Собрание сочинений, том 17

Эта неделя была чрезвычайно несчастливой для французского оружия. Вслед за поражением Шанзи последовало отражение наступления Бурбаки у Бельфора, а теперь и Федерб, согласно прусским сообщениям, потерпел неудачу перед Сен-Кантеном[124].

В том, что Бурбаки потерпел поражение, не может быть никакого сомнения. С момента боя под Виллерсекселем, происшедшего 9-го, он проявлял медлительность в передвижении, которая свидетельствовала либо о нерешительности генерала, либо о недостаточной силе его войск. Атака укрепленных позиций за рекой Лизен (или по другим картам Изель), которые Вердер подготовил для прикрытия осады Бельфора, началась только 15-го, а 17-го вечером Бурбаки, отчаявшись в успехе, прекратил ее. Теперь совершенно несомненно, что этот поход был предпринят с недостаточными силами. 15-й корпус был оставлен вблизи Невера, о 19-м мы не слышали в течение месяца; войска, прибывшие из Лиона, составляют только один армейский корпус — 24-й. Мы узнаем теперь, что в Дижон поспешно отправляются значительные подкрепления, но, ввиду того что сильные подкрепления быстро прибывают также и к противнику, это не даст Бурбаки возможности немедленно возобновить наступление.

Может возникнуть вопрос, следовало ли Бурбаки вести свои молодые войска на штурм укрепленных позиций, обороняемых оружием, заряжающимся с казенной части, но мы все еще мало знаем о тактической обстановке, в которой велся этот трехдневный бой; возможно, что Бурбаки и не мог поступить иначе.

То, что в прусской главной квартире не относились к походу Бурбаки о таким пренебрежением, с каким в большинстве своем относилась к нему публика здесь, в Лондоне, видно по той исключительной энергии, с какой были приняты меры для его отражения. Эти меры не оставляют сомнения в том, что в Версале стало известно о продвижении Бурбаки, как только он начал свой марш на восток, если не раньше. 2 января 2-й корпус получил приказ выступить в юго-восточном направлении от Парижа, к бассейну верхней Сены. Приблизительно в то же самое время Цастров с 13-й дивизией выступил из окрестностей Меца на Шатильон. 9-го, непосредственно после падения Рокруа, 14-я дивизия (оставшаяся из состава 7-го корпуса Цастрова) получила приказ отправиться из Шарлевиля к Парижу, а оттуда следовать за 2-м корпусом; а уже 15-го мы узнаем, что ее передовые подразделения (батальон 77-го полка) вели бой вблизи Лангра. В то же самое время из Германии в южный Эльзас были спешно направлены войска ландвера, а Мантёйфель, очевидно, обязан своим новым назначением [См. настоящий том, стр. 237. Ред.] именно этому первому серьезному движению против наиболее слабого пункта всей немецкой линии. Если бы Бурбаки имел достаточно войск, чтобы разбить Вердера, он мог бы отбросить его назад в долину Рейна, расположить свои войска так, чтобы между ними и Вердером находилась горная цепь Вогезов, и двинуться с большей частью своих войск против этих подкреплений, которые он мог бы атаковать по частям, по мере того, как они прибывали с разных сторон. Он мог бы проникнуть к линии железной дороги Париж — Страсбург, а в этом случае весьма сомнительно, возможно ли было бы продолжать обложение Парижа. Поражение Бурбаки нисколько не свидетельствует об ошибочности его движения со стратегической точки зрения; оно доказывает только, что это движение было предпринято с недостаточными силами. Автор этих «Заметок» по-прежнему придерживается того мнения, что наиболее надежный план освобождения Парижа в самый короткий срок — это наступление на железную дорогу Страсбург — Париж; это единственная сквозная железнодорожная линия, которой располагают немцы, так как нам в настоящее время известно, что вторая линия, через Тионвиль и Мезьер, все еще не может быть использована; ее нельзя будет использовать и в течение еще некоторого времени, так как в Арденнах был взорван тоннель. Между прочим, это второй случай в данной войне, когда разрушение тоннеля прекращает железнодорожное движение на месяцы, в то время как разрушенные мосты и виадуки каждый раз восстанавливаются в невероятно короткие сроки.

Что касается Шанзи, то он, очевидно, совершил очень серьезную ошибку, вообще вступив в решительное сражение. Он, по-видимому, был осведомлен о движении Бурбаки почти месяц тому назад; ему, очевидно, было известно, что действительной целью этого движения являлось освобождение Парижа и что в это время армия Фридриха-Карла могла всеми своими силами обрушиться на него. Он не был вынужден принимать сражение; наоборот, медленно отступая и все время ведя арьергардные бои, подобно тому как он действовал в декабре, создав себе этим хорошую репутацию, он мог бы завлечь своего противника дальше, чем это было бы безопасно для последнего. У него было вполне достаточно времени, чтобы отправить свои запасы в надежные места, а также имелась возможность отойти либо в Бретань с ее укрепленными морскими портами, либо через Нант в южном направлении от Луары. Кроме того, Фридрих-Карл не мог бы со всеми своими силами следовать за ним так далеко. Такое отступление, продиктованное военной обстановкой, больше бы соответствовало нашему прежнему представлению о деятельности Шанзи; а так как он должен был знать, что полученные им новые подкрепления ни по своему снаряжению и вооружению, ни по своей дисциплине еще не пригодны для генерального сражения, то мы не можем не прийти к заключению, что сражение под Ле-Маном было вызвано не военными, а политическими соображениями и что ответственным за него является не Шанзи, а Гамбетта. Что касается теперешнего отступления Шанзи, то оно, конечно, чрезвычайно затруднено предшествовавшим ему поражением; но Шанзи отличается большим уменьем проводить отступления, и победителям до сих пор, по-видимому, не удалось существенно ослабить сплоченность его армии. В противном случае они могли бы привести основательные доказательства в подкрепление своего утверждения, что эта армия «обнаруживает признаки разложения». Действительно ли отступление армии Шанзи ведется в различных расходящихся направлениях, достоверно неизвестно. Во всяком случае из того, что часть его войск отступила на Алансон, а другая в направлении на Лаваль еще не обязательно следует, что первые будут оттеснены на полуостров Котантен в направлении на Шербур, а вторые в Бретань в направлении на Брест. Так как французский флот в течение нескольких часов может перейти из одного порта в другой, то даже это не было бы серьезным бедствием. Местность в Бретани, благодаря наличию там большого количества живых изгородей — таких же густых, как и на острове Уайт, только гораздо более многочисленных — чрезвычайно благоприятна для обороны, особенно с неопытными войсками; их низкие боевые качества там почти не дают о себе знать. Фридрих-Карл вряд ли захочет запутаться в лабиринте, в котором армии Первой республики много лет боролись с обыкновенным крестьянским восстанием[125].

В отношении всей январской кампании мы должны сделать следующий вывод — французы повсюду проиграли ее, из-за того, что они пытались одновременно выполнить много различных задач. Они могут надеяться на победу, только сосредоточив массу своих войск в одном месте с риском быть временно отброшенными на других участках, где они, конечно, должны были бы избегать решительных сражений. Если они этого не сделают и притом быстро, то можно считать, что Париж обречен. Но, если они будут действовать по этому давно установленному принципу, они все еще смогут победить — каким бы мрачным ни выглядело их нынешнее положение. Немцы получили теперь все подкрепления, на которые они могли рассчитывать в течение последующих трех месяцев; в то же время в учебных лагерях у французов должно быть, по меньшей мере, от 200000 до 300000 человек, которые за это время будут подготовлены для встречи с противником.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1854, 21 января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXVIII

Война опять вступила в критический период, который может оказаться критическим в полном смысле этого слова. С того момента, как мы узнали, что в Париже правительством установлены нормы выдачи хлеба, не может быть больше никакого сомнения в том, что наступило начало конца. Как скоро последует за этим предложение о сдаче — это второстепенный вопрос. Мы предполагаем, таким образом, что осажденной армии силой в 500000 вооруженных людей предстоит сдаться 220000 осаждающих на любых условиях, какие осаждающим заблагорассудится предложить. Окажется ли возможным осуществить это без новой борьбы, видно будет впоследствии, во всяком случае, никакая борьба не сможет существенно изменить положения вещей. Продержится ли Париж еще две недели, удастся ли части этих 500000 вооруженных людей проложить себе путь через линию обложения, это не окажет большого влияния на дальнейший ход войны.

Мы считаем, что за такие результаты осады главную ответственность несет генерал Трошю. Он, конечно, оказался неспособным сформировать армию из того бесспорно превосходного материала, который находился в его распоряжении. У него было почти пять месяцев для того, чтобы подготовить из своих людей солдат; но и в конце осады они, видимо, сражаются не лучше, чем в ее начале. Заключительная вылазка из Валерьена[126] была проведена далеко не так энергично, как предыдущая вылазка через Марну; в ней, по-видимому, очень много театрального эффекта и очень мало ярости отчаяния. Недостаточно сказать, что войска были непригодны для атаки укреплений, защищаемых испытанными в боях немецкими солдатами. А почему они были непригодны? Пять месяцев — достаточный срок, чтобы превратить людей, которыми командовал Трошю, в весьма неплохих солдат, причем осада большого укрепленного лагеря создает наиболее подходящие условия для этой цели. Несомненно, после ноябрьских и декабрьских вылазок люди пали духом; но произошло ли это потому, что они убедились в превосходстве противника или же потому, что они совершенно перестали верить в мнимую решимость Трошю вести борьбу до конца? Все сообщения из Парижа единогласно приписывают отсутствие успехов тому, что у солдат нет доверия к высшему командованию. И это правильно. Мы не должны забывать, что Трошю орлеанист и как таковой испытывает смертельный страх перед Ла-Виллетом, Бельвилем и другими «революционными» кварталами Парижа. Он боялся их больше, чем пруссаков. Это не просто наше предположение или умозаключение. Мы знаем из источника, не вызывающего никаких сомнений, о письме, посланном из Парижа одним членом правительства [Ж. Фавром; см. настоящий том, стр. 499. Ред.], в котором говорится, что от Трошю со всех сторон требовали энергичного наступления, но последний неизменно от этого отказывался, говоря, что подобный образ действий мог бы отдать Париж в руки «демагогов».

Падение Парижа, таким образом, является теперь почти несомненным. Непосредственно после Сен-Кантена, Ле-Мана и Эрикура это будет тяжелым ударом для французской нации, и моральное воздействие его при таких обстоятельствах будет очень велико. Более того, события, надвигающиеся на юго-востоке, могут придать этому удару в моральном отношении сокрушающую силу. Бурбаки, по-видимому, задерживается в окрестностях Бельфора слишком долго, и это наводит на мысль, что он совершенно не понимает своего положения. 24-й корпус под командованием Брессоля находился 24-го еще в Бламоне, приблизительно в двенадцати милях южнее Монбельяра, у самой швейцарской границы; и если даже это был лишь арьергард Бурбаки, все-таки нельзя рассчитывать на то, что два других его корпуса находились далеко оттуда. Тем временем мы узнаем, что прусские отряды уже 21-го перерезали у Доля железную дорогу между Безансоном и Дижоном, что после того они заняли Сен-Ви, другую станцию на этой же линии, ближе к Безансону; таким образом, они ограничили путь отступления Бурбаки к Лиону узкой полосой между рекой Ду и швейцарской границей, местностью с параллельно идущими продольными горными цепями и долинами, где сравнительно небольшие силы могут найти достаточно позиций, на которых они будут в состоянии остановить отступление такой армии, какой показала себя армия Бурбаки. Мы полагаем, что эти отряды на Ду представляют собой 13-ю дивизию 7-го корпуса Цастрова или, быть может, часть 2-го корпуса Франзецкого, который 23-го появился у Дижона; 60-й полк, составляющий вместе с 21-м 8-ю бригаду (или 4-ю бригаду 2-го корпуса), был отброшен Гарибальди у этого города и потерял свое знамя. Так как Гарибальди располагает не больше чем 15000 человек, то он не будет в состоянии удержать город против превосходящих сил, которые тем временем, несомненно, уже подойдут. Он будет отброшен назад, и наступление пруссаков будет продолжаться к реке Ду и далее. Если Бурбаки в этот промежуток времени не будет решительно передвигать свои войска, то он рискует быть загнанным со всей своей армией либо в крепость Безансон, чтобы еще раз повторить историю Меца, либо в какой-нибудь угол Юры, примыкающий к швейцарской территории, и будет принужден сложить оружие по эту или по другую сторону границы[127]. А если он и сумеет ускользнуть с большей частью своих войск, то ему почти наверняка придется пожертвовать значительным числом отставших солдат, многими обозами и, быть может, артиллерией.

После трехдневного боя у Эрикура Бурбаки не следовало оставаться больше ни одного дня в этом опасном положении вблизи границы, когда прусские подкрепления продвигались в направлении к его коммуникациям. Его попытки освободить Бельфор не удались; всякая возможность дальнейшего наступательного движения в этом направлении исчезла; положение его с каждым днем становилось все опаснее, и спастись можно было бы только быстрым отступлением. Но по всем данным, он пренебрег и этим, и если его неосторожность привела бы ко второму Седану, то это нанесло бы такой удар французскому народу, который в моральном отношении мог бы оказаться губительным.

Мы говорим — в моральном отношении, так как в материальном отношении он может и не оказаться таким. Хотя Германия, конечно, не настолько истощена, как уверяет Гамбетта, но все же она как раз в данный момент действует абсолютно и относительно гораздо большими силами, чем будет в состоянии снова выставить в последующие месяцы. Через некоторое время силы немцев должны уменьшиться, между тем как силам французов ничто не мешает снова возрасти даже после сдачи парижского гарнизона и армии Бурбаки, если бы дело дошло до этого. Пруссаки, очевидно, сами оставили всякую надежду на то, что им удастся завоевать и оккупировать всю Францию; и до тех пор, пока сплошной территориальный массив на юге остается свободным и пока пассивное, а при случае и активное (например, взрыв моста на Мозеле, близ Туля) сопротивление на севере не прекращается, мы не видим причин, которые могли бы заставить Францию сдаться, если только она не слишком утомлена войной.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1858, 26января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XXXIX

Только дважды со времени Седана действия французской армии причинили серьезное беспокойство генералу Мольтке. В первый раз это произошло приблизительно в середине ноября, когда Луарская армия после поражения фон дер Танна под Кульмье повернула свои колонны влево для того, чтобы подойти к Парижу с запада, и двинулась на Дрё. Тогда Мольтке с решительностью, достойной этого критического момента, готовился немедленно снять осаду, в случае, если бы силы герцога Мекленбургского, даже со всеми подкреплениями, временно отправленными ему в помощь, оказались недостаточными для того, чтобы остановить продвижение противника. Продвижение это было остановлено, и осада могла продолжаться. Во второй раз спокойствие главной квартиры в Версале было нарушено походом Бурбаки на восток. Насколько серьезным пруссаки считали это движение, показывали те меры, которые они немедленно приняли для его отражения. Войска Вердера — 14-й корпус и резервные дивизии Трескова и Шмелинга — были сразу усилены еще двумя корпусами, один из которых, 2-й, уже 2 января выступил из-под Парижа. Тон полуофициальных сообщений сделался сдержанным; 11-го газета «Provinzial-Correspondenz»[128] обращает внимание на тот факт, что «на востоке Франции предстоят важные и решающие сражения» и что Бурбаки намерен после снятия осады Бельфора перерезать прусскую линию коммуникаций у Нанси. Неофициальные корреспонденты высказываются более откровенно, хотя тоже сдержанно; мы приведем мнение только одного из них, а именно Виккеде из «Кёльнской газеты». Тотчас же после боя у Виллерсекселя, в результате которого Вердер обеспечил свои коммуникации с войсками Трескова перед Бельфором и путь отхода к ним, по словам Виккеде:

«Были приняты меры, чтобы французы не могли освободить Бельфор, а после недавних успешных боев мы можем, по всей вероятности, надеяться, что им не удастся продвинуться через Шомон к Нанси или к какому-нибудь другому пункту на нашей железнодорожной линии, хотя еще недавно были некоторые основания опасаться, что они могут это сделать».

