Собрание сочинений, том 17

Таким образом, пруссаки используют для удержания Эльзаса и Лотарингии, двух длинных коммуникационных линий до Парижа и Дижона и для обложения Парижа около двадцати шести дивизий, и все же они непосредственно занимают, по-видимому, менее одной восьмой части, а косвенно, — несомненно, не более четвертой части Франции. Для остальной части страны у них остается пятнадцать дивизий, из которых четыре находятся под командованием Мантёйфеля. Насколько далеко смогут они проникнуть в страну, всецело зависит от той силы народного сопротивления, которое они могут встретить. Но ввиду того, что все их коммуникации идут через Версаль — ибо поход Фридриха-Карла не открыл для него новой линии через Труа — и проходят в самом центре восставшей страны, то этим войскам придется распылять свои силы на широком фронте, оставлять в тылу отряды для охраны дорог и подавления населения; в результате они быстро достигнут такого положения, когда силы их настолько уменьшатся, что они уравновесятся с противостоящими им силами французов, и тогда шансы снова станут благоприятными для французов; или же эти немецкие армии должны будут действовать большими подвижными колоннами, которые будут двигаться по стране в разных направлениях, не подвергая ее постоянной оккупации. В таком случае регулярные французские войска могут на время отступать перед ними, и у этих войск окажется много удобных случаев для нападения на их фланги и тыл.

Несколько летучих отрядов, таких, какие в 1813 г. Блюхер направил в обход французских флангов, были бы весьма полезны, если их использовать для того, чтобы прерывать коммуникационную линию немцев. Эта линия уязвима почти на всем ее протяжении от Парижа до Нанси. Несколько отрядов, каждый в составе одного или двух эскадронов конницы и некоторого количества метких стрелков, совершая нападения на эту линию, разрушая железнодорожные пути, тоннели и мосты, нападая на поезда и т. д., значительно содействовали бы тому, чтобы немецкая кавалерия была отведена с фронта, где она особенно опасна. Впрочем, французы, конечно, не обладают настоящей «гусарской лихостью».

Все это мы говорим, основываясь на предположении, что Париж продолжает держаться. До сих пор только голод мог бы заставить Париж сдаться. По помещенное во вчерашнем номере «Daily News» сообщение корреспондента, находящегося в этом городе, если оно верно, рассеет многие опасения. Там еще имеется 25000 лошадей, помимо принадлежащих Парижской армии, которые, при весе в 500 килограммов каждая, дали бы 61/₄ килограмма, или 14 английских фунтов, мяса на каждого жителя, или около 1/₄ фунта мяса в день в продолжение двух месяцев. Располагая таким количеством мяса, а также хлебом и вином ad libitum [в неограниченном количестве. Ред.], значительным количеством солонины и других съестных припасов, Париж вполне может продержаться до начала февраля. А это дало бы Франции два месяца, имеющие для нее теперь большее значение, чем два года в мирное время. При более или менее разумном и энергичном руководстве, как в центре, так и на местах, Франция к этому времени была бы, таким образом, в состоянии освободить Париж и снова встать на ноги.

А если Париж падет? У нас еще будет достаточно времени для рассмотрения этой возможности, когда она станет более вероятной. Как бы то ни было, Франция сумела обойтись без Парижа в течение более двух месяцев и может продолжать сражаться без него. Конечно, падение Парижа способно подорвать дух сопротивления французов, но такое же влияние могли бы оказать и в настоящее время известия о неудачах последних семи дней. Ни то, ни другое обстоятельство не приведет обязательно к таким последствиям. Если французы укрепят несколько удобных для маневрирования позиций, таких как Невер близ слияния Луары и Алье, если они возведут передовые укрепления вокруг Лиона, чтобы сделать его столь же сильным, как Париж, то войну можно вести даже после падения Парижа; но теперь еще не время говорить об этом.

Таким образом, мы берем на себя смелость заявить, что, если дух сопротивления в народе не ослабеет, положение французов, даже после последних поражений, еще очень прочно. Господствуя на море, что дает возможность ввозить оружие, имея большое количество людей, которых можно превратить в солдат, уже проделав в течение трех месяцев — первых самых трудных трех месяцев — работу по организации, имея неплохие шансы получить еще один — если не два — месяц передышки, притом в такое время, когда пруссаки проявляют признаки истощения, — при таких условиях сдаваться было бы явным предательством. А кто знает, какие случайности могут произойти, какие дальнейшие осложнения могут возникнуть в Европе за это время? Во что бы то ни стало французы должны продолжать борьбу.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1816, 8 декабря 1870 г.

ПРУССКИЕ ФРАНТИРЕРЫ

Недавно в печати на некоторое время почти совершенно исчезли сообщения о сожжении пруссаками французских деревень. Мы стали надеяться, что прусские власти поняли свою ошибку и прекратили подобные действия в интересах своих же собственных войск. Но мы ошиблись. Газеты снова пестрят сообщениями о расстрелах пленных и уничтожении деревень. Берлинская газета «Borsen-Courier»[110] печатает сообщение из Версаля от 20 ноября:

«Вчера прибыли первые раненые и пленные после боя, происшедшего 17-го у Дрё. Расправа с франтирерами была короткой и должна была послужить примером; они были поставлены в ряд и один за другим получили пулю в лоб. Был опубликован общий приказ по армии, категорически запрещающий брать их в плен и предписывающий расстреливать их на месте по приговору военно-полевого суда, где бы они ни показывались. По отношению к этим гнусным, подлым разбойникам и негодяям (Lumpengesindel) подобный способ действия сделался абсолютной необходимостью».

Далее, венская газета «Tages-Presse»[111] в сообщении от того же числа указывает:

«В лесу Вильнёв на прошлой неделе вы могли бы увидеть четырех франтиреров, повешенных за то, что они стреляли из леса в наших улан».

В официальном сообщении из Версаля, помеченном 26 ноября, говорится, что повсюду вокруг Орлеана сельское население, подстрекаемое к борьбе священниками, которые получили от епископа Дюпанлу приказ проповедовать крестовый поход, начало партизанскую войну против немцев. Крестьяне, делая вид, что работают в поле, обстреливают разъезды, убивают офицеров, везущих приказы. Чтобы отомстить за эти убийства, всех невоенных, имеющих при себе оружие, немедленно казнят. Немало священников — семьдесят семь человек — ожидает теперь суда.

Это только несколько примеров, число их может быть увеличено почти до бесконечности; таким образом, у пруссаков имеется, по-видимому, твердое намерение продолжать эти зверства до конца войны. В таком случае может быть полезно еще раз обратить их внимание на некоторые факты из новой истории Пруссии.

Нынешний король Пруссии вполне может припомнить времена глубочайшего унижения своей страны, сражение при Йене, длинный путь бегства до Одера, последовательную капитуляцию почти всех прусских войск, отступление остальных за Вислу, полное крушение всей военной и политической системы страны. И вот тогда под прикрытием одной из померанских береговых крепостей личная инициатива и личный патриотизм отдельных граждан положили начало новому активному сопротивлению неприятелю. Простой драгунский корнет Шилль приступил к формированию в Кольберге отряда вольных стрелков (gallice [по-гальски, то есть по-французски. Ред.] — франтиреров), с которым он, при поддержке населения, нападал внезапно на разъезды, отряды, полевые посты, захватывал казенные деньги, продовольствие, оружие и военное имущество, взял в плен французского генерала Виктора, подготавливал всеобщее восстание в тылу французов и на их коммуникационных линиях и вообще делал все то, что теперь ставится в вину французским франтирерам, которых пруссаки наделяют титулом разбойников и негодяев, награждая безоружных пленных «пулей в лоб». Но ведь отец нынешнего прусского короля [Фридрих-Вильгельм III. Ред.] определенно признал законными действия Шилля и повысил его в чине. Хорошо известно, что тот же самый Шилль в 1809 г., когда Пруссия находилась в состоянии мира, а Австрия воевала с Францией, повел свой полк для действий против Наполеона на свой собственный страх и риск, совсем как Гарибальди, что он был убит при Штральзунде, а его люди взяты в плен. Согласно прусским правилам ведения войны, Наполеон имел полное право расстрелять их всех, но расстрелял в Везеле всего одиннадцать офицеров. На могилах этих одиннадцати франтиреров отец нынешнего прусского короля, в значительной степени против своей воли, под давлением общественного мнения в армии и вне ее рядов, должен был воздвигнуть в их честь памятник.

Как только в Пруссии на практике возникло движение вольных стрелков, пруссаки, как это и подобает нации мыслителей, приступили к систематизации этого дела и к разработке его теории. Теоретиком движения вольных стрелков, великим философом-франтирером среди них являлся не кто иной, как Антон Нейтхардт фон Гнейзенау, бывший некоторое время фельдмаршалом на службе его величества прусского короля. Гнейзенау оборонял Кольберг в 1807 году; под его командованием находилась некоторая часть франтиреров Шилля; сильную поддержку в обороне ему оказывали местные жители, которые но могли претендовать даже на то, чтобы считаться национальной, мобильной или местной, гвардией, и которые поэтому, согласно последним прусским понятиям, определенно заслуживали «немедленной казни». Но огромные ресурсы, которые дает стране, подвергшейся иноземному нашествию, энергичное народное сопротивление, произвели на Гнейзенау столь сильное впечатление, что он в течение ряда лет изучал вопрос о том, как наилучшим образом организовать это сопротивление. Партизанская война в Испании, восстания русских крестьян на пути отступления французов из Москвы дали ему новые примеры, и в 1813 г. он смог приступить к применению своей теории на практике.

Уже в августе 1811 г. Гнейзенау составил план подготовки народного восстания. Предполагалось организовать милиционные войска, не имеющие военной формы, кроме военной фуражки (gallice — кепи) и черного с белым пояса и, быть может, военной шинели; короче говоря, это была почти такая же форма, как и у французских франтиреров в настоящее время.

«При появлении превосходящих сил неприятеля оружие, фуражки и пояса должны быть спрятаны, и солдаты милиционных войск принимают вид простых жителей страны».

Это как раз то, что в настоящее время пруссаки считают преступлением, за которое наказывают пулей или веревкой на шею. Эти милиционные войска должны тревожить неприятеля, прерывать его коммуникации, захватывать или уничтожать его обозы с продовольствием, избегать правильных атак и уходить в леса или болота при появлении массы регулярных войск.

«Духовенство всех вероисповеданий должно получить приказ: как только начнется война, проповедовать восстание, изображать в самых мрачных красках французский гнет, напоминать народу о евреях времен Маккавеев и призывать его следовать их примеру... Каждый священник должен потребовать от своих прихожан присяги в том, что они не будут сдавать неприятелю ни продовольствия, ни оружия и т. п., пока их не принудят к этому силой».

