Утраченная невинность

— Он жив, — произнес Эшер дрожащим голосом, приложив пальцы к часто пульсирующей жилке на шее. Потом трясущимися руками обследовал неподвижное тело принца. — Но без сознания. Возможно, сломана ключица. Весь в ранах и синяках. — Пальцы ощупали голову Гара. — Есть несколько шишек, но кости, по-моему, целы.

— Плоть и кости излечимы, — сказал Мэтт и вытер мокрое лицо рукавом рубашки. — Восславим Барлу за то, что он не умер.

— О да, — прошептал Эшер и выждал мгновение — всего лишь мгновение, — чтобы перевести дух. Потом поднял голову и посмотрел на спутника. Вот оно — наказание за легкомыслие. — Чертов Дарран. Теперь будет бубнить «я тебе говорил» до скончания света.

Мэтт не засмеялся. Даже не улыбнулся.

— Если принц здесь, — сказал он мрачно, сжав поводья с такой силой, что костяшки пальцев побелели, — то где же тогда остальные?

Их глаза встретились, но ни один не высказал ужасного предположения.

— Полагаю, нам следует это выяснить, — ответил Эшер. Он снял куртку, скрутил в виде подушки и бережно подложил под голову Гара. Потом постарался поудобнее устроить его левую руку, памятуя о поврежденном плече. — Ничего, помаленьку поправится. Едем.

Он снова вскочил в седло, и они поскакали к следующему повороту дороги. Страх уходил, уступая место нарастающему чувству ужаса. Сигнет прижал уши, чуя впереди недоброе.

Они сразу увидели Дурма, распростертого посередине дороги. Как и Гар, он лежал без сознания, но пострадал гораздо сильнее.

— Сломаны рука и нога, — бросил Эшер, соскочив с седла и ощупав тело. Главный маг походил на мешок, наполненный перебитой посудой. — Проклятие, размозжены обе ноги. Повсюду торчат осколки костей. Голова больше напоминает вареное яйцо, разбитое к завтраку. Просто удивительно, что кровь не вытекла из него, как из прохудившегося ведра.

Мэтт судорожно вздохнул.

— Но он жив?

— Пока жив, — ответил Эшер, с трудом поднимаясь на ноги. В этот момент он впервые глянул в конец дороги и замер, ошеломленный.

— Что? — с тревогой спросил Мэтт.

— Обрыв, — прошептал Эшер.

Даже наступавшая темнота не помешала разглядеть ужасную картину. В бревенчатой ограде на самой границе Гнезда Салберта зиял страшный пролом, достаточно широкий, чтобы в него могла проскочить карета.

Мэтт покачал головой, отступил на шаг.

— Спаси нас, Барла. Не может быть.

Эшер тоже не хотел верить глазам. Но ужас и подступившая к горлу тошнота сделали его не слабее, как Мэтта, а сильнее.

— А где тогда карета? Лошади? Королевская семья?

— Нет, не может быть, Не может быть, — молил Мэтт.

Голос его напоминал голос напуганного до слез ребенка.

— Может, — возразил Эшер мертвым голосом и отпустил поводья. Сигнет покорно опустил голову и, чуть дрожа, начал пощипывать свежую траву. Внезапно Эшер погнал коня к жуткому пролому, зиявшему в стене.

— Нет! — закричал Мэтт. — Уже темнеет, глупец! Это слишком опасно!

Но доводы разума в подобной ситуации уже не действовали. Эшер слышал проклятия Мэтта, но, подогнав жеребца к самому пролому, соскочил на землю. Мэтт продолжал вопить за его спиной:

— Эшер, ради Барлы, вернись! Если они там, внизу, мы им не поможем. Если они свалились, то наверняка мертвы! Эшер! Ты меня слышишь?

Не обращая внимания на его вопли, Эшер бросился на землю и заглянул в пропасть.

— Я что-то вижу. Похоже, колесо. Трудно определить с такого расстояния. По крайней мере, что-то деревянное торчит между камней. — Он отполз назад и приподнялся. Посмотрел на Мэтта. — Не думаю, что они упали на самое дно. Надо до них добраться.

Мэтт в крайнем возбуждении вцепился ему в плечи и постарался поставить Эшера на ноги.

— Это невозможно!

Эшер рывком освободился из объятий друга и поднялся сам.

— Поезжай к Башне, Мэтт. Расскажи все Даррану. Приведи помощь. Нам нужны повозки, веревки. Факелы.

Мэтт недоуменно воззрился на него.

— Я тебя здесь не оставлю! Даже Барла не ведает, что ты натворишь в подобном состоянии!

Проклятие. Да что это с ним? Неужели ничего не понимает?

— Ты должен, Мэтт. Ты правильно сказал, что уже темнеет. Если они там, внизу, и кто-то еще жив, то мы не можем ждать до утра. Они не переживут эту ночь.

— Думаешь, кто-то в состоянии такое пережить?

— Есть только один способ узнать. Кто говорил, что мы зря теряем время? Почти наверняка все они уже мертвы, но вдруг кто-то там, внизу, еще жив? Мы поднимем их сюда, наверх. К тому же неизвестно, сколько протянет старый Дурм без хорошего лекаря. Со мной ничего не случится. Ты просто поезжай.

Мэтт растерянно покачал головой:

— Нет, Эшер… ты не можешь жертвовать собой. Не должен. Я спущусь туда.

— Ты не сможешь. Ты почти на фут выше меня и, по крайней мере, на два стоуна тяжелее. Не знаю, насколько безопасен спуск в пропасть, но чем легче человек, тем больше у него шансов на успех в таком деле.

Мэтт стоял и словно ждал, пока его стукнут; как доброму псу, ему требовался хороший пинок хозяина.

— Послушай, каждая минута, потраченная нами на препирательства, — это потеря времени. Прыгай на свою треклятую лошадку и скачи!

Мэтт покачал головой:

— Эшер!..

Выведенный из себя, Эшер размахнулся и сильно ударил Мэтта в грудь.

— Ждешь, чтобы я отдал приказ? Прекрасно! Это приказ! Вперед!

Мэтт был побежден и знал это.

— Хорошо, — сказал он покорно. — Но будь осторожен. Помнишь, я задавал вопрос Дафне, и она ответила, что сдерет с меня шкуру, если с тобой что-нибудь случится.

— А я сдеру с тебя шкуру, если ты сейчас же не уберешься, — ответил Эшер. — Привяжи Сигнета к дереву, чтобы не поскакал за тобой. Не хочу идти до Башни пешком, когда все закончится.

— Обещай, что я об этом не пожалею, — попросил Мэтт перед тем, как уйти.

Физиономия у него была настолько кислая, что молоко бы точно свернулось.

— Скоро увидимся.

Мэтт вдруг остановился.

— Эшер…

— Убирайся! Или я должен забросать тебя лошадиным дерьмом?

— Нет, подожди! Подожди! — Мэтт придержал лошадей. — Как насчет Мэтчера? Как насчет него? Его семья запаникует, поднимется суета…

Проклятие!.. Мэтт был прав.

— Обмани их. Подошли к ним паренька, который сообщит, что Мэтчера вызвали по делу во дворец. Тогда его жена ничего не узнает, пока мы…

— Хочешь, чтобы я солгал ей? Эшер, я не могу!

Барла, спаси меня от этих глупцов — честных людей.

— Тебе придется. Мэтт, мы обязаны держать все в тайне как можно дольше. Подумай сам. Если мы совсем недолго подержим их в неведении…

— Ладно, — уступил Мэтт. — Я об этом позабочусь. Совру. — Лицо его скривилось, словно он попробовал что-то горькое. — И еще выгадаю на этом, — проворчал он себе под нос.

Времени разбираться в его словах не было.

— Ладно, Мэтт. Прошу тебя, поспеши.

Эшер проводил друга взглядом. Мэтт надежно привязал Сигнета к крепкому молодому деревцу и вскочил в седло. Стук копыт пронесся над Гнездом Салберта и замер вдали. Потом, под темнеющим закатным небом, под облаками, окрашенными в багрянец и золото, Эшер сделал над собой усилие и заглянул за грань, отделявшую Гнездо от внешнего мира.

Путь до дна ущелья казался пугающе бесконечным.

Тогда не смотри туда, засранец. Двигайся не спеша, шаг за шагом. Ты ведь сможешь, верно? Шаг за шагом.

Казалось, каменистый склон уходит вниз не так уж и круто, но впечатление было обманчивым. Под ногами у него были щебень и сухая земля, поэтому Эшер то скатывался, то скользил, то ехал, сдирая кожу с ладоней, цепляясь за колючий кустарник и острые обломки валунов, чтобы замедлить спуск. Глаза заливал пот. Во рту пересохло от страха. В легкие рвался резкий, холодный осенний воздух, не такой, как в городе, пыльный и зловонный. Он пронизывал тонкую рубашку из черного шелка, и разгоряченное тело покрывалось гусиной кожей.

Он полусъезжал-полускользил все ниже и ниже, в глубь пропасти. Каждый потревоженный валун, каждый стронутый с места камень нарушали тишину пугающе громкими звуками. Встревоженные птицы поднимались в воздух с негодующими криками — словно бранили его за нарушение границы Гнезда Салберта.

Эшер достиг небольшого утеса футов пяти высотой, за которым открылась маленькая площадка, нависавшая над дном пропасти. Эта площадка была окружена обломками камней и пряталась в тени, но он не сомневался, что оттуда сможет рассмотреть то самое колесо, лежавшее внизу.

Если только карета не упала на самое дно бездны, то она должна быть здесь. За краем площадки слышались крики орлов.

Пять футов. Не раздумывая, Эшер прыгнул на выступ. Прижавшись к камню телом, извиваясь и помогая себе ногами, отыскивая трещины в скале и ломая ногти на окровавленных пальцах, он преодолел утес и опустил ноги на площадку.

Здесь он замер, еще не отрывая руки от камня и жадно хватая ртом воздух. Тело парализовал страх. Маленькая острая иголка вернулась и колола, колола. Болели ребра, легкие, голова, все раны и царапины на пальцах, ладонях, лице и коленях кровоточили и жгли болью.

Время шло.

Наконец, дождавшись, когда боль утихнет, а иголка перестанет безжалостно терзать сердце, он оторвался от утеса. Осторожно, дюйм за дюймом, Эшер развернулся, прижимаясь к утесу спиной, чтобы посмотреть туда, вниз и… сердце чуть не разорвалось от горя.

Итак, глаза не обманывали.

Это действительно было колесо, и даже больше, чем одно колесо. Два колеса и большая часть кареты, покрытой резьбой и росписью. Еще там лежали гнедая лошадь, изуродованная упряжь, мужчина, женщина и девочка.

Потрясенный, он закрыл глаза. Увидел сломанную мачту и другого покойника.

— Отец, — прошептал он. — Отец…

Смертельный холод пронизал его до мозга костей. Дрожа, Эшер продолжил спуск.

* * *

Повсюду была кровь; больше всего ее натекло из тела погибшей лошади. Разлитая по камням, скопившаяся во впадинках, свертывающаяся под чахлыми колючими кустиками, цепляющимися за жизнь на самом краю ужасной пропасти, она наполняла воздух приторным запахом тления.

Заглянув за край выступа, Эшер рассмотрел кроны деревьев, которые, как ковер, покрывали дно пропасти, и белых птиц, круживших над ними. Ни второй лошади, ни кучера Мэтчера видно не было. Хороший был парень. Был. Женатый, двое детей, сын и дочка. У Пейтра аллергия на лошадей, а вот Лилли чуть ли не лучшая наездница в городе.

По крайней мере, так говорил Мэтчер, безумно любивший дочь.

Охваченный горем, Эшер отвернулся от безжалостной бездны, зиявшей у его ног, и посмотрел на картину смерти, которая открылась перед ним.

Борн лежал под разломанными остатками кареты. Его раздавленное тело казалось еще более костлявым, половина лица размозжена. Казалось, на голове у него ярко-красный парик. Неподалеку, футах в трех, лежала Дана; ветви кустарника проткнули ей грудь и живот, словно копья. От удара о землю тело развернуло набок, и прекрасное лицо было повернуто. Ее глаз он не видел. Эшер рад был этому.

А Фейн… Прекрасная, блистательная, невероятная Фейн была отброшена на самый край узкого каменистого выступа; одна изящная белая ручка свисала прямо в бездну, и бриллианты на пальцах еще сверкали в последних отблесках заката. Щека покоилась на этой руке, и если бы кто-то нашел ее здесь, то мог подумать, что она спит, всего лишь спит… Если бы не застывшая под телом девушки багровая лужа и не жуткая белизна ее почти ненапудренного лица. Глаза полуоткрыты, ресницы, которые благодаря известной только женщинам магии были темными, пушистыми и невероятно очаровательными — и он очаровывался ими не раз, — отбрасывали тени на нежную кожу.

Между полуоткрытых прелестных губ ползла муха.

Целую вечность он просто стоял и ждал. «Вот сейчас кто-нибудь из них шевельнется. Сейчас кто-нибудь вздохнет. Или моргнет. Сейчас я проснусь, и все это окажется кошмаром, страшным сном после лишней кружки эля».

Наконец, он понял, что ничего подобного не произойдет. Никто не шевельнется, не моргнет, не задышит снова. Что он отнюдь не спит, и это не сон.

Тогда пришли воспоминания, тлеющие, как угли в сердце угасающего костра.

«Добро пожаловать, Эшер. Мой сын отзывается о вас столь лестно, что, по моему мнению, мы станем лучшими друзьями». — Дана, королева Лура. Принимает его неловкий поклон и нескладные комплименты так, словно он поднес ей благоухающие розы и бесценный бриллиант. Искренне смеется, выслушивает, не перебивая. Глазами улыбается даже в самые серьезные моменты, будто говорит: «Я тебя знаю. Доверяю тебе. Верь мне».

Борн, по вялым щекам которого текут, серебрясь, слезы.

«Чем из богатств королевства я могу вознаградить тебя? Ты спас самое бесценное — моего сына. Спас его для матери. Для меня. Для всех нас. Мне сказали, ты потерял отца. Я скорблю вместе с тобой. Хочешь, я заменю его, Эшер? И если потребуется, помогу тебе мудрым отцовским советом? Могу ли я на это рассчитывать? Позволь мне».

И Фейн, которая улыбалась лишь в том случае, когда это могло кому-нибудь навредить. Которая сама себя знала недостаточно хорошо, чтобы понять: за злобой прячется желание. Которая бесспорно была красавицей, за что ей многое прощалось.

Мертва. Мертв. Мертва.

Они все умерли.

Ошеломленный, отупев от горя, он стоял и молча смотрел на них, пока не понял — дольше здесь оставаться глупо. Со дна пропасти поднимутся тьма и холод и вонзят в его тело ледяные клыки. Он должен помнить о последнем живом человеке из этой семьи, которому еще предстоит сообщить, что он — последний.

Помня об этом, Эшер неохотно покинул мертвых и начал медленно взбираться вверх по склону горы.