А 16 января он пишет из Нанси, что после прибытия Мантёйфеля с тремя дивизиями за Шатильон

«опасение, что корпус противника может захватить Нанси — опасение, которое мы вправе (mit Recht) были испытывать несколько дней тому назад — теперь совершенно исчезло». (Непосредственно за этим приводится письмо из Бадена, начинающееся словами: «Не может быть никакого сомнения в том, что положение под Бельфором выглядит очень серьезным».)

Однако г-ну Виккеде суждено было снова испытать опасения, так как на следующий день ему пришлось сообщить, что получено известие о занятии французскими войсками Флави-ньи (в одиннадцати милях от Нанси). Караулы тотчас же получили подкрепления, были высланы усиленные дозоры, на вокзале все двадцать паровозов развели пары, офицеры, правительственные чиновники и другие немцы упаковали свои чемоданы и приготовились к немедленному отъезду. Полагали, что войска во Флавиньи являются авангардом Гарибальди; оказалось, что это всего человек двадцать франтиреров из Вогезов, которые вскоре снова скрылись. Но прусский гарнизон в Нанси совершенно успокоился только 19-го, когда пришло известие о том, что наступление Бурбаки окончательно отбито на реке Лизен; и тогда, наконец, Виккеде мог снова заговорить своим прежним тоном.

Не следовало ли французам после всех этих поражений прийти к убеждению, что дальнейшее сопротивление безнадежно? Таково было мнение об этой операции тех, кто имел к ней самое непосредственное отношение. И эту операцию, после того как она не удалась, «Times» объявляет просто абсурдной. Могли быть различные мнения о том, с достаточными ли силами была предпринята данная операция, можно ли было в случае успеха использовать ее результаты для освобождения Парижа до того, как голод принудил бы город к сдаче, и было ли данное направление наилучшим для движения, угрожающего немецким коммуникациям. Но назвать такое движение, — наиболее эффективное из известных в стратегии, — просто абсурдным могли только Мольтке из «Times».

Тем временем граф Мольтке действовал со своим обычным мастерством. Посылать подкрепления Вердеру, до подхода Бур-баки, было уже поздно; он избрал самое лучшее из того, что можно было сделать, и сосредоточил свои подкрепления под Шатильоном, где 15-го или еще раньше у Мантёйфеля было три дивизии (3-я, 4-я и 13-я) и где к ним присоединился 60-й полк (3-го корпуса), оставленный поблизости принцем Фридрихом-Карлом. Можно предположить, что к этому времени к Мантёйфелю присоединилась также и 14-я дивизия. Во всяком случае во время наступления на юг он имел, по крайней мере, сорок один, если не пятьдесят три батальона. С этими войсками он двинулся к реке Ду, оставив к югу город Дижон, где он только сковал Гарибальди атакой 23 января, очевидно, вовсе не намереваясь задерживать свое наступление серьезным боем с ним или захватом города. Напротив, он настойчиво добивался своей главной цели — отрезать путь отступления Бурбаки. Как сообщают последние телеграммы, эта цель почти достигнута. Его войска находились на другой стороне реки Ду у Кенже и Мушара, где во втором из этих пунктов железная дорога, идущая из Дижона на Понтарлье и в Швейцарию, скрещивается с дорогой из Безансона на Лион. Пока еще остается одна хорошая дорога, по которой Бурбаки мог бы ускользнуть, но она проходит через Шампаньоль, расположенный не более чем в 25 милях от Мушара, и в данный момент может быть уже захвачена. В таком случае Бурбаки осталась бы только одна проселочная дорога, проходящая у истоков реки Ду, но он вряд ли смог бы пройти по ней с артиллерией, к тому же и эта дорога может быть перерезана раньше, чем он будет в безопасности. А если ему не удастся прорваться сквозь войска противника в районе, чрезвычайно благоприятном для обороны, то ему остается либо отойти под прикрытие фортов Безансона, либо сдаться на открытой местности — выбор между Мецем или Седаном, — если только он не сдастся швейцарцам.

Непостижимо, почему он так долго задержался у Бельфора: согласно последним прусским телеграммам, он все еще находится к северо-востоку от Безансона. Если он не смог нанести поражение Вердеру до прибытия Мантёйфеля, то насколько меньше у него должно быть шансов на это после прибытия последнего? Бурбаки, после того как его наступление было окончательно отражено перед Бельфором, бесспорно, сразу же должен был отойти на безопасные позиции. Почему он этого не сделал, совершенно необъяснимо. Но если с ним случится самое худшее, то. учитывая его таинственную поездку из Меца в Числхерст[129] и его отказ в Лилле приветствовать республику, лояльность этого бывшего командующего императорской гвардии безусловно окажется под сомнением.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1860, 28 января 1871 г.

ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XL

Если верить последней телеграмме из Берна, — а в настоящее время нет основания ей не доверять, — то наши предположения относительно судьбы армии Бурбаки [См. настоящий том, стр. 252. Ред.] сбылись. Сообщают, что швейцарский Союзный совет получил официальное извещение о том, что эта армия, численностью около 80000 человек, перешла на швейцарскую территорию, где она должна будет, конечно, сложить оружие. Пункты, в которых это имело место, точно не указаны, но, вероятно, это произошло где-то к югу от Бламона, но не южнее Понтарлье. Несколько отрядов, вероятно, перешли границу в различных пунктах, но основная масса войск перешла ее, по-видимому, у Ле-Брене, где дорога из Безансона в Невшатель переходит на швейцарскую территорию.

Таким образом, еще одна французская армия перестала существовать вследствие, мягко выражаясь, нерешительности ее командующего. Бурбаки мог быть лихим офицером во главе дивизии, но мужество, которое необходимо для того, чтобы в критическую минуту собраться с духом и принять смелое решение, совершенно не похоже на то мужество, которое позволяет человеку блестяще командовать дивизией под огнем. Бурбаки, подобно многим людям, обладающим несомненной и ярко проявляющейся личной храбростью, по-видимому, недостает силы характера, необходимой для того, чтобы принять без колебаний окончательное решение. Не позднее, чем вечером 17 января, когда невозможность прорвать фронт Вердера стала для него самого вполне очевидной, он должен был бы сразу же решить, что ему надлежит делать дальше. Он должен был знать, что с северо-запада к пути его отступления приближаются прусские подкрепления; что, когда перед ним находится одержавший победу неприятель, а в тылу у него — длинный путь отступления вблизи границы нейтрального государства, его положение является чрезвычайно опасным; что его поход окончательно не достиг цели и что при таких обстоятельствах самым настоятельным, более того, единственным его долгом является спасение своей армии. Другими словами, он должен был отступать с такой быстротой, какую только допускало состояние его армии. Но принять такое решение об отступлении, признать на деле, что он потерпел неудачу в своем походе, по-видимому, оказалось ему не по плечу. Он терял время неподалеку от места своих последних сражений; не будучи в состоянии наступать и не желая отступать, он давал таким образом Мантёйфелю время отрезать ему путь отхода. Если бы он сразу отошел, то, делая лишь по пятнадцати миль в день, он смог бы достигнуть 20 января Безансона, а 21-го — окрестностей Доля, то есть как раз к тому времени, когда там появились первые пруссаки. Эти прусские войска не могли быть очень сильными; даже авангарда Бурбаки было бы достаточно, если не для того, чтобы совсем их отбросить, то все же для того, чтобы удерживать их на правом, или западном, берегу реки Ду, а этого было бы вполне достаточно для обеспечения Бурбаки его пути отхода, в особенности при таком противнике, как Мантёйфель, который действует достаточно правильно лишь до тех пор, пока исполнение приказов Мольтке не встречает какого-либо противодействия, но опускается ниже уровня посредственности, как только это противодействие требует проявления его собственных умственных способностей.

Одним из самых странных пунктов документа, который согласовали между собой Бисмарк и Жюль Фавр[130], является тот пункт, согласно которому на четыре департамента, где действуют Бурбаки и Гарибальди, не распространяется общее перемирие, и пруссаки фактически оставляют за собой право продолжать там военные действия сколько им угодно. Это беспрецедентное условие лучше других показывает, что победитель, действуя в истинно прусском духе, целиком потребовал всех уступок, вымогать которые позволяло ему его временное превосходство. Перемирие должно быть распространено на запад, где Фридрих-Карл считает, что ему лучше не двигаться за Ле-Ман, на север, где Гёбен задержан крепостями, но не на юго-восток, где продвижение Мантёйфеля обещает второй Седан. Жюль Фавр, согласившись на этот пункт, фактически дал согласие на сдачу Бурбаки либо пруссакам, либо швейцарцам, с той лишь выгодной для него разницей, что ответственность за этот акт он переложил со своих плеч на плечи Бурбаки.

В общем, документ о капитуляции Парижа не имеет прецедентов. Когда Наполеон сдался в Седане, он отказался вступить в переговоры относительно всего, что не касалось сдачи его самого и армии; как военнопленный он был не вправе связывать обязательствами правительство и Францию, При сдаче Парижа и его армии г-н Жюль Фавр идет на условия, связывающие остальную Францию, хотя он находится точно в таком же положении, как Наполеон в Седане, пожалуй, даже в худшем. Наполеон почти до момента своей капитуляции свободно осуществлял связь с остальной Францией; напротив, г-н Жюль Фавр в течение пяти или шести недель лишь в отдельных редких случаях имел возможность узнавать о том, что происходит вне Парижа. Сведения о военной обстановке за линией фортов он мог получить только от Бисмарка, и он решился действовать на основании этих односторонних сообщений, сделанных ему неприятелем.

Г-н Жюль Фавр должен был выбирать одно из двух зол. Он мог поступить так, как поступил, то есть заключить перемирие на три недели на условиях, предложенных противником, связав этим фактическое правительство Франции, находящееся в Бордо[131]. Но он мог также отказаться выступать от имени остальной Франции, предложив вести переговоры лишь от лица одного Парижа, а в случае, если осаждающие начнут чинить препятствия, поступить так, как поступил комендант Фальсбура, — раскрыть ворота и предложить победителям войти. Последний образ действий более отвечал бы его интересам с точки зрения его достоинства и будущности как политика.

Что касается правительства в Бордо, то ему придется согласиться на перемирие и выборы в Национальное собрание. У него нет средств заставить генералов отвергнуть перемирие, и оно не решится вызвать разногласий в народе. Сдача Бурбаки швейцарцам является еще одним сокрушительным ударом в дополнение ко многим другим, полученным Францией за последнее время, и, как мы уже указывали в предвидении такого события [См. настоящий том, стр. 252. Ред.], мы полагаем, что этот удар, последовавший непосредственно за сдачей Парижа, вызовет у нации такое угнетенное состояние духа, что мир будет заключен. Что касается материальных ресурсов Франции, то они весьма далеки от истощения, и борьба могла бы продолжаться месяцами. Один поразительный факт показывает, какие огромные трудности стоят на пути полного завоевания Франции. Принц Фридрих-Карл после семидневных боев отбросил армию Шанзи в состоянии полного разложения. За исключением нескольких бригад, не оставалось положительно никаких войск, способных ему противостоять. Перед ним была богатая, сравнительно неистощенная местность. И все же он прекращает свой поход в Ле-Мане, продолжая преследование дальше лишь авангардом и то на небольшие расстояния. Наши читатели вспомнят, что иных результатов мы и не ожидали [См. настоящий том, стр. 248—249. Ред.], так как с известным основанием можно сказать, что при завоевании большой страны в то время как размеры оккупируемого пространства растут в арифметической прогрессии, трудности оккупации увеличиваются в геометрической прогрессии.

Все же мы считаем, что неоднократные поражения в январской кампании должны были до такой степени поколебать моральное состояние нации, что предполагаемое Национальное собрание не только соберется, но, вероятно, и заключит мир; таким образом, вместе с войной закончатся и эти «Заметки о войне».

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1864, 2 февраля 1871 г.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ ВО ФРАНЦИИ С ВОЕННОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Если ряд неудач французского оружия, которыми отмечена январская кампания — поражения Федерба и Шанзи, падение Парижа, поражение Бурбаки и его сдача швейцарцам, — если все эти потрясающие события, происшедшие в течение короткого трехнедельного периода, сломили, — как это вполне можно считать, — дух сопротивления во Франции, то теперь, кажется, нет ничего невероятного в том, что немцы своими непомерными требованиями[132] могут снова пробудить этот дух. Если мир, так же как и война, грозит стране полным разорением, тогда зачем вообще заключать мир? Имущие классы, городская буржуазия и крупные землевладельцы, а также часть крестьян — мелких собственников составляли до сих пор партию мира; можно было бы ожидать, что они изберут депутатами Национального собрания сторонников мира; но если неприятель настаивает на таких неслыханных требованиях, то призыв к войне не на жизнь, а на смерть может раздаться так же и из их рядов, как и из рядов рабочих крупных городов. Во всяком случае не следует упускать из вида некоторые возможности возобновления войны после 19 февраля[133]; в особенности потому, что сами немцы, если верить сегодняшнему номеру «Daily News», не настолько удовлетворены перспективой дальнейшего хода дел, чтобы воздержаться от серьезных, приготовлений к возобновлению военных действий. Поэтому мы снова обратимся к вопросу о военном положении.

Двадцать семь департаментов Франции, оккупируемых в настоящее время пруссаками, занимают площадь в 15800000 гектаров с населением (исключая еще несдавшиеся крепости) почти в 12500000 человек. Площадь всей Франции составляет 54240000 гектаров, а ее население 37382000 человек. Отсюда следует, что в округленных цифрах 38500000 гектаров с населением в 25000000 человек остались еще незавоеванными — целых две трети населения и значительно больше двух третей территории. Правда, Париж и Мец, сопротивление которых так долго задерживало дальнейшее продвижение неприятеля, пали. Внутри незавоеванной части страны, кроме Лиона, нет ни одного укрепленного лагеря, который смог бы играть такую роль, какую играли эти две крепости. Почти 700000 французов (не считая парижской национальной гвардии) являются военнопленными или интернированы в Швейцарии. Однако существуют другие обстоятельства, которые могут возместить эти потери даже в том случае, если трехнедельное перемирие не было бы использовано для устройства новых лагерей, окруженных полевыми укреплениями, хотя для этой цели времени вполне достаточно.

Большая часть незавоеванной Франции лежит южнее линии Нант — Безансон; она образует сплошной массив, прикрытый с трех сторон морем или границами нейтральных государств, и только северная пограничная линия ее открыта для неприятельского наступления. Здесь — сила национального сопротивления; здесь должны быть найдены люди и средства для ведения войны, если она возобновится. Для завоевания и оккупации этого огромного прямоугольника размерами 450 на 250 миль, при отчаянном сопротивлении как регулярных, так и иррегулярных сил населения, войск, имеющихся в настоящее время у пруссаков, было бы недостаточно. Сдача Парижа освобождает, при оставлении четырех корпусов в качестве гарнизона этой столицы, девять дивизий; сдача Бурбаки освобождает шесть линейных дивизий Мантёйфеля, то есть всего для армии, действующей вне крепостей, освобождается пятнадцать дивизий, или еще 150000—170000 солдат, в дополнение к четырем дивизиям Гёбена и восьми дивизиям Фридриха-Карла. Но у Гёбена много дел на севере, а Фридрих-Карл, остановившись в Type и Ле-Мане, показал, что его наступательные силы полностью исчерпаны; таким образом, для завоевания юга остаются только упомянутые пятнадцать дивизий; а в течение нескольких месяцев не могут прибыть никакие новые подкрепления.