Иными словами, немецкие священники фактически должны были проповедовать такой же крестовый поход, какой приказал своим священникам проповедовать епископ Орлеанский, за что немало французских священников ждет теперь суда.

Всякий, кто возьмет второй том книги профессора Пертца «Жизнь Гнейзенау»[112], увидит, что рядом с титульным листом этого тома воспроизведена часть цитированного выше отрывка в виде факсимиле рукописи самого Гнейзенау. Тут же воспроизведена пометка на полях, сделанная рукой короля Фридриха-Вильгельма:

«Как только один из священников будет расстрелян, все это кончится».

Очевидно, король не особенно верил в героизм своего духовенства. Но это не помешало ему прямо санкционировать планы Гнейзенау; не помешало это также, спустя несколько лет, когда те самые люди, которые изгнали французов, стали подвергаться арестам и преследованиям как «демагоги»[113], одному из тогдашних просвещенных гонителей демагогов, в чьи руки попал оригинал этого документа, возбудить дело против неизвестного автора за попытку подстрекать народ к расстрелу духовенства!

Вплоть до 1813 г. Гнейзенау неутомимо подготовлял не только регулярную армию, но и народное восстание как средство для свержения французского ига. Когда, наконец, война началась, то ей сразу же стали сопутствовать восстания, сопротивление крестьян и выступления франтиреров. В апреле поднялось вооруженное восстание в местности, расположенной между Везером и Эльбой; немного позднее вспыхнуло народной восстание возле Магдебурга; сам Гнейзенау писал друзьям во Франконию — письмо опубликовано Пертцем, — призывая их поднять восстание там, где проходит коммуникационная линия неприятеля. Тогда, наконец, появилось и официальное признание этой народной войны — «Положение о ландштурме» от 21 апреля 1813 г. (опубликованное лишь в июле), которое призывает каждого физически здорового мужчину, не находящегося в рядах линейных войск или ландвера, вступить в батальон ландштурма, чтобы подготовиться к священной самообороне, в которой признаются законными все средства. Ландштурм должен тревожить неприятеля как во время его продвижения вперед, так и во время его отступления, заставлять его постоянно держаться настороже, нападать на его обозы с боевыми припасами и продовольствием, на его курьеров, рекрутов и госпитали, совершать внезапные ночные нападения на него, уничтожать отставших солдат и отдельные отряды, парализовывать неприятеля и лишать его уверенности во всех движениях; с другой стороны, ландштурм должен помогать прусской армии, конвоировать перевозки денег, продовольствия, боевых припасов, сопровождать пленных и т. д. Закон этот действительно может быть назван подлинным справочником франтирера, и так как он составлен недюжинным стратегом, то в настоящее время он применим во Франции так же, как в свое время в Германии.

К счастью для Наполеона I, этот закон проводился в жизнь крайне слабо. Король был напуган делом своих собственных рук. Позволить самому народу вести борьбу без повелений короля было совсем не в прусском духе. Поэтому формирование ландштурма было приостановлено впредь до момента, когда король потребует этого, чего он так и не сделал. Гнейзе-нау сердился, но в конце концов он сумел обойтись без ландштурма. Если бы он теперь был жив, то, имея за собой весь опыт Пруссии, вероятно, во французских франтирерах увидел бы если не полное, то приблизительное осуществление своего beau ideal [прекрасного идеала. Ред.] народного сопротивления. Ибо Гнейзенау был человеком, и притом гениальным человеком.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1817, 9 декабря 1870 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXI

В кампании на Луаре, по-видимому, наступило короткое затишье, что дает нам время сопоставить сообщения и даты и составить на основании этих весьма запутанных и противоречивых материалов настолько ясный обзор действительных событий, насколько это возможно при данных обстоятельствах.

Луарская армия начала свое существование в качестве отдельного формирования 15 ноября, когда д'Орель де Паладин, командовавший до этого 15-м и 16-м корпусами, был назначен командующим сформированного под этим названием нового войскового соединения. Какие еще войска входили в то время в его состав, мы сказать не можем; эта армия фактически непрерывно пополнялась, по крайней мере, вплоть до конца ноября, когда она номинально состояла из следующих корпусов: 15-го (Пальер), 16-го (Шанзи), 17-го (Сони), 18-го (Бурбаки), 19-го (Барраль, по прусским сведениям) и 20-го (Круза). Из них 19-й корпус никогда не упоминался ни во французских, ни в прусских сообщениях, и поэтому мы не можем предполагать, что он принимал участие в боях. Кроме этих корпусов, под Ле-Маном и в соседнем лагере Конли находились 21-й армейский корпус (Жорес) и армия Бретани, которая после отставки Кератри была передана под командование Жореса. Мы можем добавить, что на севере под командованием генерала Федерба находится 22-й корпус; его операционной базой является город Лилль. Мы не включили сюда кавалерийское соединение генерала Мишеля, приданное Луарской армии; хотя эти кавалерийские войска и считаются очень многочисленными, однако, ввиду того что сформированы они недавно и состав их не обучен, их нельзя рассматривать иначе как волонтерскую или любительскую конницу.

Эта армия состояла из самых разнородных элементов, — начиная от старых служак-кавалеристов, вновь призванных в ряды войск, до необученных рекрутов и добровольцев, питающих отвращение ко всякой дисциплине; от стойких батальонов, как, например, папские зуавы[114], до простых скопищ людей, которые были батальонами только по названию. Все же некоторая дисциплина была установлена, но армия в целом еще сохраняла отпечаток той большой спешки, с которой производилось ее формирование. «Если бы этой армии было дано еще четыре недели для подготовки, она была бы грозным противником», — говорили немецкие офицеры после знакомства с ней на поле боя. За вычетом всех совершенно необученных новобранцев, которые служили только помехой, мы можем считать, что все пять предназначенных для боевых действий корпусов д'Ореля (исключая 19-й) состояли приблизительно из 120000— 130000 человек, заслуживающих названия бойцов. Войска под Ле-Маном могли дать еще около 40000 человек.

Как мы видим, этим силам противостояла армия принца Фридриха-Карла, включавшая также и войска под командованием великого герцога Мекленбургского; от капитана Озье мы теперь знаем, что в общей сложности они составляли, пожалуй, менее 90000 человек. Но благодаря своему боевому опыту, организации и испытанному руководству командиров эти 90000 вполне могли вести боевые действия против вдвое большего количества таких войск, которые действовали против них. Таким образом, шансы были почти равными, и это делает исключительную честь французскому народу, который из ничего в течение трех месяцев создал новую армию.

Кампания началась со стороны французов наступлением на фон дер Танна под Кульмье и взятием обратно Орлеана 9 ноября. Затем последовали марш герцога Мекленбургского на помощь фон дер Танну и маневр д'Ореля в направлении на Дрё, что заставило герцога Мек-ленбургского стянуть сюда все свои войска и предпринять марш на Ле-Ман. Во время этого марша французские иррегулярные войска тревожили немцев так энергично, как никогда раньше в эту войну. Население оказывало самое решительное сопротивление, франтиреры непрерывно беспокоили фланги вторгшегося врага; но регулярные войска ограничивались демонстрациями и их нельзя было заставить принять бой. Письма немецких корреспондентов при армии герцога Мекленбургского, их ярость и негодование по поводу того, что эти безнравственные французы упорно применяют в войне способы, наиболее удобные для себя и наименее удобные для противника, являются лучшим доказательством того, что эта короткая кампания в окрестностях Ле-Мана была прекрасно проведена оборонявшимися. Французы вовлекли герцога Мекленбургского в совершенно бессмысленную погоню за невидимой армией до тех пор, пока он оказался на расстоянии приблизительно двадцати пяти миль от Ле-Мана. Зайдя так далеко, он не решился идти дальше и повернул на юг. Очевидно, первоначальный план состоял в том, чтобы нанести сокрушительный удар Ле-Манской армии, затем повернуть к югу на Блуа и обойти левый фланг Луарской армии, в то время как Фридрих-Карл, как раз тогда подходивший, атаковал бы ее с фронта и тыла. Но этот план, как впоследствии и многие другие, не удался. Предоставив герцога Мекленбургского самому себе, д'Орель двинулся против Фридриха-Карла и 24 ноября атаковал под Ладоном и Мезьером 10-й прусский корпус, а 28-го под Бон-ла-Роландом крупные силы пруссаков. Несомненно, что д'Орель плохо управлял здесь своими войсками. Несмотря на то, что это была его первая попытка прорваться сквозь прусскую армию и силой проложить себе путь на Париж, в готовности находилась только небольшая часть его войск. Единственное, что ему удалось сделать, — это внушить противнику уважение к своим войскам. Он отступил на укрепленные позиции перед Орлеаном, где и сосредоточил все свои силы. Он расположил их справа налево в следующем порядке: 18-й корпус на крайнем правом фланге, затем 20-й и 15-й, — все они находились к востоку от железной дороги Париж — Орлеан; к западу от нее — 16-й и на крайнем левом фланге — 17-й. Если бы эти войска были сосредоточены вовремя, вряд ли можно было бы сомневаться в том, что они сумели бы разбить армию Фридриха-Карла, которая тогда насчитывала менее 50000 человек. Но к тому времени, когда д'Орель прочно обосновался на своих укрепленных позициях, герцог Мекленбургский снова двинулся на юг и соединился с правым крылом армии своего кузена, под командование которого он теперь перешел. Таким образом, 40000 человек герцога Мекленбургского подошли, чтобы принять участие в совместном наступлении против д'Ореля, в то время как французская Ле-Манская армия, удовлетворенная славой в связи с тем, что она «отбила» противника, преспокойно оставалась на месте, в каких-нибудь 60 милях от пункта, где решались судьбы кампании.

