Охота на лис

В другой раз Алиса рассказала Марку следующее:

— Лео был очень умным ребенком. В одиннадцать лет его ай-кью составлял 145 баллов. Не знаю, от кого он это унаследовал — у нас с Джеймсом результаты были всегда более чем средние, — но его способности с самого начала стали вызывать массу проблем. У Лео возникло убеждение, что ему может сойти с рук буквально все, в особенности же после того, как он обнаружил в себе умение манипулировать людьми. Конечно, мы постоянно задавались вопросом, где мы ошиблись в воспитании. Джеймс винит себя за то, что не наказывал его. Я нахожу исток многих проблем в том, что мы так часто уезжали за границу и полностью полагались на воздействие школы. — Алиса снова покачала головой. — Теперь я думаю, что истина гораздо проще. Ленивая голова, как говорили в старину, — мастерская дьявола. А Лео никогда не любил трудиться.

Об Элизабет она сказала:

— О, она всегда существовала как бы в тени Лео. И естественно, отчаянно пыталась добиться нашего внимания, бедняжка. Она боготворила отца; когда он надевал форму, у нее начиналась истерика, ведь это почти всегда предвещало расставание. Помню, как однажды, ей было лет восемь или девять, Элизабет отрезала штанины у его армейских брюк. Отец страшно разозлился, а она кричала и вопила, приговаривая: «Заслужил, заслужил!..» Когда я спросила ее почему, она ответила, что не выносит его вида в форме. — Алиса сокрушенно покачала головой. — У нее был очень сложный переходный возраст. Джеймс винит Лео за то, что тот познакомил ее со своими друзьями… а я виню наши частые отлучки. К восемнадцати годам Элизабет стала совершенно неуправляемой. Мы сняли для дочери квартиру и поселили ее там с подругами, но бóльшая часть того, что нам говорили о ее образе жизни, была ложью.

В чувствах Алисы ощущалась какая-то двойственность.

— Невозможно перестать любить собственных детей, — сказала она Марку. — Всегда продолжаешь надеяться, что наступит момент — и они переменятся к лучшему. Но проблема состоит в том, что на каком-то достаточно раннем этапе своей жизни они окончательно отказались от тех ценностей, которые мы пытались им привить, и сочли, что мир обязан предоставлять им абсолютно все, по первому же их желанию. Подобное отношение в конечном итоге ведет к постоянной обиде, постепенно перерастающей в ненависть. Дети думают, что у них жестокий и мстительный отец, который не желает снабжать их деньгами, но им не приходит и не может прийти в голову гораздо более простое объяснение — они слишком часто ходили к колодцу и вычерпали всю воду.

Когда огонь стал разгораться, Марк немного отодвинулся от камина. В его собственном отношении к Лео и Элизабет не было никакой двойственности. Он просто их ненавидел. Они не только «слишком часто ходили к колодцу», они прорыли целые каналы эмоционального шантажа, основанные на уроне семейной чести, чувстве родительской вины. Марк считал Лео не более чем психопатом с патологическим пристрастием к игре, а Элизабет — алкоголичкой и нимфоманкой. Не видел он и никаких «смягчающих обстоятельств». Судьба дала им множество преимуществ, а они ни одним не сумели воспользоваться.

Алиса, разрывавшаяся между материнской любовью и чувством вины из-за своих промахов, в течение многих лет была игрушкой в руках детей. Для нее Лео всегда оставался тем же голубоглазым мальчишкой, которого обожала Вера, и все попытки Джеймса более жестко воздействовать на сына наталкивались на мольбы «дать ему шанс». Неудивительно, что Элизабет так отчаянно пыталась привлечь к себе внимание родителей. Неудивительно также, что она не могла в течение более или менее длительного времени поддерживать отношения с людьми. Личность Лео безраздельно царила в их семействе. Перемены в его настроении служили причиной как семейных ссор, так и семейного мира. Никогда никому ни при каких обстоятельствах не дозволялось забывать о его существовании. Когда Лео хотелось, он мог очаровать любого. Пребывая в дурном расположении духа, он превращал жизнь окружающих в истинный ад. В том числе и жизнь Марка…

Ход мыслей нарушил телефонный звонок. Марк взглянул на Джеймса и увидел, что полковник внимательно смотрит на него.

— Возьмите трубку, — сказал Джеймс, протягивая ему ключи. — Возможно, они перестанут звонить, если увидят вас в библиотеке.

— Кто они?

Полковник устало покачал головой:

— Скорее всего им уже известно о вашем присутствии здесь.

*

— Алло?

Никакого ответа.

— Алло? Алло?..

На другом конце линии полное молчание.

Что такое, черт возьми?..

Автоответчик у полковника был старый, в нем еще использовались пленки. Сбоку мерцала лампочка, сообщавшая о наличии сообщений. Рядом горела цифра «5». Миниатюрные коробочки с пленками лежали за автоответчиком. Достаточно было беглого просмотра, чтобы понять, что здесь велись регулярные записи и ничего не стиралось. Марк нажал на кнопку «новые сообщения» и стал ждать, пока перемотается пленка.

Прозвучали два щелчка, и в микрофоне зазвучал женский голос:

— Недолго вам осталось притворяться невинным… ваш адвокат рано или поздно услышит эти сообщения. Вы думаете, что если будете нас игнорировать, то мы уйдем… но мы не уйдем. Мистер Анкертон знает о ребенке? Он знает о том, что существует живое доказательство содеянного вами? И как вы думаете, на кого она похожа?.. На вас? Или на свою мать? Ведь с помощью анализа ДНК так легко все установить… Достаточно одного-единственного волоска, чтобы доказать, что вы лжец и убийца. Почему вы не сообщили полиции, что за день до своей смерти Алиса ездила в Лондон, чтобы побеседовать с Элизабет? Почему не признались, что она назвала вас безумцем, когда Элизабет рассказала ей всю правду?.. Потому что вы ударили ее? Потому что убили?.. Как вы думаете, что должна была чувствовать ваша бедная жена, узнав, что ее единственная внучка одновременно является и вашей дочерью?..

*

После услышанного Марк вынужден был остаться. Каким-то странно-зловещим образом они поменялись ролями. Теперь Джеймс успокаивал его. Он надеется, что Марк понимает: все это — ложь. Джеймс, конечно, не стал бы сохранять пленки, если бы записанное на них было правдой и он действительно виноват. Шантаж начался в ноябре, по два или три звонка в день с обвинениями в самых тяжких нравственных преступлениях. В последнее время звонки участились. Порой телефон звонил всю ночь напролет, и Джеймс практически не смыкал глаз.

Последнее, несомненно, было правдой. Даже несмотря на то, что звонок был приглушен закрытой дверью в библиотеку, а телефоны в других комнатах отключены, Марк никак не мог уснуть в напряженном ожидании отдаленного дребезжания. И всякий раз, когда оно действительно раздавалось, Марк чувствовал облегчение. Он говорил себе, что теперь у него есть по крайней мере еще час до следующего звонка и можно хоть немного отдохнуть, но вместо этого опять пускался в запутанные логические сопоставления. Если все то, что записано на пленке, неправда, почему тогда так напутан Джеймс? Почему он сразу не рассказал обо всем? И как — да и почему? — он с такой покорностью выносит подобный шантаж?

По запаху трубочного табака Марк понимал, что Джеймс не спит. Он порывался встать и побеседовать с ним, однако мысли путались, и Марк понимал, что ничего хорошего из такого обсуждения не выйдет. Спустя некоторое время другой вопрос начал мучить Марка с не меньшей силой: каким образом чувствуется запах табака, если комната Джеймса в другом конце дома? Любопытство заставило Марка встать и подойти к окну, верхняя створка которого была открыта. Он обнаружил с удивлением, что старик, закутавшись в теплое пальто, сидит на той самой террасе, где умерла Алиса.

Рождественским утром Джеймс ни словом не упомянул о своем ночном бдении. Напротив, он постарался привести себя в порядок, приняв ванну, побрившись и переодевшись в чистую одежду, так, словно пытался тем самым убедить Марка, что всю ночь проспал крепким и здоровым сном. Полковник как будто признал справедливость замечаний Марка, что способность — или неспособность — заботиться о себе служит объективным свидетельством психического здоровья или нездоровья. Он не стал возражать, когда Марк настоял на прослушивании записей. Соглашаясь, Джеймс заметил, что он и сохранял их специально для того, чтобы Марк мог их прослушать, и тут же напомнил: мол, все, что он услышит, — сплошная ложь.

Проблема заключалась в том, что Марк понимал: многое из того, что записано на пленках, вовсе не ложь. Постоянно повторялись различные подробности, совершенно правдивые. Поездка Алисы в Лондон за день до смерти… постоянные упоминания о том, как Элизабет не нравился вид ее отца в форме… негодование Джеймса по поводу того, что вовремя не сделали аборт и ребенка пришлось отдать на удочерение… уверенность Прю Уэлдон в том, что она слышала, как Алиса обвиняла Джеймса, что он разбил жизнь их дочери… бесспорный факт, что у Элизабет нездоровая психика… намек на то, что если внучку найдут, то все увидят, насколько она похожа на Джеймса…

Один из голосов на пленке был замаскирован с помощью специального электронного устройства. Он производил наиболее устрашающее впечатление и, казалось, принадлежал наиболее информированному человеку. Сам собой напрашивался вывод, что это голос Лео. В его рассказе было слишком много интимных подробностей — к примеру, описание спальни Элизабет, когда она была еще ребенком, — чтобы о подобном узнал посторонний человек. Он упоминал о ее любимой игрушке, мишке, которого звали Ринго, по имени знаменитого ударника из «Битлз», и которого она до сих пор хранила в своем лондонском доме; о постерах с Марком Воланом и «Ти-Рекс» у нее на стенах; о голубом покрывале у нее на кровати (покрывало уже давно перенесли в другую пустующую комнату)…

Марк понимал: если он просто начнет расспрашивать Джеймса, у того, несомненно, возникнет впечатление, что Марк заподозрил его в инцесте. Даже заверения полковника, сделанные в самом начале, мол, звонки — очевидный шантаж, сопровождались оговоркой, что он не может понять, в чем состоит цель шантажистов. Если за всем этим стоит Лео, чего он добивается? Если он хочет получить что-то конкретное, почему не предъявляет требований? Зачем вовлекать чужих людей? Кто та женщина, которой так много известно? Каким образом кто-то, не имеющий никакого отношения к семье, мог знать массу мельчайших подробностей о жизни Локайер-Фоксов?

Объяснения полковника выглядели неубедительно, и давал он их весьма неуверенно. Подозрения Марка еще более укрепились, когда Джеймс решительно выступил против вызова полиции: ему якобы не хотелось, чтобы пресса занялась воскрешением событий, окружавших кончину Алисы. Вообще его странным образом преследовала идея воскрешения. Он не хотел, чтобы Марк воскрешал «проклятого мишку» Элизабет в ходе споров по поводу удочерения. Ему не хотелось воскрешения фактов воровства Лео. Все это давно ушло в прошлое и не имеет никакого отношения к нынешней кампании шантажа. Да, конечно, ему известно, почему подобные вещи происходят. Окаянные бабы, чьи имена упоминаются в записи — Прю Уэлдон и Элеонора Бартлетт, — попросту хотят, чтобы он признался в убийстве Алисы.

— Признался?.. — Марк старался, чтобы его голос звучал возможно спокойнее. — По крайней мере в одном они правы: все подобные обвинения могут быть легко опровергнуты с помощью теста ДНК. Возможно, самой лучшей стратегией в данном вопросе будет еще раз тактично обратиться к капитану Смит. И если она пойдет нам навстречу, можно будет без всяких опасений нести пленки в полицию. Какова бы ни была причина бесконечных звонков, они должны расцениваться как шантаж и запугивание.

Джеймс какое-то мгновение выдерживал взгляд Марка, затем опустил голову.

— Я не вижу тактичного способа выполнить то, что вы предлагаете. Я не дурак, знаете ли, и уже обдумывал подобный вариант.

«Зачем ему нужно столь утомительно и навязчиво пытаться доказать, что он сохранил здравый рассудок?» — подумал Марк.

— Нам вообще нет необходимости вовлекать в это дело капитана Смит, — сказал он. — Я могу попросить ее мать, чтобы она взяла в спальне волос Нэнси. Совсем нетрудно найти что-то такое, что подойдет для проведения теста. Такое действие будет вполне законным, Джеймс… по крайней мере в данный момент. Через Интернет найти компании, специализирующиеся на проведении анализа ДНК в случае необходимости установления отцовства…

— Нет!

— В сложившихся обстоятельствах я не могу посоветовать вам ничего другого. Либо последуйте моему совету, либо обратитесь в полицию. Пожалуй, в качестве временного выхода следовало бы сменить номер телефона… Но если за всем этим стоит Лео, он очень скоро узнает и новый номер. В любом случае нельзя оставлять все так, как есть. Вы не выдержите еще одного месяца подобных мук и умрете от нервного истощения. Повсюду начнут распространяться сплетни. Вас будут безнаказанно обливать грязью, если вы открыто не выступите против обвинений.

Джеймс выдвинул ящик стола и вытащил оттуда папку.

— Прочтите, — сказал он, — а потом попытайтесь объяснить мне, какое право я имею превращать ее жизнь в ад. Во всем этом деле по крайней мере одно совершенно ясно. Марк, она не должна отвечать за того человека, который стал ее отцом.

«Дорогой капитан Смит,

мой поверенный сообщил мне, что в том случае, если я попытаюсь связаться с вами, вы подадите в суд…»

Час спустя, сказав Джеймсу, что ему необходимо немного прогуляться, чтобы привести мысли в порядок, Марк пересек огород и направился к Мэнор-Лодж. Но если он ожидал что-либо узнать от Веры Доусон, то глубоко заблуждался. Более того, Марк был потрясен, до какой степени деградировали ее мыслительные способности с августа. Вера не впустила его в дом, а держала у двери и, шамкая старческим ртом, постоянно твердила что-то о несправедливостях по отношению к ней. Теперь Марка значительно меньше удивляли беспорядок и запустение, в которых пребывал Особняк. Он спросил ее о Бобе.

— Ушел.

— А вы знаете куда? Может, он в саду?

В слезящихся глазах сверкнула довольная улыбка.

— Сказал, что его не будет восемь часов. Значит, пошел на рыбалку.

— На рыбалку? На Рождество?

Улыбка исчезла.

— Ему лишь бы со мной время не проводить. Я хороша только для работы. «Иди и убирай там у полковника», — приказывает мне, а я ведь иногда утром и с постели-то встать не могу.

Марк попытался улыбнуться.

— Не могли бы вы передать Бобу, чтобы он зашел в Особняк? Есть разговор. Если сможет, пусть заглянет сегодня вечером, а если нет, то завтра. Позвольте я напишу ему записку, чтобы вы не забыли.

Она подозрительно прищурилась:

— У меня с памятью все в порядке. И с мозгами тоже.

Она почти буквально повторяла слова Джеймса.

— Извините, я просто подумал, что так будет удобнее.

— А о чем это вы хотите с ним говорить?

— Да ни о чем особенном. Просто поболтать.

— И не смейте перемывать мне кости! — злобно прошипела Вера. — У меня такие же права, как и у всех других людей. Не я крала кольца госпожи. А украл кольца ихний сын. И скажите обо всем полковнику. Слышите? Пусть знает! Проклятый старый подонок. Он и убил ее.

Она захлопнула дверь перед носом у Марка.

Глава 7

Поселок Шенстед

Второй день Рождества, 2001 г.

После нескольких бесполезных попыток дозвониться до своего адвоката — автоответчик в офисе сообщал, что в адвокатской конторе выходные до 2 января, — Дик сжал зубы и набрал номер особняка «Шенстед». Если у кого и будет сегодня связь с адвокатом, так это у Джеймса Локайер-Фокса. Если верить Прю, жене Дика, старик находился под постоянной угрозой ареста. «Вот увидишь, — не уставая, твердила она, — пройдет немного времени, и полиция будет вынуждена принять меры». Впрочем, даже не вдаваясь в бабьи сплетни, можно было сказать наверняка, что так как полковник является вторым, помимо Дика, владельцем недвижимости, граничащей с Рощей, рано или поздно он обязательно окажется вовлечен в разбирательство. Так что ему следует узнать о случившемся как можно раньше, подумал Дик. Тем не менее Дику звонить полковнику не очень-то хотелось.

Дело в том, что обитатели Шенстедской фермы не общались с Локайер-Фоксом с тех самых пор, как Прю сообщила полицейским, что слышала звуки ссоры в Особняке вечером накануне смерти Алисы. Прю всегда подчеркивала, что, мол, сама судьба пробудила в ней любовь к подслушиванию, дабы со временем она смогла послужить благому делу. А кроме того, у Прю ни разу за три года не возникло желания, выгуливая вечером собак, отправиться с ними в Рощу. Почему же подобное желание взбрело ей в голову в ту ночь? Прю гостила удочери в Борнмуте, и, когда она возвращалась домой, один из лабрадоров начал выть. К тому времени, когда она достигла Рощи, волнение собаки достигло кульминации. Прю свернула на грунтовую дорогу и выпустила обеих собак.

Собаки должны были бы сделать свое дело и вернуться, но пес, словно забыв о причине своей отлучки, взял след и исчез в лесу. Прю подумала, что ни при каких обстоятельствах не отправится на поиски собаки без фонарика, и потому стала рыться в бардачке в поисках собачьего свистка. Когда она выпрямилась, то услышала звуки ссоры, они доносились откуда-то слева. Поначалу Прю предположила, что причиной происходящего стала ее непослушная псина, однако, прислушавшись, поняла, что один из голосов принадлежит Алисе Локайер-Фокс, и из любопытства решила пока не свистеть.

К семейству Локайер-Фокс Прю относилась весьма своеобразно. Струнка тщеславия и снобизма всегда вызывала в ней желание сделаться постоянным гостем в Особняке, числить Локайер-Фоксов среди ближайших друзей, иногда в разговоре как бы невзначай упоминая их имя. То, что со времени их приезда в Шенстед три года назад ее с Диком пригласили в Особняк лишь однажды — причем для весьма формального знакомства, — крайне раздражало Прю, тем более что ее ответные приглашения к обеду вежливо отклонялись. Дик не видел особых причин для недовольства. Они не большие любители светского общения, если уж хочется, сходи и поболтай с ними на кухне. Все остальные в округе так и поступают.

Прю, собственно, так и поступила, несколько раз навестила Алису, но натолкнулась на довольно прохладное отношение — хозяйка Особняка дала ей понять, что у нее есть гораздо более важные дела, чем заниматься кухонными сплетнями. После этого все их общение сводилось к краткому обмену приветствиями при случайной встрече на дороге и к внезапным появлениям Алисы на кухне у Прю с просьбой пожертвовать что-нибудь в один из ее многочисленных благотворительных фондов. В глубине души Прю не сомневалась, что Алиса и Джеймс смотрят на нее свысока, и была совсем не против покопаться в грязном белье соседей — вдруг найдется что-то такое, что даст ей определенное преимущество над заносчивыми снобами?

Ходил слух — в основном его распространяла Элеонора Бартлетт, — что Локайер-Фоксы, несмотря на сдержанность, которую они демонстрировали на публике, наедине отличаются крайне горячим темпераментом. Прю никогда никаких свидетельств этого не видела, однако считала подозрения Элеоноры вполне вероятными. Джеймс производил впечатление человека, неспособного на демонстрацию сколько-нибудь сильных эмоций, а по своему опыту Прю знала, что подобное жесткое подавление своих чувств рано или поздно приводит к взрыву. Распространялись и сплетни о каких-то семейных тайнах, в основном связанные с дурной репутацией Элизабет как дамочки, помешанной на сексе. Локайер-Фоксы хранили по поводу этого столь же суровое молчание, как и по поводу всего остального.

Прю подобная сдержанность казалась неестественной, и она часто приставала к Дику с просьбой что-нибудь разведать. «Фермеры-арендаторы должны что-то знать о тайнах хозяев их земли, — говорила она. — Почему ты не спросишь их, в чем состоят пресловутые секреты Локайер-Фоксов? Люди говорят, что сын у них — вор и игрок, а дочь практически ничего не получила в ходе бракоразводного процесса из-за бесчисленных измен мужу». Дик был настоящим мужчиной, и подобные бабьи пересуды его не интересовали, потому он советовал Прю: «Держи язык за зубами, не то прослывешь сплетницей». Кроме того, заметил Дик, поселок слишком маленький, чтобы в нем можно было безнаказанно заводить врагов, особенно в лице самых старых его обитателей.

И вот теперь, услышав оглашающий ночной воздух голос Алисы, Прю с восторгом повернула голову в ту сторону, откуда он доносился. Некоторые слова уносил ветер, но в целом смысл разговора был вполне ясен.

— Нет, Джеймс… я не стану больше с этим мириться!.. Ты погубил Элизабет… Какая жестокость! Отвратительно… поступила по-своему… давно бы пойти к врачу…

Прю приложила ладонь к уху, чтобы лучше расслышать мужской голос. Даже если бы Алиса не произнесла имени «Джеймс», Прю в любом случае безошибочно определила бы, кому принадлежит этот суховато-монотонный баритон. К сожалению, она не смогла расслышать ни одного слова, из чего заключила, что полковник стоит, отвернувшись в противоположную сторону.

— …деньги — мои… не может быть и речи о том, чтобы уступить… лучше умру, чем отдам их тебе… о, ради Бога… Нет, не надо! Пожалуйста… НЕ НАДО!

Последние слова были самым настоящим воплем, за которым последовал звук удара и хриплый возглас Джеймса:

— Сучка!

Встревоженная, Прю сделала шаг вперед, уже подумывая о том, не обратиться ли к кому-нибудь за помощью, но тут снова раздался голос Алисы:

— Ты сошел с ума… Я никогда не прощу тебе… Мне давно следовало от тебя избавиться.

Прошла еще секунда или две, и Прю услышала стук захлопывающейся двери.

Миновали еще целых пять минут, прежде чем Прю осмелилась поднести свисток к губам и позвать своих лабрадоров. Свистки рекламировались как тихие и не раздражающие человеческий слух, но таковыми, естественно, не являлись. Любопытство Прю сменилось смущением, когда она представила себе тот стыд, который может испытать Алиса, узнав, что ее унизительную беседу с супругом услышали. С удивлением Прю много раз возвращалась к мысли о том, какой же жуткий человек этот Джеймс! Как можно быть «святее папы римского» на людях — и таким чудовищем в семейном кругу?!

Загоняя собак в машину, Прю размышляла об услышанном, пытаясь домыслить то, что ей не удалось уловить. К тому времени, когда она добралась до дома и обнаружила, что Дик уже спит, суть спора между Локайер-Фоксами предстала ей во всей своей жуткой полноте. И потому, когда на следующее утро Дик вернулся из поселка с новостями о смерти Алисы и о допросе Джеймса полицией по поводу пятен крови, обнаруженных рядом с телом покойной, Прю была потрясена, но совсем не удивлена.

— Я во всем виновата, — проговорила она с болью в голосе и поведала мужу, свидетельницей какой сцены стала. — Они спорили по поводу денег. Она сказала, что он сошел с ума и что ему нужна консультация врача, поэтому он назвал ее сучкой и ударил. Мне следовало как-то ей помочь, Дик. Почему я ничего не сделала?

Дик пришел в ужас:

— Ты уверена, что слышала именно их? Может, это был кто-то из жильцов арендуемых коттеджей?

— Разумеется, уверена! Я отчетливо слышала почти все ее слова, и один раз она прямо назвала его Джеймсом. Правда, из того, что он говорил, я поняла только слово «сучка», но я не могла ошибиться, говорил именно он. Как ты думаешь, что мне делать?

— Позвонить в полицию, — ответил Дик уныло. — Что еще ты можешь сделать?

Вердикт коронера и тот факт, что Джеймс оставался на свободе, стали благоприятной почвой для распространения всякого рода пересудов. Одни из них, такие, например, как рассуждения насчет существования неких ядов, следы которых невозможно установить, членства в масонской ложе, даже участия в магических жертвоприношениях животных с Джеймсом в роли главного черного мага, Дик с ходу отверг как совершенно абсурдные. Все остальное — нежелание старика покидать Особняк и территорию вокруг него; мгновенное исчезновение Джеймса, когда Дику однажды случилось заметить его у ворот; холодное обращение с полковником его же собственных детей на похоронах Алисы; подчеркнутое нежелание поддерживать в дальнейшем благотворительные фонды жены, отказ от друзей и грубое поведение со всеми доброжелателями, приходившими к Джеймсу с соболезнованиями, — все это, по мнению Дика, являлось свидетельством психического расстройства, о котором говорила Алиса во время подслушанной Прю ссоры.

*

На звонок Дика ответили после второго гудка.

— Особняк «Шенстед».

— Джеймс? Это Дик Уэлдон. — Мгновение он ждал ответа, однако в на другом конце провода молчали. — Послушайте… э-э… дело непростое… я не стал бы вам звонить, если бы не срочность. Я понимаю, что во второй день Рождества нужно думать совсем о другом, однако у нас в Роще обнаружилась весьма серьезная проблема. Я звонил в полицию, а они перекинули ответственность на местные власти, на какую-то дамочку по имени Салли Мейси. Я беседовал с ней; она заявила, что примет меры только в том случае, если мы назовем ей имя землевладельца. Я ей, конечно, ответил, что там нет никакого владельца… и, естественно, поступил очень глупо, теперь-то я понимаю… В такой ситуации нам нужен адвокат, а у моего долгие рождественские каникулы… Учтите, для вас это вот-вот станет не меньшей проблемой, чем для меня, — подонки разбили лагерь практически на вашем пороге… — Он запнулся, немного озадаченный тишиной в трубке. — Я подумал, что удастся воспользоваться услугами вашего адвоката…

— Вы говорите не с Джеймсом, мистер Уэлдон. Я, конечно, могу пригласить его к телефону, если желаете, но у меня сложилось впечатление, что вам нужен именно я, а не он. Меня зовут Марк Анкертон. Я поверенный Джеймса.

Дик немного растерялся:

— Извините. Я не знал.

— Понимаю. Иногда очень легко перепутать голоса… — короткая пауза, — слова тоже, в особенности когда они толкуются вне контекста.

Это был ироничный намек на Прю, но Дик его не понял. Он стоял, уставившись на стену, вспоминая странно знакомый голос бродяги в лесу и в который уже раз пытаясь установить, кому он принадлежит.

— Вам следовало бы представиться, — сказал он как-то невпопад.

— Я бы хотел узнать, чего вы хотите, прежде чем беспокоить Джеймса. К сожалению, в последнее время не многие звонки в Особняк отличаются вежливостью, как ваш, мистер Уэлдон. Обычной формой обращения стало «ты, подонок, убийца» или что-то подобное.

Дик был потрясен:

— Но кто может так поступать?