Французам вначале придется противопоставить этим пятнадцати дивизиям, главным образом, новые формирования. Возле Невера и Буржа находились 15-й и 25-й корпуса; в этом же районе должен был находиться 19-й корпус, о котором мы ничего не слышали с начала декабря. Затем имеется еще 24-й корпус, спасшийся при катастрофе Бурбаки, и войска Гарибальди, которые недавно получили подкрепления и достигли 50000 человек, хотя нам неизвестно, какими частями они были усилены и откуда эти части прибыли. В общем все это составляет примерно тринадцать — четырнадцать, может быть, даже шестнадцать дивизий, но по численности и в качественном отношении их совершенно недостаточно, чтобы задержать продвижение новых армий, которые, несомненно, будут направлены против них, если срок перемирия истечет, а мир не будет заключен. Но трехнедельное перемирие не только даст этим французским дивизиям время, чтобы укрепиться; оно даст возможность более или менее неподготовленным новобранцам, находящимся теперь в учебных лагерях, число которых по подсчету Гамбетты составляет 250000 человек, превратиться, по крайней мере лучшим из их батальонов, в пригодные для использования части, которые будут в состоянии вступить в сражение с неприятелем. Таким образом, в случае возобновления войны французы могут оказаться в состоянии отразить любое серьезное вторжение на юг, если не на самой пограничной линии на Луаре или значительно севернее Лиона, то все же в таких пунктах, где присутствие врага не сможет существенно ослабить силу их сопротивления.

Перемирие, разумеется, дает достаточно времени для того, чтобы привести в порядок снаряжение, восстановить дисциплину и моральное состояние армий Федерба и Шанзи, так же как и всех других войск в Шербуре, Гавре и т. д. Вопрос только в том, будет ли должным образом использовано имеющееся время. Тогда как силы французов, таким образом, значительно возрастут как по численности, так и по их качеству, войска немцев едва ли вообще получат какие-нибудь пополнения. В этом отношении перемирие дает преимущества французской стороне.

Но кроме сплошного массива Южной Франции, незавоеванными остаются два полуострова — Бретань с Брестом и Котантен с Шербуром — и сверх того два северных департамента с их крепостями. Гавр также представляет собой незавоеванный, хорошо укрепленный район на побережье. Каждый из этих четырех районов имеет, по крайней мере, один хорошо укрепленный пункт на побережье в качестве надежного убежища для отступающей армии; так что флот, которому в настоящее время нечего, абсолютно нечего больше делать, может поддерживать сообщение между всеми этими районами и югом, перевозить по мере надобности войска из одного пункта в другой и таким способом неожиданно дать возможность разбитой армии возобновить наступление превосходящими силами. Таким образом, пока эти четыре западных и северных района остаются в известной мере неприступными, они создают такое же число слабых мест на флангах пруссаков. Действительно опасная линия для французов тянется от Анже до Безансона; для немцев она, кроме того, тянется от Анже через Ле-Ман, Руан и Амьен к бельгийской границе. Если только французы проявят немного здравого смысла, преимущество немцев на этой линии никогда не может стать решающим, но зато преимущество, приобретенное здесь французами, может при известных условиях иметь решающее значение.

Таково стратегическое положение. Используя с выгодой свой флот, французы могли бы перебрасывать войска на западе и на севере, с тем чтобы принудить немцев держать в этих районах силы, значительно превосходящие их собственные и ослабить войска, посланные для завоевания юга, а воспрепятствовать этому было бы главной задачей французов. Сосредоточивая свои армии в большей степени, чем это делалось до сих пор, и высылая вместе с тем большее число мелких партизанских отрядов, французы с имеющимися силами могли бы добиться лучших результатов. В Шербуре и Гавре, по-видимому, значительно больше войск, чем требовалось бы для обороны; а мастерски осуществленное разрушение моста в Фонтенуа около Туля, в центре области, оккупированной завоевателями, показывает, чего могут достигнуть отважные партизаны. Если война вообще возобновится после 19 февраля, она должна быть действительно войной не на жизнь, а на смерть, войной, подобной войне Испании против Наполеона, войной, в которой никакими расстрелами и поджогами не удастся сломить дух сопротивления.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1869, 8 февраля 1871 г.

КАТАСТРОФА БУРБАКИ

От корреспондента «Standard» мы получили, наконец, сообщение очевидца о том, что происходило в армии Бурбаки во время ее злополучной январской кампании. Корреспондент находился в дивизии генерала Креме, которая образовывала крайний левый фланг при наступлении и арьергард во время отступления. Сообщение этого корреспондента, хотя, разумеется. одностороннее и полное неточностей в отношении того, что не происходило непосредственно перед его глазами, является очень ценным, так как в нем приводятся до сих пор неизвестные факты и даты и таким образом проливается яркий свет на эту фазу войны.

Армия Бурбаки, численностью в 133000 человек с 330 орудиями, как оказывается, едва ли заслуживала название армии. Солдаты линейных войск, имевшие неплохих офицеров, в физическом отношении уступали мобилям, но у последних едва ли имелись офицеры, знакомые хотя бы со своими элементарными обязанностями. Сведения, полученные из Швейцарии, подтверждают это; если они дают еще худшую характеристику физического состояния людей, то мы не должны забывать, как сказалась на них кампания, продолжавшаяся в течение месяца в условиях голода и холода. Обмундирование — и одежда и обувь — было, по всем сообщениям, видимо, в жалком состоянии. Интендантская служба или хотя бы просто какая-либо организация для проведения сколько-нибудь упорядоченным способом и с известной регулярностью реквизиций и для распределения полученного таким путем продовольствия, как оказывается, на деле совершенно отсутствовала.

Из четырех с половиной корпусов, участвовавших в действиях, три (15-й, 18-й и 20-й) были переданы Бурбаки еще 5 декабря; очень скоро после этого был, вероятно, принят план похода на восток. Все его передвижения, вплоть до 5 января, были только маршами с целью сосредоточения и не встречали препятствий со стороны противника; поэтому они не служили помехой для улучшения организации этой армии — совсем наоборот. Наполеон в 1813 г. превратил своих необученных новобранцев в солдат во время марша в Германию. Таким образом, Бурбаки имел целый месяц для подготовки, и если по истечении предоставленного ему таким образом времени его войска встретились с неприятелем в таком состоянии, как было описано выше, — то вина ложится и на него. Он не обнаружил способностей организатора.

Первоначальный план состоял, как говорят, в том, чтобы идти к Бельфору четырьмя колоннами: одна должна была двигаться по восточной стороне реки Ду, через Юру, чтобы занять или обойти Монбельяр и левый фланг пруссаков; вторая колонна — вдоль долины реки для фронтальной атаки; третья колонна — по маршруту, проходящему западнее, через Ружмон и Виллерсексель против правого фланга противника; дивизия же Креме должна была прибыть из Дижона через Люр и выйти за правым флангом пруссаков. Но это было изменено. Все три первые колонны двигались вперед одной дорогой по долине, — из-за этого, как утверждают, было потеряно пять дней, в течение которых Вердер получил подкрепление, а так как вся армия Бурбаки была отброшена также на один путь отступления, то она снова потеряла время и была таким образом отрезана от Лиона и прижата к швейцарской границе. Совершенно очевидно, что переброска войск примерно в 120000 человек — и войск столь слабо организованных — одной колонной и по одному только пути должна была вызвать беспорядок и задержку; но предположение, что эта ошибка была действительно совершена в таких масштабах, не так уж достоверно. Согласно всем предыдущим сообщениям, войска Бурбаки подошли к Бельфору широким фронтом, от Виллерсекселя до швейцарской границы, а это означает, что были использованы разные дороги, упомянутые в первоначальном плане. Но каковы бы ни были причины задержки, она произошла и послужила главной причиной проигрыша сражения у Эрикура. Бой у Виллерсекселя произошел 9 января. Виллерсексель находятся приблизительно в двадцати милях от прусских позиций у Эрикура, и Бур-баки понадобилось пять дней, вплоть до вечера 14-го, чтобы подвести свои войска к этим позициям и получить возможность атаковать их на следующее утро! На это мы указывали в одной из предыдущих статей как на первую крупную ошибку в этом походе [См. настоящий том, стр. 246. Ред.], а теперь из сообщения корреспондента мы видим, что офицеры Креме поняли это даже раньше, чем началось сражение у Эрикура.

В этом трехдневном сражении 130000 французов действовали против 35000—40000 немцев и не смогли взять их укрепленные позиции. При таком численном превосходстве возможны были самые смелые фланговые движения. Сорок или пятьдесят тысяч человек, решительно брошенных в тыл немцев, в то время как остальные сковали бы противника с фронта, почти наверняка могли бы заставить его отступить со своих позиций. Но вместо этого был атакован лишь фронт — укрепленный фронт позиций, что вызвало огромные и бесплодные потери. Фланговые атаки велись настолько слабо, что на правом фланге немцев одной немецкой бригады (Келлера) оказалось достаточно, чтобы не только отбить их, но и удержать Фрайе и Шенебье и, в свою очередь, обойти французов с фланга. Молодым войскам Бурбаки пришлось, таким образом, выполнять самую трудную задачу, которая только может быть поставлена перед солдатом в сражении, в то время как при их численном превосходстве было бы легче захватить позиции с помощью маневра. Но, вероятно, опыт последних пяти дней показал Бурбаки, что рассчитывать на подвижность его армии бесполезно.

После того, как 17 января наступление было окончательно отражено, последовало отступление к Безансону. Вполне вероятно, что это отступление происходило, главным образом, по одной дороге в долине Ду, но нам известно, что крупные части отступали и по другим дорогам, расположенным ближе к швейцарской границе. Как бы то ни было, 22-го пополудни арьергард под командованием Креме прибыл в Безансон. Следовательно, авангард должен был прибыть туда еще 20-го и 21-го должен был быть готовым к выступлению против пруссаков, которые в этот день достигли Доля. Но нет, на них не обращали никакого внимания до прибытия Креме, который сразу же был переведен из арьергарда в авангард и 23-го послан навстречу немцам к Сен-Ви. На следующий день Креме получил приказ вернуться в Безан-сон; два дня были потеряны в нерешительности и бездействии, пока 26-го после смотра 18-му корпусу Бурбаки не попытался совершить самоубийство. Тогда начинается беспорядочное отступление в направлении на Понтарлье. Но в этот день немцы, находившиеся в Мушаре и Салене, были ближе к швейцарской границе, чем спасающиеся бегством войска, для которых путь к отступлению был, фактически, отрезан. Это уже не было более состязанием в скорости; немцы смогли не спеша занять выходы из всех продольных долин, через которые еще можно было спастись, в то время как их другие войска теснили французов с тыла. Затем последовали бои вокруг Понтарлье, показавшие разбитой армии французов, что она отрезана, результатом чего была конвенция в Ле-Верьере и сдача всей этой армии швейцарцам[134].Все поведение Бурбаки с 15 по 26 января, по-видимому, доказывает, что он утратил всякую уверенность в своих солдатах и, следовательно, потерял также всякую уверенность в самом себе. Почему он приостановил движение своих колонн в Безансоне до прихода Креме, упустив, таким образом, всякую возможность спастись; почему он отозвал самую лучшую в армии дивизию Креме сразу после того, как послал ее из Безансона навстречу пруссакам, блокировавшим прямую дорогу в Лион; почему после этого он промедлил еще два дня, в результате чего в общем в Безансоне было потеряно целых шесть дней, — все это невозможно объяснить, если только не предположить, что Бурбаки весьма не хватало той решительности, которая является самым главным качеством самостоятельно действующего начальника. Старая история августовской кампании повторилась снова. И любопытно, что эту крайнюю нерешительность опять-таки проявил генерал, унаследованный от империи, тогда как ни один из генералов республики, — каковы бы ни были их ошибки, — не обнаружил подобной нерешительности и не был за нее так наказан.

Напечатано в «The Pall Mall Gazette» № 1878, 18 февраля 1871 г.

К. МАРКС

КОМИТЕТУ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ[135]

Лондон, 2 августа 1870 г.

Друзья!

Прежде всего — спасибо за подробный отчет о рабочей партии в Германии! Я тотчас же передал его Генеральному Совету.

Работу о земельной собственности и земельных отношениях в Германии, которую вы просите, должен был пока отложить из-за полного отсутствия времени[136].

Обращение, принятое на meeting [собрании. Ред.] в Брауншвейге (16 июля 1870 г.), — как вы увидите из посланного мной на прошлой неделе воззвания Генерального Совета, — я частично включил в это воззвание ... [См. настоящий том, стр. 4. Ред.]

Согласно § 3 Устава[137] Генеральный Совет не может отсрочить созыв конгресса. Все же, ввиду создавшихся в настоящий момент исключительных обстоятельств, он взял бы на себя ответственность за такой шаг, если бы получил в этом необходимую поддержку со стороны секций. Поэтому было бы желательно, чтобы мы официально получили из Германии подобное мотивированное предложение.

Напечатано с купюрами в книге: W. Bracke «Der Braunschweiger Ausschus der social demokratischen Arbeiter-Partei in Lotzen und vor dem Gericht», Braunschweig, 1872

Печатается по тексту, опубликованному в книге В. Бракке

Перевод с немецкого

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС 

О КАРЛЕ БЛИНДЕ[138]

Статью следовало бы озаглавить не «Принц Наполеон и т. д.», а «Я сам». На каждое упоминание имени принца Наполеона в статье приходится по меньшей мере двадцать упоминаний местоимения «Я», не считая упоминаний в косвенных падежах и производных формах. Все то, что в статье говорится о принце Наполеоне печаталось уже неоднократно. То, что в статье говорится о собственном «Я» Блинда, увы, также неоднократно печаталось, сообщалось, публиковалось в Англии, таким образом все это, к сожалению, известно владельцам и редакторам как существующих, так и некогда существовавших воскресных обозрений.

Если отбросить в сторону фальшивые претензии газеты, можно сделать вывод, что в ней дается новая версия старой побасенки Блинда: каким образом Карл Блинд в результате различных неблагоприятных обстоятельств был, к несчастью, лишен возможности изменять ход истории. Прежде всего приводится часто повторяемое предание, — которое и составляет основной капитал Блинда, — о том, как он был послан с дипломатической миссией от доживавшего свои последние дни временного правительства южногерманских повстанцев 1849 г. якобы к правительству Французской республики, а на самом деле к революционному правительству Ледрю-Роллена, которое, как предполагалось, должно было быть вскоре установлено в результате народного восстания[139]. Но увы! Пруссаки бесцеремонным образом изгнали в Швейцарию пославшее Блинда правительство, а демонстрация 13 июня, которой предстояло установить правительство, при коем он был в действительности аккредитован, была разогнана столь же бесцеремонно[140]. В результате весьма смехотворной миссии от умершего к так и не родившемуся правительству Блинду посчастливилось быть спасенным существующим французским правительством, которое арестовало его за участие 13 июня в «мирной» демонстрации охваченной волнением парижской национальной гвардии и в конечном счете выслало из страны. Если бы пославшее его правительство продолжало существовать, да если бы к тому же было установлено правительство, к которому он на самом деле был послан, то чего бы только не смог совершить Карл Блинд! Взяв на себя эту миссию от кого-то в Бадене к кому-то в Париже, Блинд сумел «дипломатически» избавиться даже от малейшей возможности рискованной встречи с приближавшейся прусской армией. Во всяком случае кое-что он все-таки совершил [Две последние фразы написаны рукой Маркса. На полях предыдущей страницы рукописи Энгельса Марксом был написан их другой вариант: «Своевременно взяв на себя эту фиктивную миссию за границу, Блинд сумел избавиться от какой-либо возможности встретиться с прусскими войсками, вторгшимися в то время в Баден». Ред.].

Далее, в 1870 г., в начале франко-прусской войны, Италия могла бы присоединиться к Франции. Но Карл Блинд был на страже. «Если бы король Виктор-Эммануил и т. д.» (стр. 519). Но опять-таки это оказалось миссией от одного несуществующего правительства к другому несуществующему правительству. Луи-Наполеон отказался уступить Рим Виктору-Эммануилу, и, вынуждая его, таким образом, силой вырывать этот город из рук Франции, сделал союз Италии с Францией невозможным[141]. Снова услуги и предложения Карла Блин-да — сколь бы ценными они ни являлись — были отклонены. И вот Блинд, вечно бывший дипломатом in partibus [in partibus infidelium — вне реальной действительности (буквально: «в стране неверных» — добавление к титулу католических епископов, назначавшихся на чисто номинальные должности епископов нехристианских стран). Ред.], вместо того, чтобы изменять ход истории, был вынужден довольствоваться «самой горячей благодарностью» Мадзини.

Поневоле вспоминается хвастун, который, будучи втянутым в скандал, кричал: «Держите меня, друзья, а то я сделаю что-нибудь ужасное». К несчастью для всего мира, но, быть может, к счастью для г-на Карла Блинда, всякий раз, когда он готов был выступить на передний план исторических событий, какое-нибудь неприятное обстоятельство мешало ему совершить то «ужасное», что должно было бы обессмертить его.

Будем надеяться, что это — последнее литературное произведение, по крайней мере на английском языке, написанное Карлом Блиндом по поводу Карла Блинда и в интересах Карла Блинда.

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

ПИСЬМО КОМИТЕТУ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ[142]

... Военная камарилья, профессура, бюргерство и трактирные политики утверждают, что это [Речь идет об аннексии Эльзаса и Лотарингии. Ред.] — средство навсегда оградить Германию от войны с Францией. Напротив, это — вернейший способ превратить данную войну в европейскую институцию. Это — действительно наилучшее средство увековечить в обновленной Германии военный деспотизм как необходимое условие господства над Польшей Запада — Эльзасом и Лотарингией. Это — безошибочный способ превратить будущий мир в простое перемирие до тех пор, пока Франция не окрепнет настолько, чтобы потребовать потерянную территорию обратно. Это — безошибочное средство разорить Германию и Францию путем взаимного самоистребления.

Негодяи и глупцы, которые изобрели такие гарантии вечного мира, должны были бы знать, хотя бы из прусской истории, на примере того, как жестоко Наполеон расплатился за Тильзитский мир[143], что подобные насильственные меры для обуздания жизнеспособного народа приводят к прямо противоположным результатам. А что представляет собой Франция, даже после потери Эльзаса и Лотарингии, по сравнению с Пруссией после Тильзитского мира!

Если французский шовинизм, пока существовала прежняя система государства находил известное материальное оправдание в том, что с 1815 г. столица Франции — Париж, а тем самым и сама Франция оказывалась, после немногих проигранных сражении, беззащитной, то какую новую пищу получит этот шовинизм, как только граница пройдет на востоке — у Вогезов, а на севере — у Меца.

Что лотарингцы и эльзасцы хотят жить под сенью германского правительства, — этого не смеет утверждать даже и самый неистовый [Слова «самый неистовый», замененные в тексте листовки многоточием, вписаны в экземпляре с пометками Энгельса, его рукой. Ред.] тевтон. На этот раз провозглашается принцип пангерманизма и «надежных» границ, который якобы приведет на востоке к великолепным результатам для Германии и Европы.

Тот, кто не совсем еще оглушен теперешней шумихой или не заинтересован в том, чтобы оглушать германский народ, должен понять, что война 1870 г. так же неизбежно чревата войной между Германией и Россией, как война 1866 г. была чревата войной 1870 года.

Я говорю неизбежно, непременно, если не учитывать того маловероятного случая, что в России до этого времени может вспыхнуть революция.

Если этот маловероятный случай не произойдет, то войну между Германией и Россией приходится уже сейчас рассматривать как fait accompli (совершившийся факт).

Будет ли эта война вредна или полезна, — целиком зависит от нынешнего поведения немцев-победителей.

Если они захватят Эльзас и Лотарингию, то Франция вместе с Россией будет воевать против Германии. Нет надобности указывать на губительные последствия подобной войны.

Если же они заключат с Францией почетный мир, то эта война освободит Европу от мос-ковитской диктатуры, растворит Пруссию в Германии, создаст возможность мирного развития на западе континента и, наконец, поможет прорваться социальной революции в России, элементы которой нуждаются для своего развития только в таком внешнем толчке, — стало быть, такая война будет полезна и для русского народа.

Но я опасаюсь, что негодяи и глупцы будут беспрепятственно продолжать свою безумную игру, если германский рабочий класс en masse [в массе. Ред.] не поднимет своего голоса.

Нынешняя война открывает новую всемирно-историческую эпоху тем, что Германия, даже при условии исключения немецкой Австрии, доказала свою способность, независимо от заграницы, идти своим собственным путем. То, что Германия первоначально обретает свое единство в прусской казарме, является наказанием, ею вполне заслуженным. Но результат, хотя и таким способом, все же достигнут. Вздорные мелочи, как, например, конфликт между северогерманскими национал-либералами и южногерманской Народной партией[144], впредь не будут стоять понапрасну поперек дороги. Отношения развернутся в большем масштабе и упростятся. И если тогда германский рабочий класс не сыграет выпавшей на его долю исторической роли, то это — его вина. Нынешняя война перенесла центр тяжести континентального рабочего движения из Франции в Германию. Тем самым на германский рабочий класс ложится еще большая ответственность...

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом между 22 и 30 августа 1870 г.

Включено в текст манифеста Комитета Социал-демократической рабочей партии, напечатанного в виде листовки 5 сентября 1870 г. и в газете «Der Volksstaat» № 73, 11 сентября 1870 г.

Печатается по тексту экземпляра листовки с пометками Ф. Энгельса.

Перевод с немецкого

К. МАРКС

ВТОРОЕ ВОЗЗВАНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО СОВЕТА МЕЖДУНАРОДНОГО ТОВАРИЩЕСТВА РАБОЧИХ О ФРАНКО-ПРУССКОЙ ВОЙНЕ[145]

ЧЛЕНАМ МЕЖДУНАРОДНОГО ТОВАРИЩЕСТВА РАБОЧИХ В ЕВРОПЕ И СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

В нашем первом воззвании от 23 июля мы говорили:

«Похоронный звон по Второй империи уже прозвучал в Париже. Вторая империя кончится тем же, чем началась; жалкой пародией. Но не надо забывать, что именно правительства и господствующие классы Европы дали возможность Луи Бонапарту в течение восемнадцати лет разыгрывать жестокий фарс реставрированной империи» [См. настоящий том, стр. 3. Ред.]

Таким образом, еще раньше чем начались на деле военные действия, мы уже смотрели на бонапартистский мыльный пузырь, как на дело прошлого.

Мы не заблуждались насчет жизнеспособности Второй империи, мы не были также неправы в своем опасении, что для Германии «война потеряет свой чисто оборонительный характер и выродится в войну против французского народа» [См. настоящий том, стр. 4. Ред.]. Оборонительная война действительно кончилась сдачей Луи Бонапарта, капитуляцией при Седане и провозглашением республики в Париже. Но еще задолго до этих событий, уже в тот самый момент, когда обнаружилась полная гнилость бонапартистского оружия, прусская военная камарилья решила превратить войну в завоевательную. Правда, на этом пути лежало довольно неприятное препятствие — собственные заявления короля Вильгельма в начале войны. В своей тронной речи перед Северогерманским рейхстагом Вильгельм торжественно заявил, что он ведет войну против французского императора, а не против французского народа. 11 августа он выпустил манифест к французской нации, в котором говорил [В немецком переводе, сделанном К. Марксом и напечатанном отдельным изданием в 1870 г., эта фраза и следующая за ней цитата из манифеста опущены, а последующий текст до слов: «И они сейчас же подали сигнал...» изложен в сокращенном виде. Ред.]:

«Ввиду того, что император Наполеон произвел на суше и на море нападение на немецкую нацию, которая хотела и теперь еще хочет жить в мире с французским народом, я взял на себя командование германскими армиями, чтобы отразить это нападение, и ход военных событий привел меня к тому, чтобы перейти границы Франции».

Не довольствуясь заявлением, что он взял на себя командование германскими армиями, «чтобы отразить нападение», Вильгельм в подтверждение оборонительного характера войны присовокупил, что только «ход военных событий» привел его к тому, чтобы перейти границы Франции. Оборонительная война, конечно, вовсе не исключает наступательных операций, продиктованных «ходом военных событий».

Таким образом, этот благочестивый король был связан обещанием перед Францией и перед всем миром вести чисто оборонительную войну. Как же освободить его от этого торжественного обещания? Режиссеры всей этой комедии должны были представить дело так, как будто он против своей воли подчиняется неотступным требованиям немецкого народа. И они сейчас же подали сигнал немецкой либеральной буржуазии с ее профессорами и капиталистами, с ее муниципальными советниками и журналистами. Эта буржуазия, которая в своей борьбе за гражданскую свободу с 1846 по 1870 г. выказала невиданную нерешительность, неспособность и трусость, была, конечно, в восторге от той роли рыкающего льва немецкого патриотизма, в которой она должна была выступить на европейской сцене. Она надела на себя маску гражданской независимости, прикидываясь, будто принуждает прусское правительство выполнить тайные планы самого же правительства. Она раскаивалась в своей долголетней и почти религиозной вере в непогрешимость Луи Бонапарта и поэтому громко требовала расчленения Французской республики. Остановимся хоть на минутку на благовидных доводах, пущенных в ход этими рыцарями патриотизма.

Они не осмеливаются утверждать, что население Эльзаса и Лотарингии тоскует по немецким объятиям. Как раз наоборот. Чтобы наказать его за чувства патриотизма к Франции, Страсбург в течение шести дней бомбардируют «немецкими» разрывными снарядами — бомбардируют бесцельно и варварски, ибо это город с обособленно расположенной от него командующей над ним цитаделью, — поджигают его и убивают массу беззащитных жителей! Еще бы! Территория этих провинций некогда принадлежала давным-давно почившей Германской империи. Поэтому эта территория с ее населением, видимо, должна быть конфискована как не теряющая давности немецкая. собственность. Если восстанавливать старую карту Европы, согласно капризам любителей старины, то не следует ни в коем случае забывать, что в свое время курфюрст Бранденбургский в качестве прусского владетельного князя был вассалом Польской республики[146].

Но изворотливые патриоты требуют Эльзаса и той части Лотарингии, население которой говорит по-немецки, как «материальной гарантии» против французского нападения. Так как эта гнусная уловка сбила с толку многих ограниченных людей, мы считаем своей обязанностью подробнее остановиться на ней.

Нет сомнения, что общая конфигурация Эльзаса по сравнению с противоположным рейнским берегом, а также наличие такой большой крепости как Страсбург почти на полпути между Базелем и Гермерсгеймом, сильно облегчает Франции вторжение в Южную Германию, между тем как вторжение во Францию со стороны Южной Германии благодаря этому известным образом затрудняется. Нет, далее, сомнения в том, что присоединение Эльзаса и указанной части Лотарингии сильно укрепило бы границы Южной Германии: она тогда овладела бы хребтом Вогезских гор на всем его протяжении и крепостями, прикрывающими их северные проходы. Если бы был присоединен также и Мец, то Франция сейчас несомненно была бы лишена двух важнейших операционных баз против Германии, но это не помешало бы ей создать новую при Нанси или Вердене. Германия имеет Кобленц, Майнц, Гермерс-гейм, Раштатт и Ульм — все это операционные базы, направленные против Франции. Германия прекрасно воспользовалась ими в последней войне. С какой же тенью права она может завидовать Франции, имеющей с этой стороны только две значительные крепости — Мец и Страсбург? Кроме того, Страсбург угрожает Южной Германии только до тех пор, пока она разъединена с Северной Германией. С 1792 до 1795 г. Южная Германия ни разу не подвергалась вторжению с этой стороны, потому что Пруссия принимала участие в войне против французской революции; но как только Пруссия в 1795 г. заключила сепаратный мир[147] и предоставила Юг самому себе, начались вторжения в Южную Германию и продолжались до 1809 г., причем Страсбург служил операционной базой. В сущности объединенная Германия может всегда обезвредить Страсбург и всякую французскую армию в Эльзасе, если она сконцентрирует все свои войска между Саарлуи и Ландау, как это было в настоящей войне, и двинет их вперед или примет бой на пути из Майнца в Мец. До тех пор, пока главная масса немецких войск находится там, всякая французская армия, вступающая из Страсбурга в Южную Германию, была бы обойдена и ее коммуникации оказались бы под угрозой. Если последняя кампания что-нибудь доказала, то именно легкость вторжения во Францию из Германии.

Но, рассуждая честно, разве не является вообще нелепостью и анахронизмом возводить военные соображения в принцип, согласно которому должны определяться национальные границы? Если следовать этому правилу, то Австрия все еще могла бы предъявлять претензию на Венецию, на линию Минчо, а Франция — на линию Рейна для защиты Парижа, который безусловно больше открыт для нападения с северо-востока, чем Берлин с юго-запада. Если границы должны определяться военными интересами, то претензиям не будет конца, ибо всякая военная линия по необходимости имеет свои недостатки и может быть улучшена посредством присоединения новой примыкающей к ней территории; более того, эти границы никогда не могут быть окончательно и справедливо установлены, ибо каждый раз победитель диктует условия побежденному, и тут, следовательно, уже имеется зародыш новых войн.

Этому нас учит вся история. С целыми нациями бывает то же самое, что и с отдельными людьми. Чтобы отнять у них возможность нападения, нужно лишить их средств обороны. Нужно не только схватить их за горло, но и умертвить их. Если когда-нибудь победитель добивался «материальных гарантий», чтобы сломить силу нации, то это сделал Наполеон I своим Тильзитским договором и тем, как он применял его против Пруссии и остальной Германии. И все-таки несколько лет спустя немецкий народ сломал как тростинку все его гигантское могущество. Но могут ли сравниться «материальные гарантии», которых Пруссия в самых диких мечтах своих надеется добиться от Франции и посмеет добиться, с теми, которые заполучил Наполеон I от самой Германии? Результаты и на этот раз будут не менее гибельны. История воздаст не по числу оторванных от Франции квадратных миль земли, а по величине преступления, состоящего в том, что во второй половине XIX века вновь вызвали к жизни политику завоеваний.

Защитники тевтонского патриотизма говорят: но вы не должны смешивать немцев с французами. Мы хотим не славы, а безопасности. Немцы — по существу миролюбивый народ. Под их благоразумным присмотром даже завоевание превращается из причины будущей войны в залог вечного мира. Конечно, не Германия в 1792 г. вторглась во Францию с возвышенной целью раздавить революцию XVIII века при помощи штыков! И не Германия запятнала себя порабощением Италии, подавлением Венгрии и разделом Польши! Ее нынешняя милитаристская система, при которой все здоровое мужское население делится на две части — постоянную армию в строю и вторую постоянную армию в запасе, причем обе обречены на беспрекословное повиновение своим, божьей милостью, повелителям, — эта система является, конечно, «материальной гарантией» мира и, кроме того, высшей целью цивилизации! В Германии, как и везде, прихвостни власть имущих отравляют общественное мнение фимиамом лживого самохвальства.