После этого совершенно неожиданно пришло известие о вылазке Трошю 30 ноября. Надо было сделать новые усилия, чтобы поддержать его. 1 декабря д'Орель начал общее наступление на пруссаков, но было уже слишком поздно. В то время как немцы встретили его всеми своими силами, его 18-й корпус, на крайнем правом фланге, был, по-видимому, направлен по неправильному пути и совсем не принял участия в боевых действиях. Таким образом, д'Орель вел сражение только четырьмя корпусами, а это значит, что число его войск (фактических бойцов), вероятно, лишь не на много превышало число бойцов противника. Он был разбит и, кажется, счел себя побежденным еще раньше, чем это произошло в действительности. Этим и объясняется нерешительность, которую он проявил, когда, отдав вечером 3 декабря приказ об отступлении через Луару, на следующее утро отменил его и решил оборонять Орлеан. Результат был обычный: приказ, контрприказ, беспорядок. Так как прусское наступление было сосредоточено против его левого фланга и центра, то оба его правофланговые корпуса, очевидно вследствие полученных ими противоречивых приказов, позволили противнику отрезать им путь отступления на Орлеан и должны были переправиться через реку, 20-й корпус у Жаржо и 18-й корпус еще восточнее, у Сюлли. Небольшая часть последнего была, по-видимому, отброшена еще далее на восток, так как 7 декабря она была обнаружена под Невуа, вблизи Жьен, 3-м прусским корпусом, который отсюда преследовал ее в направлении на Бриар, все время по правому берегу реки. Орлеан перешел в руки немцев вечером 4 декабря, причем немедленно было организовано преследование французов. В то время, как 3-й корпус должен был следовать вверх по Луаре, вдоль ее правого берега, 10-й был послан на Вьерзон, а войска герцога Мекленбургского — по правому берегу на Блуа. Еще не достигнув этого пункта, последние были встречены под Божанси по крайней мере частью Ле-Манской армии, которая поступила теперь наконец под командование Шанзи и оказала упорное и частично успешное сопротивление. Но оно вскоре было сломлено, так как 9-й прусский корпус двигался по левому берегу реки на Блуа, где он отрезал бы путь отступления Шанзи на Тур. Это обходное движение достигло своей цели. Шанзи оставил опасную позицию, и Блуа попал в руки вторгшегося противника. Наступившая оттепель и сильные дожди, которые прошли незадолго до этого, испортили дороги, и это приостановило дальнейшее преследование.

Принц Фридрих-Карл телеграфировал в главную квартиру, что Луарская армия полностью рассеяна в разных направлениях, ее центр прорван и как армия она перестала существовать. Все это превосходно звучит, но далеко не соответствует действительности. Даже немецкие сообщения не оставляют никакого сомнения в том, что захваченные под Орлеаном 77 орудий почти все были оставленными в укреплениях морскими орудиями. Возможно, что 10000, а включая раненых и 14000 человек, было взято в плен, причем большинство из них было в значительной степени деморализовано; но состояние баварцев, которые 5 декабря в полном беспорядке, без оружия и ранцев, толпами брели по дороге от Артене на Шартр, было немногим лучше. Во время преследования, 5-го и позднее, не было захвачено никаких трофеев; а если армия разбита, то активная и многочисленная кавалерия, которая, как известно, имеется у пруссаков, непременно взяла бы в плен большое количество солдат этой армии. Здесь, мягко выражаясь, налицо какая-то крупная неточность. Оттепель — не оправдание: она наступила около 9-го, и, таким образом, для активного преследования оставалось четыре — пять дней, когда замерзшие дороги и поля были хорошо проходимы. Наступление пруссаков остановлено не столько оттепелью, сколько сознанием того, что силы этих 90000 человек, число которых сократилось вследствие потерь и оставленных в тылу гарнизонов примерно до 60000, почти совсем истощены. Они почти дошли до того предельного рубежа, когда неблагоразумно преследовать даже разбитого противника. Рейды крупного масштаба в южном направлении возможны, но вряд ли будут оккупированы новые территории. Луарская армия, разделенная теперь на две армии, — одна под командованием Бурбаки. а другая под командованием Шанзи, — будет иметь достаточно времени и пространства для того, чтобы провести реорганизацию и подтянуть вновь сформированные батальоны. Из-за своего разделения она перестала существовать как армия; но Луарская армия — первая в данной войне армия, которая при этом не была покрыта позором. О двух армиях, пришедших ей на смену, мы, вероятно, еще услышим.

А между тем Пруссия обнаруживает признаки истощения. В ландвер призывают лиц до 40 лет и старше, хотя по закону эти люди после 32 лет освобождены от военной службы. Обученные резервы страны исчерпаны. В январе во Францию будут? посланы новобранцы — из Северной Германии приблизительно 90000 человек. В общей сложности это, возможно, и составит те 150000 человек, о которых мы так много слышим, но пока их еще там нет; а когда они прибудут, то существенным образом изменят характер армии. Истощение сил, вызванное этой войной, огромное и оно возрастает с каждым днем. Об этом говорит как меланхолический тон писем из армии, так и списки потерь. Главное место в этих списках теперь уже занимают потери не в крупных сражениях, а в мелких стычках, в которых погибает один, два, пять человек. Постоянно подтачивая силы врага, волны народной войны с течением времени перемалывают и разрушают по частям самую крупную армию и, что самое главное, не видно, чтобы это уравновешивалось соответствующей убылью у другой стороны. До тех пор, пока Париж держится, положение французов улучшается с каждым днем, и нетерпение, с которым в Версале ждут сдачи Парижа, является лучшим доказательством того, что этот город может еще оказаться опасным для осаждающих.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1824, 17 декабря 1870 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXII

Боевые действия на прошлой неделе доказали, насколько правильно мы оценили положение каждой из воюющих сторон, когда утверждали, что армии, прибывшие из Меца на Луару и в Нормандию, уже в значительной мере утратили способность захватывать новые, территории [См. настоящий том, стр. 203—204. Ред.]. Размеры территории, оккупированной немецкими войсками, с тех пор почти совсем не увеличились. Великий герцог Мекленбургский с баварцами фон дер Танна (без которых, несмотря на их дезорганизованное состояние и недостаток обуви, нельзя обойтись на фронте), с 10-м корпусом и 17-й и 22-й дивизиями упорно преследовал войска Шанзи, отступавшие медленно и все время с боями от Божанси на Блуа, от Блуа на Вандом, Эпюизе и далее. Шанзи оборонял все позиции, которые были образованы небольшими реками, впадающими в Луару с севера, а когда 9-й корпус (или, по крайней мере, его гессенская дивизия), подойдя с левого берега реки, обошел его правый фланг под Блуа, он отступил к Вандому и занял позицию на линии Луара. Он удерживал эту позицию в течение 14 и 15 декабря, несмотря на атаки противника, но вечером 15-го оставил ее и медленно отступил к Ле-Ману, не проявляя никакой растерянности. 17-го под Эпюизе, у стыка дорог, идущих из Вандома и Море на Сен-Кале, он имел еще один арьергардный бой с войсками фон дер Танна, а затем отступил, причем немцы, по-видимому, не преследовали его на большое расстояние.

Все это отступление проводилось, как видно, с большой осмотрительностью. После того, как было решено разделить прежнюю Луарскую армию на две части — одна из них, под командованием Бурбаки, должна была действовать к югу от Орлеана, а другая, под командованием Шанзи, которому были переданы также и войска в окрестностях Ле-Мана, должна была оборонять Западную Францию к северу от Луары, — после того, как это было сделано, Шанзи не мог ставить себе целью вызывать решительные боевые действия. Его план, напротив, по необходимости состоял в том, чтобы отстаивать каждую пядь земли, поскольку это было возможно, не подвергаясь опасности быть втянутым в решительный бой, наносить противнику таким путем возможно более тяжелые потери и приучить свои собственные молодые войска к порядку и стойкости под огнем. При этом отступлении он, конечно, потерял бы больше людей, чем противник, особенно много отставшими, но это были бы худшие солдаты его батальонов, без которых он вполне мог обойтись. Он поддержал бы моральный дух своих войск, продолжая в то же время внушать противнику то чувство уважения к республиканским войскам, которое уже завоевала Луарская армия. И он вскоре достиг бы того предельного рубежа, когда преследующие его войска, ослабленные потерями в боях, болезнями, а также тем, что в тылу на путях подвоза приходилось оставлять отряды, должны были бы отказаться от преследования или, в свою очередь, идти на риск поражения. Этим предельным пунктом, по всей вероятности, мог бы быть Ле-Ман; там в Ивре-Л'Эвек и в Конли имелось два учебных лагеря с неопределенным количеством войск, находящихся на различном уровне организованности и в разной мере обеспеченных вооружением. Но организованных батальонов там безусловно должно было быть больше, чем потребовалось бы Шанзи, чтобы отразить любое наступление, которое мог бы предпринять против него герцог Мекленбургский. Это, по-видимому, почувствовал прусский командующий или, скорее, его начальник штаба, генерал Штош, который фактически руководит передвижениями армии герцога Мекленбургского. И действительно, после того как мы узнали, что 18-го 10-й северогерманский корпус преследовал Шанзи за Эпюизе, нам теперь стало известно, что 21-го генерал Фойгтс-Рец (командующий тем же 10-м корпусом) разбил отряд французов в окрестностях Монне и оттеснил их за Нотр-Дам-д'Оэ. Между тем Монне находится приблизительно в тридцати пяти милях к югу от Эпюизе, на дороге из Вандома в Тур, а Нотр-Дам-д'Оэ на несколько миль ближе к Туру, Таким образом, после преследования главных сил Шанзи вплоть до самого Ле-Мана войска герцога Мекленбургского, — по крайней мере, часть их, — теперь, по-видимому, двинуты по направлению к Туру, к которому в данный момент, вероятно, они уже подошли, но который вряд ли смогут занимать продолжительное время.

Прусские критики осуждали Луарскую армию за ее эксцентрическое отступление после боев у Орлеана и утверждали, что к этому ошибочному шагу французов вынудили только энергичные действия принца Фридриха-Карла, в результате которых он «прорвал их центр». Мы готовы согласиться с тем, что это эксцентрическое отступление и даже последовавшее за ним разделение армии на две отдельные группы войск были в значительной степени вызваны неправильными распоряжениями д'Ореля в тот момент, когда противник нанес ему удар. Но тут была и другая причина. Франции для организации войск прежде всего нужно время и пространство, то есть как можно больше территории, чтобы собрать на ней средства для этой организации — людей и материальную часть. Пока Франция не в состоянии еще стремиться к решающим сражениям, она должна пытаться спасти от вражеской оккупации возможно большую территорию. Поскольку же вторжение достигло теперь того предела, когда силы наступления и силы обороны почти уравновешены, нет надобности сосредоточивать войска обороняющихся таким образом, как это требуется для решительных действий. Их, напротив, можно без большого риска разделить на несколько крупных групп, чтобы они могли прикрывать возможно большую территорию и чтобы противопоставить врагу в любом направлении, где только он может предпринять наступление, достаточно крупные силы, способные помешать длительной оккупации. А так как вблизи Ле-Мана все еще находится примерно 60000, а может быть и 100000 человек (правда, их снаряжение, подготовка и дисциплина в весьма плохом состоянии, но оно улучшается с каждым днем) и так как средства для их снаряжения, вооружения и снабжения подготовлены и сосредоточиваются в Западной Франции, то было бы большой ошибкой отказаться от них только потому, что теоретически стратегия требует, чтобы, при обычных обстоятельствах, разбитая армия отступала как одно целое; в данном случае это могло бы быть достигнуто только движением на юг и отказом от защиты запада. Наоборот, в самих лагерях вблизи Ле-Мана имеется достаточно материала для того, чтобы с течением времени сделать новую Западную армию даже сильнее, чем прежняя Луарская армия, тогда как весь юг формирует подкрепления для войск Бурбаки. Таким образом, то, что на первый взгляд кажется ошибкой, в действительности было вполне правильной и необходимой мерой, которая нисколько не препятствует тому, чтобы несколько позже все французские войска были в состоянии принять участие в согласованных решительных действиях.

Значение Тура состоит в том, что он образует самый крайний на западе железнодорожный узел между северо-западом и югом Франции. Если Тур будет все время находиться в руках пруссаков, у Шанзи не будет железнодорожного сообщения ни с правительством в Бордо, ни с Бурбаки в Бурже. Но имеющимися в настоящее время силами пруссаки не имеют шансов удержать Тур. Их положение там будет менее прочно, чем положение фон дер Танна в Орлеане в начале ноября. И хотя временная потеря Тура представляет собой неблагоприятное обстоятельство, все же ее можно перенести.

О других немецких войсках у нас мало сведений. Принц Фридрих-Карл с 3-м корпусом и, может быть, с половиной 9-го корпуса совершенно исчез из виду, а это отнюдь не свидетельствует о том, что он имеет силы для наступления. Войска Мантёйфеля вынуждены ограничиться ролью огромного летучего отряда для производства реквизиций; по-видимому, он не в состоянии длительно оккупировать местности, лежащие дальше Руана. Вокруг Вердера со всех сторон действуют партизанские отряды, он может удержаться в Дижоне исключительно благодаря своей активности, и в то же время он вдруг обнаруживает, что, если он хочет обеспечить свой тыл, ему необходимо блокировать также и Лангр. Нам неизвестно, где он возьмет войска для этой цели; сам он не может выделить никаких войск, а у частей ландвера в окрестностях Бельфора и в Эльзасе достаточно своих дел. Таким образом, везде силы, по-видимому, почти уравновешены. Теперь идет состязание в том, кто получит больше подкреплений, но в этом состязании Франция имеет гораздо больше шансов, чем три месяца тому назад. Если бы можно было с уверенностью сказать, что Париж продержится до конца февраля, мы могли бы, пожалуй, допустить, что Франция победит в этом состязании.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1829, 23 декабря 1870 г.

ПОЛОЖЕНИЕ НЕМЦЕВ ВО ФРАНЦИИ

В Германии начинает сказываться истощение сил в ходе этой войны. Численность первоначальной армии вторжения, включая все линейные войска Севера и Юга, достигала приблизительно 640000 человек. За два месяца войны эта армия настолько уменьшилась, что пришлось отправить на фронт первую партию солдат из учебно-запасных батальонов и эскадронов, составлявшую около одной трети первоначального количества. Они прибыли в конце сентября и начале октября, и хотя их численность доходила, вероятно, до 200000 человек, однако. полевые батальоны далеко не были укомплектованы до их первоначального состава в 1000 человек каждый. Батальоны под Парижем насчитывали от 700 до 800 человек, а батальоны под Мецем были еще малочисленное. Вскоре болезни и бои произвели дальнейшее опустошение, и, когда принц Фридрих-Карл дошел до Луары, его три корпуса насчитывали меньше половины своего нормального состава, то есть в среднем по 450 человек на батальон. Бои, происходившие в этом месяце, а также суровая и изменчивая погода должны были тяжело отразиться как на войсках под Парижем, так и на армиях, прикрывающих обложение; поэтому теперь батальоны несомненно насчитывают в среднем меньше чем по 400 человек. В начале января, после трех месяцев обучения, будут готовы к отправке на фронт новобранцы призыва 1870 года. Их численность составит приблизительно 110000 человек и на батальон придется несколько меньше 300 человек. Мы теперь узнаем, что часть их уже прошла Нанси и что новые пополнения прибывают ежедневно; таким образом, вскоре батальоны могут снова быть доведены приблизительно до 650 человек. Если, как это представляется вероятным по многим признакам, остаток не прошедших ранее обучения более молодых возрастов (эрзац-резерва), которых можно использовать, действительно обучался вместе с новобранцами очередного призыва, то пополнение увеличилось бы еще на 100 человек на батальон, что дало бы в целом 750 человек на батальон. Это равнялось бы приблизительно трем четвертям первоначальной численности и составило бы армию в 480000 бойцов из миллиона людей, которые были отправлены из Германии на фронт. Таким образом, больше половины людей, покинувших Германию в составе линейных полков или вступивших в них впоследствии, было убито или превращено в инвалидов меньше чем за четыре месяца. Если это кому-нибудь покажется невероятным, пусть он сравнит потери в прежних кампаниях, например 1813 и 1814 гг., и пусть он примет во внимание, что непрерывные продолжительные и быстрые марши пруссаков во время этой войны должны были крайне тяжело отразиться на их войсках.

До сих пор мы касались только линейных войск. Кроме них, во Францию был отправлен почти весь ландвер. Вначале в гвардейских батальонах ландвера было по 800 человек, а в других — по 500; но численность всех их была постепенно доведена до 1000 человек. Включая кавалерию и артиллерию, это в сумме составит 240000 человек. Значительно большая часть их уже некоторое время находится во Франции, обеспечивая коммуникации, блокируй крепости и т. п. И даже для этой цели их численность оказалась недостаточной, так как в данный момент формируются еще четыре дивизии ландвера (вероятно, путем образования третьего батальона для каждого полка ландвера), которые насчитывают, по крайней мере, пятьдесят батальонов, или еще 50000 человек, Все они должны быть отправлены теперь во Францию; те, которые все еще оставались в Германии для охраны французских пленных, должны быть заменены на этой службе вновь сформированными «гарнизонными батальонами». Мы не можем сказать определенно, каков будет состав последних, до получения полного текста приказа об их формировании, а пока его содержание известно только по краткому телеграфному сообщению. Но если, как мы знаем, указанные четыре новые дивизии ландвера не могут быть созданы без призыва людей сорока лет и даже старше, то какие же обученные солдаты останутся для гарнизонных батальонов, кроме людей и возрасте от сорока до пятидесяти лет? Нет никакого сомнения, что эта мера полностью исчерпывает в Германии резервы обученных людей и, кроме того, призыв новобранцев за целый год.

На долю ландвера во Франции пришлось гораздо меньше маршей, стоянок бивуаком и боевых действий, чем на долю линейных войск. У него большей частью были приличные квартиры, достаточное питание и не очень тяжелая служба; поэтому можно считать, что общее число его потерь умершими и выбывшими из строя по инвалидности составляет приблизительно 40000 человек. Включая новые, формирующиеся в настоящее время батальоны, остается 250000 человек; но совершенно неизвестно, как скоро всех их можно будет — да и можно ли будет когда-либо — высвободить для несения службы за границей. Можно сказать, что в ближайшие два месяца численность боевого состава войск ландвера во Франции составит самое большее 200000 человек.

Таким образом, в линейных войсках и в ландвере, вместе взятых, во второй половине января во Франции будет под ружьем приблизительно от 650000 до 680000 немцев, из которых от 150000 до 200000 находятся сейчас в пути или готовятся к отправке. Но эти войска будут намного отличаться от тех, которые до сих пор там используются. Добрая половина линейных батальонов будет состоять из неопытных молодых солдат двадцати или двадцати одного года — такого возраста, в котором трудности зимней кампании особенно тяжело отражаются на состоянии здоровья. Эти люди скоро переполнят госпитали, а батальоны снова начнут таять. Вместе с тем, ландвер будет все более состоять из людей старше 32 лет, почти без исключения женатых и отцов семейств, то есть из людей в таком возрасте, когда жизнь в лагерях на открытом воздухе в холодную или сырую погоду почти наверняка вызовет вскоре повальный ревматизм. И не может быть никакого сомнения в том, что большей части ландвера придется теперь гораздо чаще совершать походы и вести бои, чем до сих пор, вследствие увеличения территории, которую он должен держать под своим надзором. Состав линейных войск становится значительно моложе, состав ландвера значительно старше, чем прежде; у отправляемых в линейные войска новобранцев едва хватило времени, чтобы пройти военное обучение и усвоить правила дисциплины; у новых же пополнений ландвера было вполне достаточно времени, чтобы забыть и то и другое. Таким образом, в германскую армию включаются такие элементы, которые в гораздо большей степени, чем это было раньше, приближают ее по характеру к действующим против нее французским новобранцам; однако немцы имеют то преимущество, что эти элементы вливаются в сильные и стойкие кадры старой армии.

Какие же людские резервы, кроме этих, остаются у Пруссии? Новобранцы, которым в 1871 г. исполняется двадцать лет, и эрзац-резерв старшего возраста, причем в последнем все необучены, почти все женаты и находятся в таком возрасте, когда у людей мало склонности или способностей начинать солдатскую службу. Призыв в армию этих людей, которые на основании многолетнего опыта привыкли считать, что их отношение к армии является чисто номинальным, был бы чрезвычайно непопулярен. Еще менее популярной мерой был бы призыв тех физически годных мужчин, которым удалось по тем или иным причинам совершенно освободиться от воинской повинности. В чисто оборонительной войне все они выступили бы без малейших колебаний; но в завоевательной войне и в тот момент, когда успех этой завоевательной политики становится сомнительным, этого нельзя от них ожидать. Вести завоевательную войну с переменным успехом армией, которая состоит главным образом из женатых людей, в конечном счете невозможно; в такой войне одно или два больших поражения должны деморализовать эти войска. Чем больше, — в силу того, что война затягивается, — прусская армия становится действительно «вооруженным народом», тем меньше она становится способной на завоевания. Пусть немецкие филистеры неистово кричат об Эльзасе и Лотарингии, тем не менее несомненно, что Германия не может ради завоевания этих областей пойти на такие же лишения, такое же расстройство общественной жизни и такое же свертывание национального производства страны, какие Франция готова перенести ради собственной обороны. Тот же самый немецкий филистер, как только он наденет мундир и будет отправлен на фронт, вероятно, скоро вновь утратит весь свой пыл где-либо на поле боя во Франции или в сильный мороз на бивуаке. И, таким образом, может быть, для обеих наций будет, в конце концов, к лучшему, если они на самом деле встретятся лицом к лицу с оружием в руках.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1830, 24 декабря 1870 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXIII

С рождества началась действительная осада Парижа. До этого времени производилось лишь обложение этой гигантской крепости. Правда, были построены батареи для тяжелых осадных орудий и собран осадный парк, но на позицию не было поставлено ни одного орудия, не было проделано ни одной амбразуры, не было произведено ни одного выстрела. Все эти приготовления делались с южной и юго-западной стороны. С других сторон были также сооружены брустверы, но они, очевидно, предназначались лишь для оборонительных целей, для отражения вылазок и прикрытия пехоты и полевой артиллерии осаждающих, Эти укрепления были расположены, разумеется, на большем расстоянии от парижских фортов, чем то, на котором должны были бы находиться батареи при правильной осаде; между ними и фортами проходила широкая полоса никем не занятого пространства, которым можно было пользоваться для вылазок. Когда большая вылазка Трошю 30 ноября была отбита, в его руках все еще оставалась некоторая часть этого пространства с восточной стороны Парижа, в частности отдельное плато Аврон, перед фортом Рони. Трошю начал укреплять это плато; с какого числа — мы точно не знаем, но 17 декабря мы встречаем упоминание о том, что как Монт-Аврон, так и высоты Варенн (в излучине Марны) были уже укреплены и на них были установлены тяжелые орудия.

Не считая нескольких передовых редутов с южной стороны близ Витри и Вильжюифа, которые, по-видимому, не имеют большого значения, мы имеем здесь первую предпринятую в крупном масштабе попытку обороняющихся расширить свои позиции с помощью контрапрошей. Здесь мы должны, естественно, прибегнуть к сравнению с Севастополем. Спустя более четырех месяцев после начала союзниками осадных работ, к концу февраля 1855 г., когда осаждающие ужасно страдали от зимней стужи, Тотлебен начал сооружение передовых укреплений на значительном при тех условиях расстоянии впереди своих линий. 23 февраля он построил Селенгинский редут в 1100 ярдах от главного крепостного вала, и в тот же самый день штурм нового укрепления союзниками потерпел неудачу; 1 марта был закончен другой редут (Волынский), еще более выдвинутый вперед, в 1450 ярдах от крепостного вала. Эти два укрепления были названы союзниками «ouvrages blancs» [«белые редуты». Ред.]. 12 марта в 800 ярдах от вала был закончен Камчатский люнет, названный союзниками «Mamelon vert» [«Зеленый холм», Мамелон. Ред.], а перед всеми этими укреплениями были вырыты окопы для стрелков. Штурм 22 марта был отбит, и сооружение всех этих укреплений, а вместе с ними и укрепления правее Мамелона, а именно «Каменоломни», было закончено; все эти редуты были соединены прикрытыми путями. В течение всего апреля и мая союзники делали тщетные попытки вновь овладеть местностью, на которой были расположены эти укрепления. Они должны были продвигаться к ним лишь с помощью апрошей, применяемых при правильной осаде, и только 7 июня, когда прибыли значительные подкрепления, смогли взять эти укрепления штурмом. Таким образом, эти выдвинутые вперед полевые укрепления на целых три месяца задержали падение Севастополя, хотя они и подвергались обстрелу из самых мощных морских орудий того времени.

Если сопоставить все, что сказано выше, с обороной Монт-Аврона, то она выглядит весьма убого. 17 декабря, после более чем двух недель, которые французы имели для постройки своих укреплений, сооружение батарей было закончено. Тем временем осаждающие послали за осадной артиллерией, состоявшей, главным образом, из старых орудий, уже использовавшихся в предыдущих осадах. 22-го было завершено сооружение батарей против Монт-Аврона, но никаких действий не предпринималось до тех пор, пока не миновала всякая опасность вылазки en masse [массовой, общей. Ред.] со стороны французов и пока 26 декабря не было прекращено устройство укрепленных позиций Парижской армии вокруг Дранси. 27 декабря немецкие батареи начали обстрел, продолжавшийся 28-го и 29-го. Огонь французских укреплений скоро утих, а 29-го укрепления были покинуты, так как, по официальным французским сообщениям, в них не было казематов для укрытия гарнизона.

Это, несомненно, жалкая оборона, и еще более жалким является ее оправдание. Главный недостаток кроется, очевидно, в конструкции укреплений. Все описания приводят нас к заключению, что на Монт-Авроне не было ни одного сомкнутого редута, а были только батареи, открытые с тыла и даже не имевшие надежного прикрытия с флангов. Кроме того, эти батареи были, очевидно, обращены только в одну сторону, к югу или к юго-востоку, тогда как поблизости, к северо-востоку, расположены высоты Ренси и Монфермей — наиболее удобные пункты для батарей, действующих против Аврона. Осаждающие воспользовались этим, для того чтобы окружить Аврон полукольцом батарей, которые скоро заставили смолкнуть его орудия и вытеснили его гарнизон. Но почему же отсутствовали укрытия для гарнизона? Мороз только наполовину оправдывает это, ибо французы имели достаточно времени, и то, что русские смогли сделать зимой в Крыму на скалистом грунте, должно было также быть возможным и в декабре этого года под Парижем. Артиллерия, применявшаяся против Аврона, была, конечно, значительно более эффективной, чем артиллерия союзников под Севастополем; но это была та же артиллерия, которая применялась против редутов Дюппеля[115], тоже полевых укреплений, а они продержались три недели. Существует предположение, что пехота гарнизона бежала, оставив артиллерию без защиты. Это могло случиться, но это не оправдывает инженеров, строивших укрепления. Инженерный штаб в Париже должно быть очень скверно организован, если судить по этому образцу его работы.

Быстрое разрушение Монт-Аврона возбудило аппетит осаждающих к дальнейшим успехам подобного рода. Они открыли огонь по восточным фортам, в особенности по Нуази, Рони и Ножану. После двухдневной бомбардировки все эти форты почти умолкли. Мы ничего не слышали о том, что еще предпринимается против них. Ничего не говорится также об огне из укреплений, построенных в промежутках между этими фортами. Но мы можем быть уверены, что осаждающие прилагают все усилия, чтобы продвинуть вперед против этих фортов свои апроши, хотя бы и примитивного типа, и тем самым обеспечить прочное удержание позиций на Монт-Авроне. Нас не удивило бы, если бы они, несмотря на погоду, достигли в этом отношении большего, чем французы.

Но какое же влияние оказывают все эти события на ход осады? Несомненно, что, если три указанных форта попадут в руки пруссаков, это будет значительным успехом и позволит им придвинуть свои батареи на расстояние 3000—4000 ярдов от крепостной ограды. Впрочем, вовсе не является неизбежным, что они сдадутся так быстро. Все эти форты имеют укрытые от бомб казематы для своих гарнизонов; а осаждающие до сих пор еще не получили нарезных мортир, которых у них вообще мало. Эти мортиры представляют собой единственный вид артиллерии, который в очень короткий срок может разрушить укрытия от бомб; огонь старых мортир слишком неточен, чтобы дать быстрый результат, а 24-фунтовым орудиям (со снарядом весом в 64 фунта) не может быть придан достаточно большой угол возвышения, чтобы обеспечить эффективный навесный огонь. Если огонь этих фортов, по-видимому, и стих, то это свидетельствует лишь о том, что орудия были поставлены в укрытия, чтобы держать их наготове на случай штурма. Прусские батареи могут разрушить брустверы валов, но брешь тем самым не будет еще образована. Для того чтобы пробить хорошо прикрытую каменную кладку эскарпов, даже при стрельбе перекидным огнем им придется расположить батареи не дальше 1000 ярдов от фортов, а это может быть сделано только с помощью параллелей и апрошей, закладываемых при правильной осаде. «Ускоренный» процесс осады, о котором так много говорят пруссаки, заключается лишь в том, чтобы стрельбой с большого расстояния заставить неприятеля прекратить огонь и тем самым создать возможность для сооружения апрошей с меньшим риском и меньшей потерей времени; за этим следует мощная бомбардировка и пробивание брешей в валу перекидным огнем. Если все эти меры не принудят французов к сдаче, — а когда речь идет о парижских фортах, то трудно себе представить, как это могло бы принудить их сдаться, — остается только проложить обычным путем апроши до гласиса, а затем решиться на штурм. Штурм Дюппеля предприняли после того, как апроши были продвинуты на расстояние около 250 ярдов от разрушенных укреплений, а у Страсбурга сапы пришлось вести по старинке до самого гребня гласиса и дальше.

Учитывая все это, мы должны еще и еще раз возвратиться к точке зрения, которую так часто отстаивали на этих страницах, что оборону Парижа следует вести активно, а не только пассивно. Теперь, как никогда раньше, наступило время для вылазок. В данный момент не стоит вопрос о прорыве неприятельских линий, речь идет лишь о том, чтобы принимать бои местного значения, которые осаждающие навязывают осажденным. Осаждающие почти при всех обстоятельствах могут добиться того, чтобы их огонь превосходил в любом избранном пункте огонь осажденных; это старая и неоспоримая истина; и если осажденные не возмещают этого неизбежно присущего им недостатка своей активностью, смелостью и энергией в вылазках, они теряют лучшие свои шансы. Говорят, что войска, находящиеся в Париже, пали духом; однако для этого нет никаких причин. Войска могли потерять доверие к своему начальнику, но это совсем другое дело; если Трошю продолжает бездействовать, то они имеют для этого полное основание.

Мы хотим в нескольких словах коснуться хитроумного предположения некоторых лиц, будто Трошю после падения Парижа намерен отойти со своими войсками на укрепленный полуостров Мон-Валерьен, как в цитадель. Эта глубокомысленная догадка принадлежит каким-то премудрым прихлебателям в прусском штабе в Версале и основана, главным образом, на том факте, что между Парижем и указанным полуостровом происходит оживленное движение повозок в ту и другую сторону. Надо быть действительно необыкновенно умным генералом, чтобы избрать для постройки своей цитадели низкий наносный полуостров, окруженный со всех сторон господствующими над ним высотами, с которых можно видеть расположенные на полуострове войска, как на ладони, и, следовательно, обстреливать их с близкого расстояния. Но с тех пор как существует прусский штаб, ему всегда причиняло большие хлопоты присутствие в нем людей со сверхчеловеческой прозорливостью. Они всегда считают наиболее вероятным, что противник станет проделывать самые невероятные вещи. Согласно немецкой поговорке, «они слышат, как трава растет». Всякий, кто знакомился с прусской военной литературой, неизбежно сталкивался с такого сорта личностями, и удивительно лишь то, что находятся еще люди, которые им верят.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1841, 6января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXIV

Хотя с тех пор, как мы в последний раз рассматривали положение каждой из воюющих сторон в провинциях [См. настоящий том, стр. 217—220. Ред.], и произошло довольно много боев, но очень мало что изменилось. Это подтверждает правильность нашего взгляда, что в данный момент силы обеих сторон почти уравновешены.

Западная армия Шанзи удерживает позиции перед Ле-Маном: армия герцога Мекленбургского противостоит ей на линии, которая проходит от Блуа через Вандом на Вернёй. В окрестностях Вандома имело место много отдельных боев, но во взаимном положении воюющих армий не произошло никаких перемен. Тем временем Шанзи подтянул всех обученных и вооруженных людей из лагеря Конли, который был расформирован; сообщают, что он укрепил сильную позицию вокруг Ле-Мана в качестве опорного пункта на случай отхода и, как предполагают, теперь снова предпримет наступление. Так как г-н Гамбетта 5-го выехал из Бордо в Ле-Ман, то это вполне может соответствовать действительности. Относительно фактической численности и организации войск Шанзи мы знаем только то, что до своего отступления к Ле-Ману он имел три армейских корпуса. Немногим лучше мы осведомлены и относительно войск, действующих непосредственно против него; войска герцога Мекленбургского и войска, первоначально составлявшие армию принца Фридриха-Карла, настолько перемешались, что первоначальное ordre de bataille [боевое расписание. Ред.] потеряло свою силу. Мы будем рассматривать их как одну армию, которую они в действительности и составляют с тех пор, как Фридрих-Карл осуществляет общее командование; разница только в том, что герцог Мек-ленбургский командует теми войсками, которые, расположившись на Луаре a cheval [по обоим берегам. Ред.], обращены фронтом на запад, в то время как под непосредственным командованием принца находятся те войска, которые расположены вдоль Луары от Блуа до Жьен фронтом на юг и ведут наблюдение за Бурбаки. Обе эти группы войск насчитывают десять пехотных и три кавалерийских дивизии, причем значительные отряды были оставлены по пути движения от Коммерси через Труа до Луары; отряды эти еще только постепенно подходят, по мере того как их сменяют вновь прибывающие войска ландвера.

11 декабря принц Фридрих-Карл прибыл в Бриар, намереваясь наступать на Невер, с тем чтобы обойти правый фланг Бурбаки и отрезать ему прямые коммуникации с войсками, действующими против Вердера. Но мы только недавно узнали, что, получив сообщение о решительном сопротивлении, которое герцог Мекленбургский неожиданно встретил со стороны Шанзи, он тотчас же отказался от этого плана и повернул с большей частью своих войск обратно, в направлении на Тур, к которому, как мы знаем, его войска подошли, так и не вступив, однако, в город. Таким образом, мы теперь узнаем, что искусное и мужественное отступление Шанзи обеспечило безопасность не только ему, но и Бурбаки. Этот генерал все еще, по-видимому, находится в окрестностях Буржа и Невера. Если бы, как предполагалось, он выступил на восток против Вердера или же с целью перерезать прусскую коммуникационную линию, то мы теперь уже имели бы о нем известия. Он, по всей вероятности, реорганизует и пополняет свою армию, и если Шанзи перейдет в наступление, то мы безусловно услышим также и о нем.

К северу от Сены Мантёйфель силами 1-го корпуса удерживает Руан и его окрестности, тогда как 8-й корпус он отправил в Пикардию. Этот корпус оказался там в тяжелом положении. Генерал Федерб не дает своей Северной армии долго оставаться в бездействии. В трех самых северных департаментах Франции, от Соммы до бельгийской границы, находятся около двадцати крепостей различных размеров; и хотя эти крепости в наше время совершенно бесполезны в случае вторжения крупных сил со стороны Бельгии, однако в данном случае они создают наиболее удобную и почти неприступную операционную базу. Когда Вобан, почти двести лет тому назад, составлял план этого тройного пояса крепостей, у него, конечно, не возникало и мысли о том, что они будут служить для французской армии огромным укрепленным лагерем — своего рода увеличенным четырехугольником крепостей — против неприятеля, наступающего из центра Франции. Но это стало фактом, и как бы ни была мала эта территория, в данном случае она является неприступной; к тому же этот район очень важен с точки зрения его промышленных ресурсов и большой плотности населения. Отброшенный назад в это надежное убежище в результате боя под Виллер-Бретоннё (27 ноября)[116], Федерб реорганизовал и пополнил свою армию; к концу декабря он снова выступил на Амьен и 23-го дал Мантёйфелю сражение у реки Аллю, которое не принесло победы ни одной из сторон. У него в этом сражении участвовало четыре дивизии (по его данным, 35000 человек) против двух дивизий 8-го прусского корпуса (согласно прусским данным, 24000 человек). При таком соотношении силон сумел устоять против столь прославленного генерала, как фон Гёбен, — этот факт показывает, что его мобили и новобранцы делают успехи. Как он сам заявляет, вследствие морозов и из-за недостатков, имевшихся в его интендантстве и в обозах, а, вероятно, также и потому, что он не был уверен, выдержат ли его войска второй день тяжелых боев, он отступил почти беспрепятственно за реку Скарп. Фон Гёбен преследовал его, оставив большую часть 16-й дивизии для охраны коммуникаций и для обложения Перонн, и продвигаясь на Бапом и дальше только силами 15-й дивизии и летучего отряда принца Альбрехта младшего (численность которого в лучшем случае равна бригаде). Таким образом, тут шансы были на стороне четырех дивизий Федерба. Не колеблясь ни минуты, он выступил со своих укрытых позиций и атаковал пруссаков. После стычек 2 января, служивших завязкой боя, на следующий день главные силы обеих сторон вели сражение перед Бапомом. Ясные донесения Федерба, большое численное превосходство французов (восемь бригад, или, по крайней мере, 33000 человек, против трех прусских бригад, составляющих от 16000 до 18000 человек, если при установлении численности исходить из вышеприведенных данных об обеих армиях), уклончивый язык Мантёйфеля не оставляют сомнения в том, что в этом сражении французы одержали верх. Кроме того, хвастливость Мантёйфеля хорошо известна в Германии; все помнят, как он, будучи губернатором Шлезвига и отличаясь довольно высоким ростом, выражал готовность «прикрыть своим телом каждые семь футов территории страны». Из всех прусских сообщений его сообщения, даже после цензуры Версаля, несомненно заслуживают наименьшего доверия. Вместе с тем, Федерб не развил своего успеха, а отступил после сражения к деревне, расположенной в нескольких милях позади поля боя, поэтому Перонн не был освобожден, и, как уже указывалось на страницах этой газеты, пруссаки пожали все плоды этого боя. Нельзя принять всерьез приводимые Федербом оправдания своего отступления. Но, каковы бы ни были его мотивы, если он со своими войсками может лишь нанести поражение трем прусским бригадам, а затем отступить, то ему не освободить Парижа.

Между тем Мантёйфель вскоре получит значительные подкрепления. 14-я дивизия (Каме-ке) 7-го корпуса после занятия Монмеди и Мезьера подходит к району его боевых действий в сопровождении осадного парка. Бой вблизи Гюиза, по-видимому, представляет собой один из этапов этого продвижения; Гюиз находится на прямом пути между Мезьером и Перонном, который, естественно, является следующей крепостью, намеченной для бомбардировки. За Перонном, вероятно, последует Камбре, если пруссакам во всем будет сопутствовать удача.

На юго-востоке Вердер непрерывно отступал, начиная с 27 декабря, когда он оставил Ди-жон. Прошло некоторое время, прежде чем немцы упомянули об этом, а пруссаки и тогда продолжали хранить полное молчание; это сообщение проскользнуло в незаметном уголке «Karlsruher Zeitung»[117]. 31-го, после боя, он оставил также и Гре, а теперь, находясь в Везуле, прикрывает осаду Бельфора. Лионская армия под командованием Креме (который, по слухам, является эмигрировавшим ганноверским офицером) преследует его, а Гарибальди, по-видимому, действует западнее против главной прусской линии коммуникаций. Вердер, который, как сообщают, ожидает подкреплений в 36000 человек, будет находиться в Везуле в довольно безопасном положении, но коммуникационная линия, по-видимому, далеко не является обеспеченной. Теперь мы узнаем, что туда направлен командир 7-го корпуса генерал Цастров и что он установил связь с Вердером. Если он не получит совсем другого назначения, то под его командованием будет 13-я дивизия, замененная в Меце частями ландвера; кроме того, для активных боевых действий в его распоряжении будут и другие силы. Один из его батальонов был, по-видимому, атакован и, как говорят, разгромлен вблизи Сольё, на пути из Осера на Шалон на Соне. Каково состояние коммуникаций по второстепенным железнодорожным линиям (не считая главной линии между Нанси и Парижем, которая хорошо охраняется и пока находится в безопасности), видно из письма, посланного из Шомона (Верхняя Марна) в «Кёльнскую газету»[118]; автор письма жалуется, что франтиреры в настоящее время в третий раз разрушили железную дорогу между Шомоном и Труа; в последний раз, 24 декабря, они сняли рельсовые скрепления, так что поезд, в котором находилось пятьсот солдат ландвера, сошел с рельсов и был остановлен, после чего франтиреры открыли огонь из лесу, по были отбиты. Корреспондент считает эти действия не только нечестными, но и «подлыми». Совсем как австрийский кирасир в Венгрии в 1849 г., заявивший: «Ну разве эти гусары не подлые негодяи? Они же видят, что на мне кираса, и все-таки рубят меня по лицу».

Для армии, осаждающей Париж, состояние этих коммуникационных линий — вопрос жизни и смерти. Прекращение движения на несколько дней будет сказываться на этой армии в течение недель. Пруссаки знают это и сосредоточивают теперь весь свой ландвер в северозападной части Франции, чтобы держать в подчинении достаточно широкую полосу территории, обеспечив тем самым безопасность своих железных дорог. Падение Мезьера откроет им вторую железнодорожную линию от границы через Тионвиль, Мезьер и Реймс; но фланг этой линии со стороны Северной армии открыт и, таким образом, находится в опасности. Если у французов еще есть возможность освободить Париж, то это, пожалуй, легче всего сделать, прервав эту коммуникационную линию.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1842, 7января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXV

Армии, действующие в полевых условиях, предприняли две операции, которые легко могут привести к кризису войны. Первая из них — марш Бурбаки против Вердера; вторая — марш принца Фридриха-Карла против Шанзи.

Слухи о походе Бурбаки в восточном направлении распространялись почти целую неделю, но они ничем не отличались от других слухов, которых теперь вообще циркулирует так много. Такой поход сам по себе мог быть стоящим делом, но это еще не давало основания верить тому, что он действительно осуществляется. Однако теперь можно не сомневаться в том, что Бурбаки силами по крайней мере 18-го и 20-го корпусов, а также нового 24-го корпуса достиг восточной части Франции и обошел позицию Вердера в Везуле, двигаясь через Безансон на Люр, между Везулем и Бельфором. Недалеко от Люра Вердер атаковал его 9 января в Виллерсекселе; произошел бой, причем обе стороны заявляют о своей победе. Очевидно, это был арьергардный бой, в результате которого Вердер, по всей вероятности, обеспечил себе отступление. Но кто бы ни одержал победу в этом первом столкновении, за ним через день или два, несомненно, последуют другие, и притом более значительные бои, которые доведут здесь дело до кризиса[119].

Если бы Бурбаки предпринял этот поход с достаточными силами, то есть использовав каждого человека, лошадь и орудие, без которых можно было обойтись в другом месте, и если бы этот поход осуществили с необходимой энергией, то он мог бы оказаться поворотным пунктом в войне. Мы еще раньше указывали на слабость растянутой коммуникационной линии немцев и на возможность освобождения Парижа путем наступления на эту линию значительными силами. Теперь именно на это делается ставка, и от того, как будет вестись игра, будет зависеть, удастся ли это осуществить в действительности.

Почти все линейные войска из числа тех сил противника, которые оккупируют теперь Францию, заняты либо осадой Парижа, либо прикрытием этой осады. Из тридцати пяти дивизий (включая гвардейский ландвер, который все время применялся как линейные войска) тридцать две используются таким образом. Две дивизии находятся в распоряжении Вердера (три баденские бригады, одна прусская), и одна под командованием Цастрова направилась на соединение с ним. Кроме них Вердер располагает еще, по меньшей мере, двумя дивизиями ландвера для ведения осады Бельфора и для занятия крепостей в южном Эльзасе. Таким образом, всю местность северо-восточнее линии, идущей от Мезьера через Лаон и Суассон до Парижа и оттуда через Осер и Шатильон до Хюнингена, возле Базеля, вместе со всеми захваченными там крепостями должна удерживать та часть остальных войск ландвера, которая освободилась от выполнения других задач. А если мы примем во внимание, что в Германии имеются также и военнопленные, для которых требуется охрана, и собственные крепости, для которых нужны гарнизоны, что только девять прусских армейских корпусов (существовавших до 1866 г.) имели достаточное количество старых солдат для пополнения батальонов ландвера, тогда как придется ждать еще пять лег, прежде чем остальные корпуса смогут дать такое пополнение, — то мы можем представить себе, что оставшиеся силы, которые можно использовать для оккупации этой части Франции, не могут быть очень многочисленными. Правда, восемнадцать учебно-запасных батальонов отправляются теперь для несения гарнизонной службы в крепостях Эльзаса и Лотарингии, а вновь формирующиеся «гарнизонные батальоны» должны сменить ландвер в самой Пруссии. Но формирование этих гарнизонных батальонов, по сообщениям немецкой печати, идет довольно медленно, и, таким образом, оккупационная армия в течение некоторого времени будет все еще сравнительно слабой, и едва способной держать в подчинении население охраняемых ею провинций.

Как раз против этой части германской армии движется Бурбаки. Он пытался, очевидно, вклиниться своими войсками между Везулем и Бельфором; тем самым он изолировал бы Вердера, которому мог бы в бою один на один нанести поражение, оттеснив его в северозападном направлении. Но так как Вердер, вероятно, находится теперь у Бельфора и соединился с Тресковым, то Бурбаки для снятия осады должен разбить обоих; он должен оттеснить осаждающих назад в долину Рейна, после чего он смог бы продвинуться по западной стороне Вогезов к Люневилю, где он оказался бы на главной коммуникационной линии немцев. Разрушение железнодорожных тоннелей вблизи Фальсбура блокировало бы на значительный период линию на Страсбург; разрушение железнодорожного узла в Фруаре остановило бы движение на линии из Саарбрюккена в Мец; можно было бы даже выслать летучий отряд к Тионвилю для разрушения железной дороги и у этого пункта, чтобы перерезать последнюю сквозную линию, имеющуюся у немцев. Такой отряд всегда мог бы отступить в Люксембург или Бельгию и сложить там оружие; это вполне окупило бы себя.

Именно эти цели должен иметь в виду Бурбаки. В связи с тем, что окрестности Парижа уже истощены, прекращение сообщения между Парижем и Германией даже на несколько дней имело бы чрезвычайно серьезные последствия для 240000 немцев, находящихся у Парижа, и 120000—150000 французских солдат, находящихся в Лотарингии, могло бы стать более действенным средством для снятия осады, чем даже победа Шанзи над Фридрихом-Карлом, в результате которой последний был бы, в конце концов, вынужден отойти к осаждающим войскам. чтобы получить от них поддержку. Правда, у немцев имеется еще одна железнодорожная линия — через Тионвиль, Мезьер и Реймс, — которой Бурбаки, вероятно, не смог бы достигнуть даже с помощью летучих отрядов, но как только Бурбаки удалось бы проникнуть в Лотарингию, в оккупированных районах несомненно поднялось бы всеобщее народное восстание; нам нет необходимости пояснять, какой опасности подвергалось бы в таком случае движение по этой второй железнодорожной линии. Кроме того, первым следствием успеха Бурбаки было бы вынужденное отступление Гёбена; следовательно, для Северной армии представилась бы возможность перерезать эту линию сообщения между Суас-соном и Мезьером.

Мы считаем это движение Бурбаки самым важным и самым многообещающим из всех, которые предпринимались французскими генералами в эту войну. Но мы повторяем, что оно должно быть проведено надлежащим образом. Самые лучшие планы ничего не стоят, если они выполняются слабо и нерешительно. и мы, вероятно, не узнаем ничего определенного о силах Бурбаки или о том, как он управляет ими, до исхода его борьбы с Вердером.

Но мы получили сведения, что в предвидении подобного случая корпус Вердера решено развернуть в большую «Пятую армию» под командованием Мантёйфеля, который должен передать свою «Первую армию» Гебену и привести в помощь Вердеру 2-й, 7-й и 14-й корпуса. Однако из состава 7-го корпуса 13-я дивизия под командованием Ца-строва уже отправлена к Везулю; 14-я дивизия только что заняла Мезьер и Рокруа и поэтому нельзя ожидать ее прибытия в Везуль в очень скором времени; 14-й корпус — это тот самый корпус, который все время находился под командованием Вердера (баденская дивизия, 30-й и 34-й прусские полки под командой Гольца); что касается 2-го корпуса, находящегося у Парижа, то мы полагаем, что он не выступит до тех пор, пока город не сдастся, так как без него там трудно обойтись. Но даже, если его и отправили бы сейчас, он прибыл бы лишь после того, как произойдет решающее сражение между Вердером и Бурбаки. Что касается других подкреплений для Вердера из резервов, которые, как могут предположить, имеются в Германии, то мы должны принять во внимание, во-первых, что весь ландвер, который можно было использовать, уже отправлен или отправляется теперь, и, во-вторых,что из учебно-запасных батальонов — единственного еще имеющегося резерва — только что были взяты все подготовленные солдаты и в данный момент в них имеется только кадровый состав. Таким образом, Бурбаки во что бы то ни стало должен дать свое первое и самое решительное сражение, прежде чем к немцам смогут подойти ожидаемые ими подкрепления; в случае победы его положение будет благоприятным и для того, чтобы справиться с этими подкреплениями по частям, по мере того как они будут постепенно прибывать с самых различных сторон.

Вместе с тем, принц Фридрих-Карл, несмотря на то, что его поход к Ле-Ману увенчался победой, возможно все же совершил ошибку — первую ошибку, допущенную немцами в этой войне, — когда, для того чтобы сосредоточить все свои силы против Шанзи, он предоставил Бурбаки полную свободу действий. Шанзи был несомненно его непосредственным противником, а в данный момент также и самым опасным. Но в том районе, где находится Шанзи, нельзя добиться решающего успеха над французами. Шанзи только что потерпел жестокое поражение[120], и это в настоящее время кладет конец его попыткам оказать помощь Парижу. Но это пока не лишает его других возможностей. Шанзи может отступить, если ему угодно, либо к Бретани, либо к Кальвадосу. В обоих случаях в конечной точке своего отступления он найдет большой морской арсенал, Брест или Шербур, с отдельными фортами, которые смогут служить для укрытия его войск до тех пор, пока французский флот не перевезет их к югу от Луары или к северу от Соммы. Следовательно, запад Франции — это область, где французы могут вести военные действия для отвлечения сил неприятеля, чередуя наступательные действия и отступление без всякого риска быть поставленными в безвыходное положение. Мы бы не удивились, если бы узнали, что Шанзи вступил в бой по настоянию Гамбетты, который, по имеющимся сообщениям, прибыл к нему и который, несомненно, в таком случае подчинил бы военные соображения политическим. После своей неудачи и потери Ле-Мана Шанзи не может сделать ничего лучшего, как оттянуть Фридриха-Карла возможно дальше на запад, с тем чтобы эта часть прусских сил была бы не в состоянии причинить какого-либо вреда, когда начнет развертываться поход Бурбаки.

Федерб, находящийся на севере, очевидно, слишком слаб для того, чтобы предпринять что-нибудь решительное против Гёбена. Так как очевидно, что Шанзи не может разбить Фридриха-Карла и оказать тем самым помощь Парижу, то было бы лучше послать значительные силы на север, чтобы освободить от Гёбена как Амьен, так и Руан и попытаться сосредоточенными силами продвинуться к железнодорожной линии, идущей от Мезьер а к Парижу; это особенно важно теперь, когда Бурбаки угрожает другой железнодорожной линии, находящейся в руках немцев. Коммуникации являются самым уязвимым местом в расположении армии; и, если бы северная линия, которая открыта для нападения с севера как у Суассона, так и у Ретеля, подверглась серьезной угрозе в тот момент, когда Бурбаки действует в южной части Лотарингии, мы могли бы наблюдать внезапное и весьма сильное смятение в Версале.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1848, 14 января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXVI

С тех пор как после Седана Парижу впервые стала серьезно угрожать опасность наступления противника, мы постоянно указывали на огромную силу такой укрепленной столицы, как Париж, не забывая во всех случаях добавить, что для полного развития ее оборонительных возможностей необходимо, чтобы ее обороняла большая регулярная армия — армия настолько мощная, что ее нельзя было бы запереть в укреплениях крепости или помешать ей маневрировать на открытой местности вокруг крепости, которая служила бы ей опорной и отчасти операционной базой.

Такая армия при нормальных условиях, само собой разумеется, имелась бы почти всегда. Французские армии, потерпев поражение вблизи границы, могли бы отойти к Парижу как к своему последнему и главному оплоту; при обычных обстоятельствах они прибыли бы сюда с достаточными силами и нашли бы достаточно подкреплений, чтобы быть в состоянии выполнить возложенную на них задачу. Но на этот раз стратегия Второй империи привела к тому, что все французские армии исчезли с поля сражений. Одну из них в результате этой стратегии сумели довести до того, что она оказалась запертой в Меце, по всем признакам без какой-либо надежды на освобождение; другая армия просто сдалась в Седане. Когда пруссаки подошли к Парижу, то несколько полуукомплектованных учебно-запасных частей, некоторое число мобилей из провинции (только что набранных) и местная национальная гвардия (сформированная менее чем наполовину) составляли все силы, готовые для его обороны.

Даже при таких обстоятельствах мощь самой крепости окапалась для захватчиков настолько внушительной, а задача атаковать lege artis [по всем правилам. Ред] этот огромный город с его внешними укреплениями настолько гигантской, что они сразу отказались от нее и предпочли вынудить крепость к сдаче голодом, В это время была образована «комиссия баррикад» в составе Анри Рошфора и других лил. Этой комиссии было поручено сооружение третьей внутренней линии обороны, чтобы подготовить город к таким боям, которые столь отвечают характеру парижан, а именно к обороне баррикад и борьбе за каждый дом. Печать в то время всячески высмеивала эту комиссию; но полуофициальные сообщения прусского штаба не оставляют никаких сомнений в том, что именно несомненная перспектива упорного сопротивления на баррикадах, которое встретили бы немцы, главным образом и заставила их принять решение принудить крепость к сдаче голодом. Пруссаки прекрасно понимали, что форты, а за ними и крепостной вал, если они обороняются только артиллерией, через определенный промежуток времени должны пасть, а тогда наступит период борьбы, в котором новобранцы и даже гражданское население окажутся противниками, достойными ветеранов; в этой борьбе придется завоевывать дом за домом и улицу за улицей,что без сомнения вызовет огромные потери, если принять во внимание большую численность обороняющихся. Всякий, кто в связи с этим вопросом обратится к газетам, увидит, что прусская газета «Staats-Anzeiger»[121] выдвигала это соображение в качестве решающего мотива для отказа от правильной осады.

Обложение началось 12 сентября, ровно четыре месяца тому назад. На следующий день генерал Дюкро, который командовал регулярными войсками в Париже, сделал вылазку с тремя дивизиями в направлении Кламара, потеряв семь пушек и 3000 человек пленными. За этой вылазкой последовали подобные же вылазки 23 и 30 сентября и 13 и 21 октября; все они приводили к значительным потерям у французов, понесенным без всякой пользы, кроме то-го,что их молодые войска, пожалуй, привыкали к огню противника. 28-го была произведена еще одна, более успешная вылазка против Ле-Бурже: деревня была взята и удерживалась в течение двух дней; но 30-го 2-я прусская гвардейская дивизия — тринадцать батальонов, составлявших в то время меньше чем 10000 человек, — вновь овладела деревней. Французы, несомненно, очень плохо использовали эти два дня, в течение которых они могли бы превратить эту деревню с прочными постройками в крепость; они также не позаботились о том, чтобы иметь наготове резервы для своевременной поддержки обороняющихся; в противном случае такими небольшими силами нельзя было бы отнять у них этот пункт.

После этих усилий последовал месяц затишья. Очевидно, Трошю, прежде чем снова отважиться на большие вылазки, намеревался улучшить выучку и укрепить дисциплину своих войск, что было совершенно правильно. Но в то же время он пренебрег организацией боевых действий охранения, разведывательных отрядов и дозоров, устройством засад и внезапных нападений, то есть тем, чем теперь постоянно заняты французские солдаты, находящиеся на фронте вокруг Парижа; а между тем этот способ боевых действий лучше всего пригоден для того, чтобы внушить молодым войскам доверие к своим офицерам и уверенность в самих себе и приучить их хладнокровно встречать противника. Войска, которые поняли, что они небольшими отрядами — отделениями, полуротами и ротами — могут захватывать врасплох такие же небольшие отряды противника, наносить им поражение и брать их в плен, вскоре научились бы встречаться с неприятелем батальон против батальона. Кроме того, они таким образом усвоили бы, что представляет собой служба охранения, с которой многие из них и в декабре, по-видимому, еще не были знакомы.

Наконец, 28 ноября был начат ряд вылазок, которые завершились крупной вылазкой через Марну 30 ноября и наступлением на всем восточном фронте Парижа. 2 декабря немцы снова захватили Бри и часть Шамииньи, а на следующий день французы переправились через Марну обратно. Как попытка прорваться сквозь укрепленную циркумваллационную линию, возведенную вокруг Парижа осаждающими, это наступление потерпело полную неудачу; оно было проведено без необходимой энергии. Но в результате него французы сохранили за собой значительную часть пространства впереди своих линий, которое до этого не принадлежало ни одной из сторон. Они овладели полосой приблизительно в две мили шириной, от Дранси до Марны, вблизи Нейи, — местностью, над которой целиком господствует огонь французских фортов и где расположено много деревень с прочными постройками, удобных для обороны, причем там находится Авронское плато — новая позиция французов, командующая над окружающим пространством. Таким образом, здесь имелась возможность беспрерывно расширять район обороны; прочно закрепившись на этой местности, можно было бы предпринять дальнейшее наступление. При этом либо линия осаждающих оказывалась настолько «выпяченной», что становилась возможной успешная ее атака, либо противник, сосредоточив здесь крупные силы, был вынужден тем самым ослабить свой фронт на других участках и, таким образом, облегчить французам наступление. И вот, эта местность целый месяц оставалась в руках французов. Немцы были вынуждены соорудить против Аврона осадные батареи, и всего двухдневного обстрела этими батареями было достаточно, чтобы вытеснить оттуда французов; а раз Аврон был потерян, то были оставлены и другие позиции. Правда, 21-го были предприняты новые атаки по всему северо-восточному и восточному фронту; был наполовину захвачен Ле-Бурже, были взяты Мезон-Бланш и Виль-Эврар; но все эти выгодные позиции в ту же ночь были снова потеряны. Войска были оставлены впереди фортов, где они расположились бивуаком при температуре от 9° до 21° ниже нуля, но, в конце концов, они были отведены в укрытие, так как, само собой разумеется, не могли выдержать пребывания на открытом воздухе при такой температуре. Весь этот эпизод, больше чем какой-либо другой, является характерным показателем того отсутствия решительности и энергии, той mollesse[вялости. Ред.] мы бы даже сказали почти апатии, с которой ведется оборона Парижа.

То, что произошло с Авроном, побудило, наконец, пруссаков превратить обложение в настоящую осаду и использовать осадную артиллерию, которая была на всякий случай подготовлена. 30 декабря началась регулярная бомбардировка северо-восточных и восточных фортов; 5 января — южных. В обоих случаях бомбардировка велась без перерыва, а недавно она сопровождалась бомбардировкой самого города, что является актом бессмысленной жестокости. Бомбардировка такого большого города, как Париж, не может ни на один момент ускорить его сдачу — никто не знает этого лучше, чем штаб в Версале, и никто не давал, чаще чем он, оснований для заявлений об этом в печати. За канонадой по фортам следует заложение правильных параллелей, по крайней мере, против Исси; сообщают, что орудия выдвигаются на батареи, расположенные ближе к фортам, и если обороняющиеся не предпримут более решительных наступательных действий, чем они предпринимали до сих пор, то, возможно, мы вскоре услышим, что одному или нескольким фортам причинены настоящие повреждения.

Однако Трошю, намеренно или не намеренно, продолжает пребывать в бездействии. Те немногие вылазки, которые производились в течение нескольких последних дней, были, по-видимому, слишком «платоническими», как называет всех их автор обвинений в адрес Тро-шю в газете «Siecle». Говорят, что солдаты отказались следовать за своими офицерами. Если это так, то это только доказывает, что солдаты потеряли всякое доверие к верховному командованию. И мы, действительно, не можем не прийти к заключению, что назрела необходимость в перемене главного командования в Париже. Нерешительность, оцепенение, отсутствие упорства и энергии во всем ведении обороны, — все это нельзя целиком приписывать низкому качеству войск. В том, что позиции, удерживавшиеся целый месяц, в течение которого выдалось только около десяти очень морозных дней, не были надлежащим образом укреплены, можно обвинить только Трошю, обязанного позаботиться о том, чтобы это было сделано. А этот месяц был к тому же критическим периодом осады; к концу его должен был решиться вопрос, кто — осаждающие или осажденные — выиграет территорию. Бездействие и нерешительность главнокомандующего, а не войск, склонили чашу весов не в пользу осажденных.

Но почему же это бездействие и нерешительность продолжаются даже теперь? Форты находятся под обстрелом противника, батареи осаждающих продвигаются все ближе и ближе; французская артиллерия, по признанию самого Трошю, слабее артиллерии наступающего противника. Если валы фортов защищаются только артиллерией, то можно точно высчитать день, когда при таких условиях эти валы — каменная кладка и прочее — будут разрушены. Бездействие и нерешительность не могут их спасти. Что-то надо делать, а если Трошю сделать этого не может, то лучше бы он предоставил кому-нибудь другому попытаться сделать это.

Кинглек сохранил для потомства один эпизод, в котором характер Трошю выступает в таком же свете, как и при обороне Парижа. Когда и лорд Раглан и Сент-Арно уже решили двинуться в Варну[122] и британская легкая дивизия была уже отправлена, лорда Раглана посетил полковник Трошю — «осторожный, вдумчивый человек, сведущий в стратегической науке»,— о котором

«высказывалось предположение, что в его миссию входило удерживать французского маршала от каких-либо сумасбродных поступков».

Полковник Трошю вступил с Рагланом в переговоры, в результате чего Сент-Арно заявил, пригласив лорда Раглана последовать его примеру, что он решил

«послать в Варну только одну дивизию, а остальной частью своей армии занять позиции не впереди Балканского хребта, а за ним»[123].

И это в тот момент, когда турки едва не одержали победу на Дунае без посторонней помощи!

Могут сказать, что войска в Париже пали духом, что они больше не годятся для крупных вылазок, что теперь слишком поздно предпринимать вылазки против прусских осадных укреплений, что Трошю, может быть, бережет свои войска для того, чтобы в последний момент напрячь все силы и т. д. Но если 500000 вооруженных людей в Париже и должны сдаться неприятелю, который больше, чем вдвое уступает им по численности, и который к тому же расположился на позиции, крайне неблагоприятной для обороны, то они этого, конечно, не сделают до тех пор, пока всему миру, да и им самим не станет ясно, что они слабее противника. Им безусловно нельзя сидеть спокойно, доедать последние остатки своих запасов, а затем сдаться! Если же они пали духом, то происходит ли это потому, что они считают себя окончательно разбитыми, или потому, что они потеряли всякое доверие к Трошю? Если уже теперь поздно производить вылазки, то через месяц это будет еще менее осуществимо. Что касается финала самого Трошю, то чем раньше он наступит, тем лучше; в настоящее время солдаты еще довольно удовлетворительно питаются и сравнительно крепки, но трудно сказать, в каком состоянии они будут в феврале.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1852, 19 января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXVII