Охота на лис

Дорогая капитан Смит,

мой поверенный сообщил мне, что в том случае, если я попытаюсь связаться с вами, вы подадите в суд. По названной причине я хочу с самого начала поставить вас в известность, что пишу без ведома Марка Анкертона, и таким образом вся ответственность за это письмо ложится исключительно на меня. Кроме того, я хотел бы заверить вас, что не стану оспаривать иск, который вам будет угодно предъявить, и с готовностью выплачу любую компенсацию, которую суд сочтет уместной.

Исходя из сказанного, я уверен, что у вас возник вполне законный вопрос: что заставляет меня писать письмо, которое может обойтись мне так дорого? Подобное безрассудство, капитан Смит, объясняется страстью азартного игрока, каковая всегда была мне присуща. Я ставлю возможные значительные финансовые издержки против одного из десяти — а возможно, даже одного из ста — шансов, что вы мне ответите.

Марк охарактеризовал мне вас как разумную, уравновешенную, смелую и вполне успешную в жизни молодую женщину, которая глубоко верна своим родителям и не чувствует ни малейшего желания знать что-то о людях, которые остаются для нее абсолютно чужими. Он рассказал мне, что ваша семья принадлежит к числу старинных фермерских семейств и что после демобилизации из армии вы собираетесь также стать фермером. Помимо этого, он поведал мне, что вы составляете гордость своих родителей, мистера и миссис Смит, и, с другой стороны, отметил, что и вам посчастливилось оказаться в столь достойной семье.

Прошу вас, поверьте, вряд ли что-либо из сказанного им могло бы доставить мне большее удовольствие. Мы с женой всегда надеялись, что ваше будущее окажется в руках порядочных людей. Марк несколько раз повторил, что вы не проявили никакого любопытства относительно ваших родственных связей, подчеркнув, что даже не желаете знать имен своих родственников. Если ваше намерение все еще остается в силе, в таком случае выбросите это письмо не дочитывая.

Мне всегда нравились басни. Когда мои дети были совсем маленькими, я часто читал им Эзопа. Им особенно нравились истории про Лису и Льва по причинам, которые я объясню немного позже. Мне не хочется здесь излагать слишком многое из страха показаться излишне навязчивым и произвести впечатление человека, пренебрегающего вашим достаточно ясно высказанным мнением. Поэтому я вкладываю в свое письмо вариант известной басни Эзопа и две газетные вырезки. Судя по тому, что говорил мне о вас Марк, вы, вне всякого сомнения, сможете прочесть все, что в них сказано между строк, и сделать точные выводы.

Достаточно будет сказать, что мы с женой, к несчастью, не сумели достичь того высокого уровня родительского влияния на детей, какого, без сомнения, в вашем случае достигли супруги Смит. Легко было бы свалить всю вину за это на службу в армии, отсутствие отцовского влияния все то время, когда я вынужден был надолго оставлять дом, на дурную внешнюю среду, непредсказуемые воздействия во время пребывания детей в интернате, недостаток необходимого присмотра в каникулярное время. Но теперь я полагаю, что все перечисленное все-таки не имело решающего значения.

Всему виной мы сами. Мы потакали им во всем, чтобы хоть как-то компенсировать наши частые отлучки из дому, а их вызывающее поведение истолковывали как попытку привлечь к себе внимание. Мы также — и я со стыдом должен в этом признаться — твердо держались мнения, что в нашем мире многое значит благородное имя, и очень редко требовали от них ответа за свои ошибки. Самой большой утратой для нас было то, что мы потеряли вас, Нэнси. И по самой отвратительной причине — из-за элементарного снобизма. Скрыв факт беременности нашей дочери, мы помогли ей найти «хорошего мужа» и затем отказались от единственной внучки.

Если бы я был верующим человеком, я бы назвал происшедшее с нами Божьим наказанием за то, что мы такое огромное значение придавали семейной чести. Мы отреклись от вас с такой поспешностью из стремления спасти репутацию, ни на мгновение не задумавшись о ваших достоинствах и о вашем будущем.

С особой болью выслушал я рассказ Марка о том, с каким равнодушием вы отнеслись к сообщению о том, что по праву рождения принадлежите к семейству Локайер-Фокс. В конце концов, ведь имя — всего лишь имя и не более, и достоинство семьи заключено в сумме составляющих ее частей, а отнюдь не в том ярлыке, который она для себя избрала. Если бы я осознал эту истину раньше, вряд ли мне пришлось сейчас писать вам письмо. Мои дети выросли бы достойными членами общества, а вас мы бы приняли с радостью, а не отвергли бы со стыдом.

Я заканчиваю со словами, что перед вами единственное письмо, которое я намерен вам написать. Если вы не ответите или если вы подадите судебный иск, я буду считать, что игра мной проиграна. Я намеренно не объяснил истинных причин моего желания встретиться с вами, хотя, по всей вероятности, вы уже поняли, что ваш статус моей единственной внучки имеет к названным причинам непосредственное отношение.

Думаю, Марк сказал вам, что вы проявите величайшую отзывчивость, если согласитесь на встречу со мной. Я хотел бы добавить, что в этом случае появится надежда хоть в какой-то степени искупить вину ныне уже покойного человека.

Искренне ваш

Джеймс Локайер-Фокс

Лев, старый Лис и щедрая Ослица

Лев, Лис и Ослица несколько лет жили вместе в крепкой дружбе до тех пор, пока Лев не стал презирать Лиса за его старческий возраст, а Ослицу за ее щедрость к незнакомцам. Он требовал, чтобы его все почитали, так как обладал огромной силой, и настаивал на том, чтобы щедрость проявлялась только к нему. Ослица, пребывавшая в сильнейшем страхе, собрала все свое богатство и попросила Лиса сохранить его до тех пор, пока Лев не образумится. Лев страшно разгневался и сожрал Ослицу. После чего он попросил Лиса разделить богатство Ослицы. Престарелый Лис, понимая, что не сможет противостоять Льву, указал на груду, в которую были сложены сокровища Ослицы, и сказал, что Лев может забирать все. Лев, полагая, что Лис кое-чему научился на примере смерти Ослицы, сказал: «Кто научил тебя, мой прекрасный друг, искусству деления? Ты выполнил его идеально». Лис ответил: «Я узнал цену щедрости от нашей подруги Ослицы». Затем он закричал, пытаясь призвать на помощь обитателей джунглей, чтобы напугать Льва и разделить богатства Ослицы между другими зверями. «Таким образом, — сказал он Льву, — ты ничего не получишь, а Ослица будет отомщена».

Но Лев сожрал Лиса и забрал и его богатства тоже.

Локайер-Фокс Алиса Флора

неожиданно скончалась у себя дома 6 марта 2001 года в возрасте 78 лет. Горячо любимая супруга Джеймса, мать Лео и Элизабет и щедрая подруга очень многих. Похоронная служба состоится в соборе Св. Петра в Дорчестере 15 марта в 12.30. Просьба не приносить цветов. Желающие могут направлять пожертвования либо д-ру Барнардо, либо в Королевское общество защиты животных.

Заключение коронера

В результате расследования, проведенного коронером, было установлено, что Алиса Локайер-Фокс, 78 лет, проживавшая в особняке «Шенстед», скончалась естественной смертью. Заключение сделано, несмотря на не совсем ясные данные патологоанатомического исследования, в ходе которого так и не удалось с необходимой однозначностью установить причину смерти. В связи с тем, что рядом с телом покойной найдены пятна крови, а соседи утверждали, что ночью накануне ее кончины слышали шум ссоры, доносившийся из особняка, начато полицейское расследование.

Миссис Локайер-Фокс на террасе особняка «Шенстед» утром 6 марта обнаружил ее муж. Женщина, в одной лишь ночной рубашке, к тому моменту была мертва уже в течение некоторого времени. Полковник Локайер-Фокс, дававший показания в ходе расследования, сообщил, что, по его мнению, миссис Локайер-Фокс встала ночью, чтобы покормить лис, постоянно посещавших особняк «Шенстед». «В голову приходит только одно — она потеряла сознание и умерла от переохлаждения». Полковник решительно отрицал то, что, когда он спустился на террасу, выход туда был заперт с внутренней стороны, а также то, что миссис Локайер-Фокс не могла вернуться в дом, если бы захотела.

Коронер упомянул, что, по словам одной соседки, вскоре после полуночи 6 марта из особняка доносился шум ссоры между мужчиной и женщиной. Полковник Локайер-Фокс отрицал, что подобное могло иметь место между ним и его женой, и коронер принял его свидетельство. Он также принял как правдивое утверждение о том, что пятна крови, обнаруженные на полу в двух футах от тела покойной, принадлежали животному, а не человеку. В опровержение сплетен, окружавших смерть Алисы Локайер-Фокс, он сказал: «Все слухи в данном случае ни на чем не основаны. Надеюсь, что сегодняшнее заключение положит им конец. По не совсем ясной причине миссис Локайер-Фокс решила выйти на улицу холодной ночью легко одетой, что и закончилось трагедией».

Дочь богатого шотландского землевладельца Алиса Локайер-Фокс хорошо известна благодаря кампаниям против жестокости по отношению к животным. «Нам всем будет ее очень не хватать, — сказал представитель дорсетского отделения Лиги противников жестоких видов спорта. — Она считала, что любая жизнь обладает ценностью и к любому живому существу нужно относиться с уважением. Миссис Локайер-Фокс также известна своей щедростью по отношению к местным детским домам и приютам. Ее имущество, составляющее 1,2 миллиона фунтов, переходит к супругу.

Дебби Фаулер

Косово

Вторник, 6 ноября

Дорогой полковник Локайер-Фокс,

ваше письмо переслала мне мать. Я так же, как и вы, питаю определенный интерес к басням. Мораль басни «Лев, Лис и Осел» — сильный всегда прав. Свою басню вы могли бы снабдить сходной моралью: множество сильных всегда право, так как намек вашей истории сводится к тому, что вы забираете состояние своей жены для того, чтобы употребить его на более достойные цели, чем ваш сын — или, возможно, ваши дети — и общества вспомоществования животным. Выбор представляется мне вполне разумным, особенно если на вашем сыне в той или иной мере лежит вина за ее смерть. Я не отношусь к числу тех, кто верит, будто леопарды (или Львы) меняют окраску, а потому весьма скептически оцениваю шансы его исправления.

Из вложенных в письмо газетных вырезок для меня не совсем ясным осталось следующее: кто являлся объектом главных подозрений в смерти вашей жены? Я полагаю, что им были вы. Тем не менее, если я правильно поняла басню, ваш сын Лео — Лев, ваша жена Алиса — Ослица, а вы сами — Лис, оказавшийся свидетелем ее убийства. В таком случае почему же вы не поставили в известность полицию, а позволили распространяться сплетням и подозрениям? Или же это еще одна попытка спрятать очередную семейную ошибку, засунув в шкаф еще один фамильный скелет? У меня сложилось впечатление, что ваша стратегия сводится к лишению сына наследства, но разве не было бы обращение в суд истинным возмещением и искуплением? От каких бы психологических проблем ни страдал ваш сын, позволить, чтобы убийство сошло ему с рук, как вы понимаете, далеко не лучший выход.

Очевидно, именно на такую возможность вы намекаете в последних строках своего письма. «Но Лев сожрал Лиса и забрал и его богатства тоже». Это явно попытка предвидеть события, а отнюдь не свершившийся факт, в противном случае вы не смогли бы мне писать. Но я все-таки не могу понять, каким образом, даже признав меня своей единственной внучкой, вы измените названное предсказание в свою пользу. Боюсь, подобные действия с вашей стороны будут иметь прямо противоположный результат и приведут к тому, что ваш сын просто ускорит предсказанную вами развязку. Исходя из того, что меня совершенно не интересуют ни ваши деньги, ни деньги вашей жены — и у меня нет ни малейшего желания оспаривать их у вашего сына, — я полагаю, что гораздо целесообразнее будет решить этот вопрос с помощью вашего адвоката, Марка Анкертона, который мог бы дать вам совет, каким образом вложить деньги так, чтобы они стали недоступны вашему сыну.

Ни в коем случае не желая вас обидеть, я хотела бы подчеркнуть, что не вижу причин, по которым вам стоило бы так легко отдавать себя на «съедение», однако, с другой стороны, не понимаю, почему я должна выступать в роли прикрытия.

Искренне ваша

Нэнси Смит (капитан Королевских инженерных войск)

Особняк «Шенстед», Шенстед, Дорсет

30 ноября 2001 г.

Дорогая Нэнси,

пожалуйста, забудьте о прошлом письме. Все, что вы написали, абсолютно оправданно. Я писал в момент тяжелого уныния и слишком увлекся эмоциями, что непростительно. Я никоим образом не хотел намекать, что вам предстоит вступать с Лео в какой-то конфликт. Марк составил мое завещание таким образом, что, удовлетворив главные обязательства перед членами семьи, я передаю основную часть денег на вполне достойные филантропические цели. Теперь я полагаю, что с моей стороны было всего лишь глупой старческой причудой и гордыней пытаться не допустить ухода «фамильного серебра» из семьи.

Боюсь, из моего предыдущего письма у вас могло сложиться неверное впечатление относительно меня и Лео. Совершенно ненамеренно я представил себя в более выгодном свете, нежели его. В реальности все обстоит совсем не так. Лео очень приятный и, я бы сказал, весьма притягательный человек. Я же, напротив, довольно застенчив и в обществе часто произвожу впечатление человека высокомерного и напыщенного. До самого последнего времени я думал, что друзья воспринимают меня совсем не так, но полная изоляция, в которой я теперь нахожусь, подорвала мою уверенность. Исключение составляет лишь Марк Анкертон, знакомство с которым делает мне честь. Как оказалось, подозрения гораздо легче навлечь, чем рассеять.

Вы поставили вопрос: какую выгоду я получу от признания вас моей единственной внучкой? Никакой! Теперь я это понимаю. Подобная мысль возникла некоторое время назад, когда Алиса наконец согласилась со мной, что если мы откроем нашим детям доступ к той громадной сумме денег, которой располагаем, то принесем им еще больший вред. Тем не менее Марк считал, что Лео оспорит любое завещание, по которому крупные суммы денег передавались бы на филантропические цели. В качестве основания он, несомненно, выдвинет тот довод, что деньги являются семейным достоянием и должны перейти к следующему поколению. Он может выиграть дело, может и проиграть, однако в любом случае ему гораздо сложнее оспорить претензии законного наследника в лице внучки.

Моя жена всегда считала, что людям нужно давать шанс исправиться, и, как мне кажется, она также рассчитывала на то, что признание внучки заставит нашего сына по-новому осмыслить свое собственное будущее. Получив ваш ответ, я отказался от этого плана. Он был не более чем эгоистичной попыткой сохранить семейное имущество от распыления, и я, конечно же, самым постыдным образом не принял во внимание вашу любовь и преданность семье, которая дала вам все.

Вы прекрасная и умная молодая женщина, и у вас впереди блестящее будущее. Я желаю вам долгих лет и счастья. Если деньги вас не интересуют, дальнейшее вовлечение вас в путаницу моих семейных дел не имеет никакого смысла.

Будьте уверены в том, что мы с Марком сохраним в тайне ваше имя и местопребывание и что ни при каких обстоятельствах вы не будете фигурировать ни в каких юридических документах, касающихся нашей семьи.

С благодарностью за ваш отклик и с самыми теплыми пожеланиями всего самого лучшего в вашей жизни,

Джеймс Локайер-Фокс

Глава 6

Особняк «Шенстед»

Канун второго дня Рождества 2001 г.

Уверенность Марка Анкертона в том, что Джеймс Локайер-Фокс никогда бы не причинил вреда жене, подрывалась со всех сторон, и не в последнюю очередь самим Джеймсом. Вне всякого сомнения, Марк сам навязал полковнику свое присутствие на Рождество, отказавшись принять сдержанные заверения полковника, что он вполне сможет впервые за пятьдесят лет провести праздник в одиночестве. Но странная скрытность Джеймса, его неспособность поддерживать разговор в течение более чем нескольких минут крайне встревожили адвоката.

Полковник постоянно отводил от Марка глаза, боясь встретиться с ним взглядом, а руки и голос его подозрительно дрожали. За последнее время он заметно потерял в весе, что также внушало серьезную тревогу. Раньше полковник тщательнейшим образом заботился о своей внешности, теперь же все чаще выглядел неопрятным и неухоженным, с всклокоченными волосами, в замызганной одежде и с клочковатой серебристой щетиной на подбородке. Марка, для которого полковник всегда являлся высшим воплощением авторитета, столь разительные перемены в физическом облике и психическом состоянии просто потрясали.

Он ругал себя за то, что с августа так ни разу и не заехал к полковнику, с тех самых пор, как передал ему решение Нэнси Смит. Тогда Джеймс воспринял все довольно спокойно и попросил Марка составить завещание, по которому состояние Локайер-Фоксов делилось бы на части, при том что обоим детям достался бы только минимум от фамильной собственности. Тем не менее документ так и остался неподписанным, и Джеймс в течение нескольких месяцев сидел над черновиками завещания, явно боясь сделать тот шаг, который казался ему окончательным. Когда же Марк в телефонном разговоре попытался уточнить его замечания и опасения, то добился только раздраженного окрика: «Перестаньте мне надоедать! Я пока еще не выжил из ума. Когда придет время, я сделаю свой выбор».

Беспокойство Марка усилилось, когда за несколько недель до Рождества он обнаружил, что на телефоне в Особняке появился автоответчик, словно и без того замкнутый Джеймс решил теперь оградить себя от любых вторжений. Письма, на которые он прежде отвечал сразу же по получении, лежали без ответа в течение нескольких дней. В тех немногих случаях, когда Джеймс все-таки решал ответить на звонки Марка, его голос звучал глухо и безразлично, так, словно судьба имущества Локайер-Фоксов больше его не интересовала. Отсутствие интереса полковник объяснял усталостью. Кроме того, он посетовал, что его мучает бессонница. Раз или два Марк спросил, не слишком ли он подавлен последними событиями, но реакцией на вопрос Анкертона была чуть ли не смертельная обида.

— Со мной все в полном порядке, особенно с моей психикой! — отвечал Джеймс, однако в тоне его слышалось возбуждение, заставляющее думать, что именно психологических проблем он и боится.

Конечно, Марк их тоже боялся, поэтому так настаивал на визите. Он охарактеризовал симптомы Джеймса одному своему другу-врачу в Лондоне, и тот сказал, что они очень похожи на симптомы либо сильнейшей депрессии, либо посттравматического стресса. Нормальная реакция на невыносимую ситуацию: избегание социальных контактов, нежелание принять на себя ответственность, постоянное беспокойство, бессонница, переживания из-за своей неспособности справиться с проблемами, в общем, состояние тревоги и напряжения, и точка! «Сам подумай, — говорил Марку друг. — Любой человек в таком возрасте впал бы в депрессию и страдал бы от одиночества, если бы у него умерла жена, а если его к тому же подозревают в убийстве и даже допрашивали… Мы имеем дело с отсроченными последствиями сильного шока. А была ли у бедняги возможность просто по-человечески погоревать?»

Марк приехал накануне Рождества, вооружившись оптимизмом и небольшими дозами антидепрессантов для поднятия настроения. Он готовился встретить человека, погруженного в печаль, но именно печали он и не нашел. Разговоры об Алисе вызвали у Джеймса только раздражение.

Во время беседы у него вырвалось:

— Она мертва. Зачем пытаться воскрешать умерших?

В другой раз полковник сказал:

— Ей бы следовало самой разобраться со своим имуществом. Зачем было оставлять эту обузу мне? Чистейшей воды трусость. Ну дали мы Лео шанс, а что толку?

Вопрос о Генри, престарелом псе Алисы, вызвал столь же резкий ответ:

— Умер от старости. К счастью для него. Все рыскал по дому, пытался ее найти.

К празднику Марк привез с собой корзину с продуктами от «Хэрродс». Его друг врач предупредил, что люди в состоянии депрессии почти ничего не едят. Он понял, насколько прав был его знакомый, когда открыл холодильник, чтобы положить туда фазана, гусиную печенку и шампанское. Неудивительно, что старик так потерял в весе, думал он, рассматривая пустые полки. Морозильная установка в буфетной была полна мясом и замороженными овощами; судя по толстому слою намерзшего льда, большую часть продуктов положила еще Алиса. Заявив, что ему нужны хлеб, картофель и молочные продукты, Марк поехал в магазин «Теско» в Дорчестере, стараясь успеть, пока он не закрылся на праздники, и запасся всем необходимым: моющим средством, отбеливателем, шампунем, мылом и бритвенными принадлежностями.

За работу он принялся с энтузиазмом. Вначале отскребал, мыл и дезинфицировал все на кухне, вычистил выложенный плитами пол. Джеймс следовал за ним по пятам, подобно раздраженной осе, запирая двери тех комнат, которые он хотел сохранить от вторжения Марка. На все вопросы старик отвечал уклончиво. Приходит ли Вера Доусон убирать в Особняке? «Она выжила из ума и ленива». Когда он в последний раз по-настоящему обедал? «Последнее время я трачу не слишком много энергии». Присматривают ли за ним соседи? «Я предпочитаю одиночество». Почему он не отвечал на письма? «Крайне утомительно ходить до почтового ящика». Не думал ли он найти замену Генри, чтобы иметь предлог для прогулок? «От животных только одни хлопоты». Не одиноко ли жить в таком большом доме? Молчание.

С регулярными промежутками в библиотеке звонил телефон. Джеймс не обращал на звонки ни малейшего внимания, хотя тихое жужжание голосов, оставлявших сообщения, доносилось и сквозь запертую дверь. Марк обратил внимание, что второй аппарат, стоявший в гостиной, отключен; когда он попытался его включить, старик решительно его остановил.

— Я пока еще не слепой и не идиот, Марк, — сказал он резко, — и мне бы хотелось, чтобы вы прекратили обращаться со мной, как с жертвой болезни Альцгеймера. Разве я прихожу к вам в дом и начинаю наводить в нем свои порядки? Конечно, нет. Мне никогда бы в голову не пришло подобное хамство. Поэтому я прошу вас вести себя в моем доме подобающим образом.

Марк почувствовал, что с ним разговаривает тот полковник, которого он когда-то знал, и сразу же откликнулся на требование.

— Я бы не стал нарушать заведенный вами порядок, если бы понимал, что происходит, — сказал он, указывая большим пальцем в библиотеку. — Почему вы не отвечаете на телефонные звонки?

— Не хочу.

— Но это могут быть важные звонки.

Джеймс отрицательно покачал головой.

— У меня создалось впечатление, что звонит один и тот же человек… А люди звонят так часто только тогда, когда хотят сообщить нечто срочное, — возразил Марк, выгребая золу из камина. — По крайней мере позвольте мне убедиться, что звонят не мне. Я на всякий случай оставил ваш номер телефона родителям.

Лицо полковника покраснело от гнева.

— Вы слишком много себе позволяете, Марк. Должен ли я напоминать вам, что вас сюда никто не приглашал?

Молодой человек разжег огонь в камине.

— Я беспокоился за вас, — сказал он спокойно. — И теперь, находясь здесь, беспокоюсь еще сильнее. Конечно, вы можете считать меня навязчивым наглецом, Джеймс, но зачем же грубить? Я с удовольствием перееду в гостиницу — после того как удостоверюсь, что у вас здесь все в порядке. Ради Бога, скажите, Вера убирает в доме? Когда вы в последний раз топили камин? Вы что, тоже хотите умереть от переохлаждения, как и Алиса?

Все замечания были встречены гробовым молчанием, и Марк повернул голову, чтобы посмотреть, как полковник реагирует на его слова.

— О Боже! — Заметив в глазах старика слезы, он встал и сочувственно коснулся руки Джеймса. — Послушайте, любому рано или поздно приходится переживать депрессию. Здесь нечего стыдиться. Может, вам стоит побеседовать с врачом? Есть масса способов преодолеть это состояние… Я привез вам несколько брошюр, и везде говорится, что самое бессмысленное — пытаться одолеть депрессию молча.

Джеймс отдернул руку.

— Вы так настойчиво пытаетесь убедить меня, что я психически нездоров, — пробормотал полковник. — Зачем? Вы что, говорили с Лео?

— Нет, — удивленно произнес Марк. — Последний раз я беседовал с ним еще до похорон. — Он в недоумении покачал головой. — Какая разница, говорил я с ним или нет? Вас все равно нельзя признать недееспособным только на основании депрессии… Но даже если бы такой вердикт и был вынесен, все полномочия поверенного и распорядителя имуществом принадлежат мне. Лео получит права опекуна лишь в том случае, если вы отмените мои полномочия и передадите их ему. Вас это беспокоит?

Странный смешок как будто застрял в горле у Джеймса.

— Уже вряд ли беспокоит, — ответил он резко и опустился в кресло, погрузившись в мрачное молчание.

Тяжело вздохнув и смирившись с невозможным характером старика, Марк присел на корточки и снова занялся разведением огня в камине. До самой смерти Алисы жизнь в доме шла как часы. Марк провел в Дорсете пару выходных, «изучая» собственность Локайер-Фоксов. Ему тогда показалось, что он нашел свой главный шанс в жизни. Приличное состояние, хорошо размещенное, богатые клиенты, к тому же без особых претензий. И главное, люди, которые ему по-настоящему нравились, честные и достойные. Даже после смерти Алисы его привязанность к Джеймсу сохранялась и была довольно сильна. На протяжении всего допроса он находился рядом с полковником. У Марка было такое чувство, что он узнал его даже лучше, чем собственного отца.

И вот теперь между ними пролегла пропасть. Он не имел представления, спит ли полковник, расстелив, как подобает, постель. Складывалось впечатление, что скорее всего нет. Впрочем, вмешиваться в подобные, совсем уж интимные стороны жизни старика Марк не собирался. Как-то раньше он останавливался в Голубой комнате, где стены были увешаны фотографиями, сохранившимися с XIX столетия, а полки уставлены семейными дневниками и папками в кожаных переплетах с юридическими документами, связанными с ловлей омаров, которая процветала в Шенстед-Вэлли при прадеде Джеймса.

— Эта комната как будто специально для вас устроена, — сказала Алиса Марку во время его первого приезда. — Два ваших любимых предмета — история и юриспруденция. Дневники старые и пыльные, дорогой мой, но их стоит почитать.

Смерть Алисы очень сильно расстроила Марка еще и потому, что у него тоже не было ни времени, ни возможности по-настоящему погоревать о ней. Вокруг ее смерти возникло такое нагромождение всяких домыслов и крайне неприятных последствий — некоторые из них касались его лично, — что он, чтобы со всем этим справиться, ушел в холодное молчание. Алиса нравилась Марку по целому ряду причин: из-за доброты, чувства юмора, щедрости и совершенно искреннего интереса к нему как к человеку, а не только как к юристу. По-настоящему Марк так и не смог понять одного — пропасти, разделявшей Алису и ее детей.

Алиса вспоминала разнообразные грехи Лео, заключавшиеся как в совершении недопустимого, так и в несовершении необходимого.

— Он постоянно воровал у нас, — призналась она как-то, — самые разные вещи, на которые мы не обращали особого внимания… Большая часть из них представляла значительную ценность. Джеймс страшно разозлился, когда обнаружил пропажу. И поначалу обвинил Веру… Это повлекло за собой массу неприятного.

Она замолчала, мрачно задумавшись.

— И что же случилось?

— О, ничего особенного, — ответила Алиса со вздохом. — Лео признался в кражах. Наше отношение к происшедшему рассмешило его. «Разве такая дура, как Вера, способна понять, что имеет цену, а что нет?» — сказал он. Бедная женщина. Думаю, Боб избил ее, испугавшись, что они могут потерять жилье. Ужасно… ужасно… С тех пор она стала воспринимать нас как настоящих деспотов.

— Я думал, что Лео хорошо относился к Вере. Разве она не присматривала за ним и Элизабет, когда вы были в отъезде?

— Вряд ли он питал к ней теплые чувства. Откровенно говоря, он не питает теплых чувств ни к кому, кроме, возможно, Элизабет. Вера, конечно, обожала его… называла своим «голубоглазым малышом» и позволяла обманывать себя на каждом шагу.

— А у нее что, своих детей не было?

Алиса отрицательно покачала головой:

— Лео заменил ей сына. Она из кожи вон лезла, защищая его… что впоследствии принесло очень дурные плоды.

— Какие?

— Он начал использовать ее против нас.

— А как он тратил деньги?

— Самым банальным образом. Проигрывал.