Литературная Газета 6278 ( № 23 2010)

– Потому что только сертифицирование наших экспонатов займёт десятилетия. Представьте себе, что вам нужно провести инвентаризацию только 3,5 миллиона насекомых. Представили?

– С трудом… На что же музей живёт в нынешних условиях?

– Мы как составная часть Зоологического института находимся в его подчинении, и институт все заработанные нами средства тратит в том числе и на свои нужды. Музей живёт на то, что остаётся.

– И как же вы при этом выживаете?

– Мы получаем малую толику средств, выделяемых Зооло­гическому институту Академией наук. Музей имеет право на продажу билетов и проведение экскурсий. Мы принимаем в год около 250 000 посетителей. Этих денег нам бы в принципе хватало на нужды музея, но их не хватает на весь Зоологический институт. В музее работают 30 сотрудников, а во всём Зоологическом институте более трёхсот. В итоге деньги, выделяемые президиумом Академии наук на весь Зоологический институт, в музей почти не попадают. Мы как музей из бюджета не получаем ничего, в то же время более 80 процентов средств, заработанных нами, забирают. Вот такая у нас система финансирования.

При этом наши экскурсоводы не получают гарантированную заработную плату, а получают лишь определённый процент с проведённых экскурсий. Поэтому мы позволяем своим сотрудникам зарабатывать частным образом.

– А кто же тогда оплачивает ремонт основных фондов?

– Мы просим деньги у Музейного совета РАН, и какие-то средства нам выделяют. Как говорится, с миру по нитке собираем. Самая большая наша головная боль – это окна. Они у нас огромные и совершенно ветхие. На замену денег нет. Городские власти нас за это ругают, но денег не дают, поскольку мы находимся в федеральном подчинении.

– При этом здание музея расположено в самом центре города…

– И является памятником архитектуры. Поэтому мы не можем, к примеру, поставить металлопластиковые окна – запрещено законом.

В результате музей перестаёт развиваться, он как бы статично замер. Советская власть закончилась, и в нынешней ситуации мы не можем организовывать новые экспозиции, проводить интересные выставки… И ещё много чего не можем.

– Но что-то вы делаете?

– Усилиями энтузиастов. В общем, как-то стараемся поддерживать уровень, сохранять то, что у нас есть, и всё время боимся, как бы ещё хуже не стало.

– Российская академия наук сейчас сильно потеряла в своём бюджете, финансирование её урезали…

– Безусловно, это «урезание» затронет и нас. А чего ещё ожидать, если Российская академия наук сейчас называется – самоуправляемая научная некоммерческая автономная организация. Государственный статус академией утрачен. В итоге снизилось и бюджетное финансирование. В первую очередь, конечно, пострадала периферия. Финансирование сократилось на треть. При таком отношении не за горами банкротство академических институтов. И за этим – целенаправленная работа властей. Они сейчас создали параллельную академии структуру – Курчатовский научный центр. Туда сейчас вливаются финансы и научные кадры. А тут ещё и российская «Силиконовая долина» Сколково на подходе… туда все деньги пойдут.

– Вы не пробовали искать спонсоров, обращаться к меценатам?

– Начиная с 90-х годов прошлого столетия, мы только и делали, что всячески «лезли» к этим самым спонсорам и меценатам, выпрашивали помощь. Но ни один из них нам помощи не оказал. Приходили, смотрели, присылали своих маркетологов, и на этом всё заканчивалось. В основном всех интересовало одно: сколько иностранных туристов к нам приходит? При этом все предполагаемые спонсоры и меценаты хотели разместить у нас свою продукцию, не соответствующую нашему профилю. Но как только им становилось понятно, что мы не входим в «обойму» петербургских музеев, куда централизованно завозят иностранных туристов, они к нам теряли интерес.

Но это вовсе не значит, что мы будем сидеть сложа руки. Будем искать любые пути для выживания, вплоть до размещения коммерческой рекламы в наших огромных окнах.

– Какой-то у нас с вами грустный разговор получился…

– Зато честный. Если не произойдёт никаких кардинальных изменений, то положение наше будет лишь ухудшаться. По моему мнению, всё идёт к двум вариантам: либо закроют Зоологический институт, оставив лишь Зоологический музей, что и было до 1931 года, либо у нас постепенно начнут забирать помещения и передавать их коммерсантам.

Наших соседей, Военно-морской музей, уже выселяют в один из медвежьих углов города, а в их прекрасном помещении разместится так называемый деловой центр Санкт-Петербурга. Не лучшее, как вы понимаете, соседство для музея. Но все решения властями города уже приняты и документы подписаны.

Мы в своих бедах не одиноки, такие же проблемы испытывают почти все академические институты в системе Российской академии наук.

– Но люди-то в музей ходят! Он им нужен, им здесь интересно. Я, помнится, за шиворот вытаскивал своих детей, которые никак не могли оторваться от ваших экспонатов…

– Ну вот пришло время и улыбнуться. Дети – это самые благодарные наши посетители. У них души и сердца чистые. Да и где ещё они смогут увидеть столько интересного и познавательного?! Один скелет мамонта Адамса чего стоит. Ни в одном музее мира такого нет! Так что будем надеяться…

– Сегодня многих пугает будущее бюджетных организаций, способы финансирования которых государством претерпят изменения, последствия их трудно представить… Скажется ли это на финансовом положении Зоологического музея и Кунсткамеры?

– Как я уже говорил, РАН является самоуправляемой научной некоммерческой автономной организацией, не имеющей государственного статуса. А поскольку и Зоологический музей, и Кунсткамера находятся в оперативном подчинении академии, мы надеемся, что нововведения пройдут мимо нас. По крайней мере нам пока ничего на сей счёт неизвестно. Но никто не может предугадать, к чему в конечном итоге приведёт новый закон и как придётся жить в эпоху очередных перемен… Пока сказать просто нечего.

Беседу вёл Владимир КРОТОВ

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,3 Проголосовало: 3 чел. 12345

Комментарии:

«Одним «Тёркиным» я не выговорюсь»

Литература

«Одним «Тёркиным» я не выговорюсь»

ТВАРДОВСКИЙ – 100

История «второй поэмы»

Андрей ТУРКОВ

По сравнению с неслыханной популярностью «Книги про бойца» – «Василия «Тёркина» участь следующей поэмы Александра Твардовского оказалась более скромной. Между тем «Дом у дороги» – «плач о родине… песнь её судьбы суровой» – нимало не уступает «Тёркину» ни по «густоте» правды, «как бы ни была горька», ни по запечатлённым в поэме стойкости и самоотверженности героев.

Как она рождалась? Как складывалась её судьба?

«…Для «Тёркина» мне нужна теперь новая волна внутреннего подъёма, немного спокойствия и сосредоточенности. И может быть, ещё выползет он на страницы большой печати, что подняло бы мои душевные силы. А пока что пишется лирика – не лирика, не поймёшь, что из того, что я и тебе послал два кусочка. Но я чувствую, как необходимо мне это; одним «Тёркиным» я не выговорюсь. По всей видимости, будет одновременно расти другая книжка… И здесь уж я хочу говорить в полную душу».

Из письма жене 17.VIII.1942

«Нужно рассказать сильно и горько о муках простой русской семьи».

Запись в рабочей тетради

18.VIII.1942

«Поезд Москва–Киев остановился на станции, кажется, Хутор Михайловский. Выглянув в окно, я увидел нечто до того странное и ужасающее, что до сих пор не могу отстранить это впечатление. Я увидел поле, огромное поле, но был ли это луг, пар, озимый или яровой клин – понять было невозможно: поле было покрыто лежавшими, сидевшими, копошившимися на нём людьми с узелками, котомками, чемоданами, тележками, детишками. Я никогда не видел такого количества чемоданов, узлов, всевозможного городского домашнего скарба, наспех прихваченного людьми в дорогу. На этом поле располагалось, может быть, пять, может быть, десять тысяч людей. Здесь уже был лагерь, вокзал, базар, привал, цыганская пестрота беженского бедствия. Поле гудело. И в этом гудении слышалась ещё возбуждённость, горячность недавнего потрясения и уже глубокая тоскливая усталость, онемение, полусон, как раз как в зале забитого до отказа вокзала ночью на большой узловой. Поле поднялось, зашевелилось, тронулось к полотну дороги, к поезду, застучало в стены и окна вагонов, и казалось – оно в силах свалить состав с рельсов. Поезд тронулся. Мы, люди в военном, нарушая жестокий и необходимый порядок, втянули в вагон одну женщину, обвешенную узелками, перехватив с рук на руки её двух детишек – лет трёх и пяти. Она была минчанка, жена командира, и, войдя в вагон, спешила подтвердить это документами, – маленькая, замученная, ничем не красивая, кроме, может быть, глаз, сиявших счастьем внезапной удачи.

…Но удивительным и незабываемым было вот что. Женщина, бежавшая из Минска с детьми в ночь первой жестокой бомбёжки, не успевшая проститься с мужем, находившимся теперь бог весть где, не только не жаловалась на судьбу, но всячески старалась, чтобы люди, не видевшие, не испытавшие того, что уже довелось ей, не были слишком потрясены, не считали бы её положение совершенно ужасным. Приткнув детишек в уголок нижней полки нашего купе, она строго, скромно присела там же на краешек, обдёрнула мгновенно уснувшим детишкам рубашечки, вытерла им вспотевшие личики, незаметно прибралась сама и, кажется, более всего была озабочена тем, чтоб не выглядеть слишком усталой, потрясённой и растерянной. Достоинство хозяйки, матери, женщины, у которой должно быть всё в доме не как-нибудь, а хорошо и опрятно, сквозило во всей её повадке, в сдержанной экономной хлопотливости.

– Ничего, ничего, – говорила с грустной и самоотверженно счастливой улыбкой, – это ещё ничего: дети целы, доберусь как-нибудь. А он напишет туда, старикам. Вот и спишемся.

Какие-то ещё она говорила слова, в которых была такая самозабвенная готовность всё вытерпеть, вынести, не пасть духом и не удручать, не пугать никого своим горем, никому не жаловаться. Как будто в образе этой маленькой матери-беженки первых дней войны дано было увидеть нам всё величие женского, материнского подвига в этой войне».

Из книги «Родина и чужбина»

«Косят бабы небитыми косами,

Лето новое клонится к осени, –

Где отцы? Где мужья?»

Из рабочей тетради 30.VIII.1942

«Начал третью главку «второй» поэмы».

Запись 1.IX.1942

«…Я начал писать новую штуку (Тёркин должен отдохнуть), два отрывочка которой я тебе в своё время посылал. Это будет, не знаю ещё, какая штука, но пишется от сердца, и я, наверно, не ошибусь в своих ожиданиях».