: один из них будет представлять землевладение, второй — деньги, третий — труд. И так же, как второй одерживает верх над первым, так ему, в свою очередь, придется уступить место своему преемнику на арене политической и социальной борьбы.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4145, 1 августа 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского