Логорея

– Ох, глаза мои, ноги мои и руки! – после длинной паузы воскликнул он тогда, с отвратительной гримасой выглядывая из лавки. – Уйдешь ты, если я дам еще два пенса?

– Не могу, я умру с голоду, – сказал я.

– Ох, легкие мои и печень! А если еще три пенса, тогда уйдешь?

– Я ушел бы и так, если бы мог, но мне до зарезу нужны деньги, – ответил я.

– Ох, гр-ру!

Право же, невозможно передать, как он вывинчивал из себя это восклицание, когда посматривал на меня из-за дверного косяка, так что было видно только его злое, старое лицо.

– А если четыре пенса, тогда уйдешь?

Я так ослабел и устал, что принял это предложение, взял не без трепета деньги из его когтистой руки и ушел незадолго до заката солнца, терзаемый таким голодом и такой жаждой, каких никогда еще не ощущал. Но, истратив три пенса, я вскоре совсем оправился и, придя в лучшее расположение духа, проковылял семь миль по дороге.

Июнь

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Тони Хогланд «Ослиное евангелие»

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась»

• Лайонел Шрайвер «Нам надо поговорить о Кевине»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Адриан Николь Леблан «Обычная семья»

• Тони Хогланд «О моем понимании нарциссизма»

• Дзвид Эдмондс, Джон Айдиноу «Бобби Фишер выходит на тропу войны»

Не так давно редакция «Беливера» – девяносто девять молодых и пугающе безмятежных людей – пригласила ведущих постоянных колонок на мероприятие, которое, судя по всему, должно было оказаться буйным праздником, если не оргией. Пора признаться, я не держал в руках ни одного выпуска журнала, поскольку все время тратил на споры с Комитетом (по-моему, на правах автора я могу претендовать на бесплатный экземпляр, но они настаивают на десятилетней подписке – по-вашему, это справедливо?), и потому даже догадываться не мог, что кроме моей в журнале есть только одна постоянная рубрика и ее ведет женщина из Хорватии, которая не приехала. Я подозреваю, ее вовремя предупредили, приняв во внимание ее пол (редакция считает мужчин виновными в смерти Вирджинии Вулф). Хотя большой роли это не должно было сыграть, ведь с сотней-то людей можно хорошо провести время, правда?

Неправда. У редакции журнала свое понимание выражения «хорошо провести время». Они купили билеты на литературный вечер – чтения всех номинантов Национальной книжной премии критиков, – где всем пришлось просидеть два с половиной часа. Впрочем, я не совсем точен: никто там не сидел. Гости оказались столь страстными поклонниками печатного слова, что не могли даже присесть, все стояли. Они рыдали, обнимались, иногда даже танцевали под стихотворения и рассказы особо бойких номинантов-биографов. У нас в Англии даже на танцах нечасто танцуют, не говоря уж о литературных чтениях, и я оттого даже не знал, куда деваться. Не к чему объяснять, что выпивка, наркотики, еда и секс в программу праздника не входили. Да и кому это нужно, если можно наслаждаться литературой?

Однако на этом вечере я все же открыл для себя две книги: «О моем понимании нарциссизма» Тони Хогланда, оставшегося без премии в области поэзии, и «Обычную семью» Адриан Николь Леблан, оставшейся без премии в области документальной прозы. Книги победителей я не читал и потому не стану комментировать необъяснимые решения судей, но это, наверное, шедевры, ведь стихи Хогланда и заметки Леблан о жизни в Бронксе исключительно хороши.

Средний класс – особенно молодая его часть – тратит кучу времени и сил, пытаясь узнать, как живут остальные люди. Есть выход попроще – «Обычная семья», где рассказано все, что вы должны знать, и, прочитав ее, вы, возможно, поймете: пушка и наркотики – не самое лучшее начало взрослой жизни. Да знаю я, в любой книге реальность на самом деле сводится к обобщениям, но Леблан пишет как человек, который очень хорошо разбирается в предмете.

Главные персонажи «Обычной семьи» – две женщины, Коко и Джессика. Леблан – которой потребовалось десять лет на подготовку и написание этой книги – начинает свой рассказ с тех времен, когда девушки были еще подростками, а заканчивается он спустя лет двадцать. Несмотря на внешнюю простоту, описывать жизнь людей год за годом может быть не так-то просто. Если бы Леблан написала художественное произведение, вы бы справедливо обвинили ее в излишнем рвении к введению второстепенных персонажей, но Бронкс на пару с Коко и Джессикой не оставляет автору особого выбора, ведь отчасти «Случайная семья» и о переизбытке самых разных персонажей в Бронксе. У Джессики и Коко так много детей от разных отцов, а у детей еще и куча сводных братьев и сестер, и поэтому временами не запутаться в именах невозможно. Когда героини разменяли четвертый десяток, они уже к тому времени родили Мерседес, Никки, Наутику, Перла, Ламонта, Серену, Бриттани, Стефани, Майкла и Мэттью от Сезара, Торреса, Пума (или Виктора), Вилли (или Пума), Кодака, Вишмана и Фрэнки. Эта книга заполнена спермой до краев (Джессика даже умудряется зачать двойню в тюрьме – развлеклась с охранником), и в какой-то момент я задумался, не может ли мужчина забеременеть, читая эту книгу. Я, наверное, просто слишком стар.

Многие, очень многие жизненные ситуации я воспринимаю не так, как Коко с Джессикой. Но только вспомнив, как я боялся стать отцом, я смог полностью осознать глупость и бессмысленность общепринятых разглагольствований на тему ответственности, беспомощности младенцев и тому подобного. Я вспомнил то лето перед поступлением в университет, когда у моей девушки случилась задержка. Целых две недели на меня было страшно смотреть, я был совершенно уверен, что моя жизнь кончена, что мне придется устроиться на работу, что у меня не будет возможности повалять дурака в университете, а моя блестящая карьера закончится, даже не успев начаться. Естественно, мы предохранялись, ведь в противном случае все бы кончилось для нас весьма печально. Леблан очень убедительно и достаточно пространно объясняет, что та цена, которую заплатят дети Коко и Джессики, не сопоставима с ценой презерватива. Кстати, отцом я стал в том возрасте, в котором Джессика стала бабушкой.

Поскольку я не знал о выходе «Обычной семьи», то решил наверстать упущенное, почитав рецензии. В основном отзывы попадались восхищенные. Хотя в паре рецензий авторы искренне удивлялись, как присутствие Леблан могло не повлиять на поведение и жизнь Коко и Джессики. (Естественно, это возможно в рамках одного дня, но не целого же десятилетия. А как вы думали? Поставите писательницу в угол, и тогда международная экономика, жестокая система правосудия и наркоторговля дружно зачахнут под ее безжалостным взглядом?) «Никто и не поверит, как мало изменило мое присутствие в их жизни», – призналась в одном интервью Леблан. Хотя я думаю, она все же недооценивает свою значимость.

Однако, читая рецензию в английском «Гардиан», я наткнулся на удивительный вывод:

Только в конце книги, причем по чистой случайности, автор объясняет читателю, что перед ним история «классовой несправедливости в Америке». Огромное количество организаций, фондов, обществ, университетов, а еще издателей, редакторов и просто друзей объединились в своем рвении поддержать писательницу. Но зато никто не собирается так поддерживать бесчисленных Коко и Джессик...

Но куда тяжелее задавать себе вот какой вопрос: почему жизни бедных людей – и не просто бедных, а тех, кто живет в мире хаоса и беззакония, кого называют «представителями низших слоев населения», – оказываются столь ценным материалом для пустышек, призванных произвести фурор среди литературных деятелей и покупателей? Почему их жизни и личные беды оказываются разменной монетой?

Во-первых: «по чистой случайности»? «ПО ЧИСТОЙ СЛУЧАЙНОСТИ»? Звучит, конечно, чудесно и снисходительно, но при этом, как ни странно, настолько бессмысленно, что я бы не удивился, если бы Леблан после таких слов захотела купить пистолет. А хороший адвокат ей бы потом помог доказать, что имело место неосторожное обращение с оружием. Она десять лет корпит над книгой, а журналист серьезной газеты даже не удосуживается подумать, о чем она пишет. (О многом пишет. В том числе и о классовой несправедливости в Америке.) Во-вторых: надо полагать, фонды, организации и редакторы издательств годны лишь на то, чтобы издавать дурацкие биографии очередной сестры Вирджинии Вулф? По-моему, поддержка такой книги – это самое полезное, что они могут сделать.

И последнее: если вы, дочитав «Обычную семью», посчитаете ее «пустышкой», то вам, уж простите, пора удалять способность читать и писать хирургическим путем, причем без анестезии. Коко и Джессика являются «столь ценным материалом» потому, что у людей, читающих книги – зачастую склонных к поверхностным суждениям и имеющих непосредственное отношение к социальной политике, – нет таких знакомых, они просто не знают, как или даже зачем живут такие люди, как Коко или Джессика. А пока мы все этого не поймем, ничего не изменится и даже не начнет меняться. Да, и кстати: героини книги нигде не утверждают, будто их подло использовали. Зато есть много свидетельств того, что они отнеслись к работе Леблан с пониманием. Но ведь какая нам разница, что они там говорят, правда?

Смешные эпизоды в книге есть, но в силу обстоятельств юмор выходит мрачноватым. Например, заполняя анкету, Коко на вопрос «Почему вы хотите получить государственное жилье» отвечает просто: «Потому что я бездомная». А описание рождественской вечеринки, устроенной парнем Джессики, наркоторговцем Джорджем, и вовсе умопомрачительное, если только вы способны смеяться над тем, как сильно вы недооценивали прибыльность торговли наркотиками. (Вечеринка проходила на яхте. Гостей было сто двадцать человек. Они объелись стейками и выпили шампанского «Шандон» на двенадцать штук. Эти люди устраивали лотереи, разыгрывая в них поездки на Гавайи и машины. Перед ними выступали «Джангл Бразерз», «Лус Тач» и Биг Дэдди Кейн. Вы слышите, уважаемые члены Комитета?)

Джорджа, конечно, в итоге посадили, и Коко с Джессикой вынуждены питаться рисом и бобами, а иногда и вовсе голодать. Они переезжают из одной запруженной крысами дыры в другую. К счастью, у нас в Англии бедности нет – Тони Блэр искоренил ее еще в 1997 году, как только пришел к власти. (Специально для журналиста «Гардиан» замечу: это шутка.) Но американцам точно стоит прочитать эту книгу. Под «стоит прочитать» я подразумеваю одновременно и «это хорошая книга», и «вы поступите очень плохо, если не прочитаете ее».

Я предупреждал вас, что в этом месяце будет много документалистики. Начав читать три романа, и все по рекомендации друзей или газетных редакторов, я пришел к потрясающему выводу: ни один из этих текстов не является «Дэвидом Копперфилдом» – последним прочитанным мной романом. Роман Диккенса оставил в моей душе огромную дыру. Мне показалось, самое время было почитать о настоящих людях, о которых я ничего не знал, – Коко, Джессике и Фишере. «Бобби Фишер выходит на тропу войны» – не самая изящно написанная книга из прочитанных мною, но сама история настолько захватывающая – смешная, сумасшедшая, неоднозначная, – что невольно забываешь про языковые огрехи.

Фишер играл со Спасским в Рейкьявике в 1972 году, когда мне было пятнадцать лет и я еще не опасался, что кто-то от меня забеременеет. Тем летом шахматы были у всех на слуху, о них говорили и по телевидению, и по радио. Я подумал, это обычное дело для чемпионатов мира по шахматам, просто раньше я был слишком мал и не замечал ничего. В детстве ведь такое встречается сплошь и рядом: в какой-то момент ты вдруг начинаешь интересоваться событиями, происходящими раз в несколько лет – такими как выборы или Олимпийские игры, – хотя раньше ничего интересного в них не находил; а все дело в том, что ты начинаешь обращать больше внимания на радио и телевидение. В случае с шахматами я, конечно, ошибался: о них никто никогда не говорил, да и, если честно, говорить больше не будет. Все обсуждали Фишера: Фишер отказался играть, Фишер потребовал увеличить гонорар (он чуть не обанкротил целую страну, сначала запросив больше денег, а потом не разрешив исландцам компенсировать убытки с помощью телетрансляции), Фишер отдает вторую партию, Фишер не появляется на церемонии открытия турнира... Можно снять потрясающий, захватывающий фильм о том турнире, причем фильм можно закончить первым же ходом первой игры турнира, ничего важного при этом не упустив.

Тони Хогланд из тех поэтов, которых всю жизнь мечтаешь найти, но, как правило, не получается. Пишет он мягко, его стихотворения легко читать и слушать, хотя это и обманчивое впечатление, Хогланд умеет и шутить, и вызывать грусть. Кроме того, у него умные стихи, но я их прекрасно понимаю. Вы, думаю, и сами знаете, что в современной поэзии последние полвека идет война между доступностью и интеллектуальностью. Если стихотворение остается совершенно непонятным после пары прочтений, то мой ответ прост: «Херня какая-то. Ну ее к черту». Читая Хогланда, я ни разу не выругался. Кстати, издатели поэта могут меня цитировать на его обложке. Они просто должны это сделать. Разве кто-нибудь сможет устоять перед книгой, на обложке которой будет написано: «Прочитал, ни разу не выругавшись»? Все поймут, что имеется в виду. Да и название – «О моем понимании нарциссизма» – разве не великолепно?

С этой книгой я немного схитрил. Я прочитал ее еще в прошлом месяце, сразу же после того, как вернулся с литературного вечера. Но в предыдущей статье я хотел сосредоточиться только на «Дэвиде Копперфилде», а еще я боялся, что не успею прочитать достаточно в этом месяце, богатом на футбольные события. «Арсенал» проиграл в четвертьфинале Лиги чемпионов «Челси», проиграл в полуфинале кубка Лиги «Манчестер Юнайтед», зато буквально на прошлых выходных стал чемпионом Англии. (Проиграли мы в турнирах на выбывание, а это же лотерея. Вот чемпионат страны – это совсем другое дело. По крайней мере, здесь, в Хайберри, мы все так говорим.) В общем, тем воскресным вечером, когда я должен был читать книги, я на самом деле был в пабе «Бэйли», традиционном месте просмотра матчей чемпионата, и, стоя на стуле, распевал забавную песенку про Викторию Бэкхем. Если честно, я просто подумал, что если я брошу пару слов о поэзии, то смогу вам больше понравиться. Или даже самому себе. Как бы то ни было, распевать песенку в пабе оказалось не так весело, как читать современную литературу. Хотя... В пабе тоже было неплохо.

ТОНИ ХОГЛАНД «НЕВОЗМОЖНАЯ МЕЧТА»

Конгрессмена из штата Делавер обвинили в сексуальном извращении, и он на пресс-конференции честно, прямо в микрофон говорит, что не прочь бы попробовать снова еще разок. Его слова передали по радио, и Карла даже рассмеялась. Карла писала на черепашке красным лаком для ногтей: «Сдохни, свинья!» Завтра она спустит черепашку с цепи, запустит Джерри во двор. Мы тогда жили у школы и осенью каждый день слушали, как репетирует оркестр школьный на стадионе. Фальшивые звуки трубы расплывались, растекались по ветру, а к ним в придачу – барабаны и причудливые тромбоны: лохматый «Луи Луи», а иногда «Невозможная мечта». Я читал книгу о наслаждении, за которое нельзя цепляться, нужно быть стрелой, пронзающей цель насквозь и летящей дальше. Сидим за столиком, изрезанным именами тех, кто был здесь до нас; октябрь, свет истончился – бледность травы орошает. Черепашка в руке Карлы Отчаянно бьется, словно ее странные лапки не для того, чтобы лежать спокойно, а школьный оркестр на мгновение взял жутко фальшивую ноту, словно музыку хорошо не сыграть. И это лишь невозможная мечта.

Июль

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ[6]:

• Клэр Томалин «Женщина-невидимка»

• «Последний мужчина на земле». Части 1-3 (Воген, Герра, Марцан-мл., Чедвик)

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась»

• Дэниел Клоуз «Дэвид Боринг»

• Майкл Чабон «Приключения Кавалера и Клея»

• Джо Сакко «Безопасный район Горажде»

• Фрэнк Кермоуд «Без права»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Пит Декстер «Поезд»

• Мэттью Коллин «Звонок из Сербии»

• Клэр Томалин «Женщина-невидимка»

• «Последний мужчина на земле». Части 1-3 (Воген, Герра, Марцан-мл., Чедвик)

• Честер Браун «Ты мне никогда не нравилась»

• Дэниел Клоуз «Дэвид Боринг»

Если вам в голову придет мысль нарисовать генеалогическое древо всего, что я купил и прочел в этом месяце, – а кто знает, может, это занятие окажется весьма увлекательным, если вы преподаватель или студент, у которого достаточно свободного времени, – то наверху должен оказаться тринадцатый номер журнала «Мак-Суини»[7] и роман Пита Декстера «Поезд». В этом древе они будут Адамом и Евой; точнее, были бы Адамом и Евой, если бы те были гермафродитами, способными рожать детей без вмешательства друг друга. Тринадцатый номер «Мак-Суини» и «Поезд» не сумели ужиться друг с другом, да и остальные книги этого месяца, признаться, тоже. На самом деле древо получится очень простым: одна линия пойдет от «Мак-Суини», где собраны комиксы (если вы не в курсе, тринадцатый номер вышел под редакцией Криса Уэра и полностью посвящен комиксам), а вторая – от «Поезда», и это будет серия документальной прозы, о чем я в подробностях расскажу позже. «Поезд» не породил напрямую мой интерес к документалистике, но он тому способствовал. (Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете так: но если «Мак-Суини» с «Поездом» не ужились, а сам «Поезд» ничего на самом деле не породил, то так ли удачна затея с генеалогическим древом? Я вам отвечу. Очень удачна. Можете мне верить. Это писательская интуиция.) В общем, если вы возьметесь рисовать такое генеалогическое древо, то у меня для вас две новости: хорошая и плохая. Хорошая: это не составит особого труда. Плохая: это скучно и не исключено, что бессмысленно. Решайте сами.

Я тщательно выбирал книгу, чтобы вернуться в мир художественной литературы, и наконец остановился на «Поезде» Пита Декстера. После прочтения «Дэвида Копперфилда» я боялся возвращаться в этот мир, а Декстера я знаю – с огромным удовольствием прочитал в свое время «Разносчика газет». Первые главы «Поезда» оказались очень захватывающими, свежими и живыми, и я искренне верил, что сумел снова оседлать своего конька. Но затем, в третьей главе, я наткнулся на описание насилия, причем до жути подробное, и меня будто выбросило из книги, с того момента я словно наблюдал за ней со стороны. В том эпизоде насилуют женщину, главную героиню, в какой-то момент ей отрезают сосок. Меня это покоробило. Конечно, именно так я и должен был отреагировать. Но моя реакция оказалась сильнее, чем предполагал автор. Более того, я даже порывался поговорить об этом с Декстером. «Неужели обязательно было отрезать ей сосок, Пит? Объясни, зачем? Разве нельзя было его... надрезать? Или вообще не трогать? Не, ну в самом деле. Ее мужа только что жестоко убили. Ее саму изнасиловали. Мы все поняли. Оставь ты сосок-то в покое».

Я, пожалуй, довольно ленивый читатель, когда речь идет о художественной литературе. Если писатель говорит о каком-то событии, то я ему, как правило, верю. Мартин Эмис в своих мемуарах вспоминает об отношении его отца, Кингсли, к художественному миру Вирджинии Вулф: «Он совершенно неестественен: читая ее романы, отец невольно ругался и спорил с писательницей. „Нет, конечно», „Не думал он так», „Никому она не поверила», – постоянно бормотал он, читая ее романы». Я так себя веду, только если читаю нечто откровенно бездарное (хотя, прочитав Эмиса, я еще долго не мог избавиться от такого восприятия книг). Но в эпизоде с отрезанием соска Декстер явно передергивает. Как мне показалось, появление этого эпизода обусловлено все же миропониманием Декстера и законы повествования здесь ни при чем. И, несмотря на умелое построение романа, рельефный язык и удачный сюжет (главный герой романа – Лайонел Уок по кличке Поезд – живет в Лос-Анджелесе 1950-х годов и зарабатывает тем, что носит за игроками в гольф их клюшки; да и книга, в сущности, о беге жизни), я так и не смог снова погрузиться в нее. Кроме того, в финале один из персонажей получает пулю в голову, но я не совсем понимаю за что. А раз так, значит, я читал книгу недостаточно внимательно. Всегда должно быть ясно, за что кто-то получает пулю в лоб. Если я вздумаю вас застрелить, то обещаю, объяснение будет отличное, вы обязательно все поймете, если успеете.

Дочитав «Поезд» до середины, я зашел в один книжный магазинчик, где обнаружил мемуары Фрэнка Кермоуда «Без права». Я знал Кермоуда как критика, но не подозревал, что он написал книгу воспоминаний, в том числе и о детстве, проведенном на острове Мэн. Едва я ее увидел, как тут же захотел купить. А виной всему бедняжка Нора из «Поезда». Просто я знал, что у Кермоуда никто никому соски отрезать не будет. Я даже начал читать «Без права» еще по пути домой, в такси, и хотя довольно быстро бросил (Кермоуд – это тоже перебор, а мне нужно было нечто на грани одного и другого), мне все же стало спокойнее.

Замечательную книгу Клэр Томалин «Женщина-невидимка» я купил в лондонском музее Диккенса на Доти-стрит. В музее вообще было много интересного: письма, ранние издания романов и тому подобное. На самом деле я очень хочу прочитать биографию Диккенса, но они все очень длинные. Акройд, например, исписал аж 1140 страниц, если считать примечания и послесловие. (На акройдовскую биографию Диккенса есть чудесный отзыв писательницы Филлис Джеймс: «Если вы любите или просто читали Диккенса, вам обязательно надо познакомиться с этой книгой» (курсив мой. – Н. X.). Только представьте себе: в школе вы пробегаете роман «Большие надежды» по диагонали, он вам совершенно не нравится, а теперь вам объясняют, что надо бы еще тысячу страниц биографии прочитать. Ничего себе развлечение!) Сходив в музей и прочитав работу Томалин о романе писателя с актрисой Нелли Тернан, я смог узнать о Диккенсе побольше, не устраивая себе при этом пытку.

Вот что я узнал из «Женщины-невидимки»: сын любовницы Чарлза Диккенса умер, когда я уже жил на этом свете. Он не был сыном Диккенса, но все равно. В принципе я мог встретиться с человеком, который мог бы сказать: «Знаешь, а моя мама спала с Диккенсом». Я бы его, конечно, не понял, ведь мне было тогда два года, да и вряд ли он стал бы со мной откровенничать, – как пишет Томалин, он сильно переживал, узнав о прошлом своей матери. И все же как-то странно осознавать, что разница в десятилетия, а то и века, может вот так просто раствориться.

Акройд, кстати, не верит в роман Диккенса и Тернан. Он не спорит с тем, что Диккенс купил ей пару домов, один из них во Франции, и в гостях у нее подолгу пропадал, но при этом он не готов обвинять Диккенса в адюльтере, поскольку такое объяснение подошло бы для обычных мужчин, «а Диккенса обычным назвать нельзя». Впрочем, «Женщина-невидимка» – это еще и серьезное исследование, которому сложно не верить. Клэр Томалин так сильно увлекается исследованием, что даже позволяет себе всерьез отчитать Диккенса за уничтожение свидетельств его отношений с Нелли Тернан. «Диккенс не одобрил бы наше любопытство, – пишет она. – Он бы предпочел, чтобы мы обошлись со всеми его письмами точно так же, как Нелли обошлась с их перепиской за все двенадцать лет (она все уничтожила). И был бы категорически неправ».

Замечательный вывод, вы не находите? Идея ясна: если вы пишете произведения, которые будут интересны и последующим поколениям, и при этом ходите налево, то не удаляйте электронные письма, потому что Клэр Томалин и ее коллегам они еще понадобятся. Зэди Смит, Майкл Чабон и все остальные, берегитесь. (Я ни в коем случае не имею в виду, что вы спите с кем попало, и простите, если вы услышали в моих словах именно это. На самом деле я хотел сделать вам комплимент. Я неправильно выразился. Давайте просто забудем, ладно? А в суд подавайте на журнал. Его же редакторы это пропустили.)

Книга Мэттью Коллина «Звонок из Сербии», рассказывающая о белградской радиостанции «Б92» и ее роли в борьбе против Милошевича, пролежала у меня дома довольно долго. Начитавшись «Мак-Суини», я занялся комиксами и графическими романами и в итоге решил купить несколько таких, в том числе и «Безопасный район Горажде» Джо Сакко, но перед этим мне захотелось узнать побольше о югославских войнах, а лучше книги, чем «Звонок из Сербии», для таких целей и не придумать: это и сжатое описание истории конфликта, и увлекательный рассказ о двух очень смелых молодых ребятах, отказавшихся подчиняться режиму. Причем роман местами очень даже смешной. Если вам близки мрачные восточноевропейские настроения, то лучше героя, чем сербский диссидент 1990-х годов, вам не сыскать. Он расскажет о воинствующих группах националистов, об экономическом кризисе 1994 года, когда уровень инфляции поднялся до 313 563 558 процентов (если вы не разбираетесь в экономике, то знайте: это невероятно много), в результате чего цена на буханку хлеба взлетела до четырех миллиардов динаров. Расскажет об отключениях электричества, подтасовке результатов голосований, о правительстве, которое было слишком увлечено геноцидом, чтобы задумываться о таких нюансах, как свобода слова или натовские бомбы. Есть над чем посмеяться, если, конечно, у кого-нибудь хватит на это смелости. «В отключении электричества есть один плюс, – цинично заметил один персонаж. – Телевизор не работает. И некому рассказать нам, что с электричеством все в порядке». «Звонок из Сербии» обязательно стоит прочитать всем, кто сомневается в силе или важности культуры, музыки, книг, фильмов. Но при этом надо понимать, что, когда ваш мир рушится, Тина Тернер не поможет.

«Последний мужчина на земле» – это серия комиксов про мир, которым стали управлять женщины после того, как загадочная чума уничтожила всех мужчин, кроме одного. Интересная завязка, и не самая глупая: партия демократов правит США, поскольку у республиканцев все женщины – это жены членов партии; Израиль побеждает на Ближнем Востоке, потому что в их армии больше всего профессиональных солдат-женщин. Странно в комиксе, в обычном комиксе, вычитать фразу «Можешь кончить мне между сисек» (и мне остается лишь извиниться, причем не только за саму фразу, но и за обилие упоминаний женской груди. Уверен, это просто совпадение, хотя, пожалуй, стоит допустить, что причиной тому может быть и обыкновенная одержимость, характерная для мужчин средних лет). Это новые тенденции в комиксах? Теперь такое читают десятилетние дети? Ну надо же! В десятилетнем возрасте я бы из всего предложения понял только смысл слова «мне», да и навряд ли в этом контексте. В «Дэвиде Боринге» Дэниела Клоуза – да-да, и тут опоздал – немало внимания уделяется большим задницам, и вообще, как выразился один критик, это «извращение и фетишизм», но я бы точно захотел вернуть книгу, если бы она оказалась другой. Книга оказалась неглупой, но придумать ее мог только человек с действительно нестандартным воображением.

Согласитесь, нет такого правила, которое обязывало бы читателя к последовательности в выборе книг. «Женщина-невидимка» и «Последний мужчина на земле» были противоположны во всем, что только можно представить. Даже в названиях. Женщина-невидимка и мужчина, притягивающий внимание всего мира самим фактом своего существования. Важно ли это? Не исключено. На одной вечеринке, устроенной журналом «Нью-Йоркер», меня пригласили попробовать себя за диджейским пультом, и парень, который за мной приглядывал (иными словами, кто на самом деле играл), не давал мне самостоятельно выбирать музыку, поскольку, как он сказал, я не слежу за количеством ударов в минуту. А по его словам, записи не должны отличаться друг от друга больше чем на двадцать ударов. Тогда мне это показалось глупостью, но, быть может, такая логика применима к литературе. «Женщина-невидимка» – книга вдумчивая и неторопливая. Читать ее после комикса, после «Последнего человека на земле», – это как поставить Джона Ли Хукера после «Кемикал Бразерс». Я считаю Джона Ли Хукера великим артистом, но обязательно ли бежать впереди паровоза? В следующем месяце я могу взяться за что-нибудь поэнергичнее. И обещаю, даже если там зайдет речь о женской груди, я об этом писать не буду. Я на нее даже глядеть не стану.

Август

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Деннис Лехэйн «Мольбы о дожде»

• Деннис Лехэйн «Таинственная река»

• Т. Стайлз «Джесси Джеймс: Последний бунтарь Гражданской войны»

• Алан Холлингхёрст «Линия красоты»

• Джонатан Коу «Как разъяренный слон»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Деннис Лехэйн «Мольбы о дожде»

• Деннис Лехэйн «Таинственная река»

• Джонатан Коу «Как разъяренный слон»

Вскоре после того, как я сдал текст июльской колонки, у меня родился третий сын. Я об этом рассказываю не только для того, чтобы вы меня поздравили, но и для того, чтобы поняли: читаем мы в основном дома, и потому все семейные события отражаются на чтении. Мой новорожденный, конечно, определил выбор книг на этот месяц, но сделал это не напрямую: я не стал из-за него большим идиотом и тем более не стал меньше читать. Он даже мог бы заявить, что из-за него в нашем доме стали больше читать, поскольку его появление благотворно отразилось на сознательности родителей. (Послушайте, если вы такие умные и так серьезно относитесь к книгам, почему вы до сих пор пользуетесь противозачаточными средствами?)

Вскоре после рождения сына я испугался, что у меня никогда больше не будет времени зайти в книжный магазин, и потому решил использовать малейшую возможность разжиться новыми книгами. Джесси (да, именно поэтому я и купил книгу Стайлза) родился рано утром, еще не было семи; а часа три-четыре спустя я уже был в книжном, и мне вдруг на глаза попалась подборка бестселлеров в мягкой обложке. Если честно, мне там далеко не все захотелось купить; но меня охватил тот страх, и я решил хоть что-нибудь да купить, причем на всякий случай прямо здесь и сейчас. В этот момент я смутно припомнил какие-то хорошие отзывы о «Таинственной реке» Денниса Лехэйна. «Таинственной реки» в том магазине не оказалось, зато нашлись «Мольбы о дожде» того же Лехэйна. Надо было брать. И не важно, что за последние месяцы я купил несколько сотен книг, но так их и не прочитал. И не важно, что уже на следующий день я оказался у книжного магазина, а потом еще раз, у другого магазина (а что еще делать с новорожденным ребенком, если не шататься с ним по окрестным книжным), где и нашел «Таинственную реку». Я не был уверен, попаду ли когда-нибудь еще в книжный магазин; а если бы мои опасения оправдались, надолго бы мне хватило моих нескольких сотен непрочитанных книг? В лучшем случае лет на девять-десять. Я просто обязан был купить «Мольбы о дожде». На всякий пожарный.

Спустя пару недель после рождения ребенка я почувствовал, как постепенно превращаюсь в овощ, и предпринял решительные действия: я купил и прочитал от корки до корки пятисотстраничную биографию Брайана Джонсона, написанную Джонатаном Коу. Джонсон – непростой романист-экспериментатор, и его биографию я прочитал на всякий случай, просто чтобы показать себе, на что я способен. Надеюсь, полезные вещества и минералы, впитанные мной из этой книги, не вытекут из моего мозга вместе со слюной или соплями, поскольку я не знаю, когда еще мне представится возможность прочитать несколько сотен страниц жизнеописания сложного писателя, с произведениями которого я не знаком. Уж точно не раньше чем через несколько месяцев.

Джонсон и Деннис Лехэйн – как два полюса одного небезынтересного теоретического вопроса. Деннис считал нашу страсть к повествованию, наше желание узнать, что произойдет дальше, «примитивным» и «пошлым», но если лишить этой пошлости «Мольбы о дожде», то от романа почти ничего и не останется. «Мольбы о дожде» – это очередная книга из серии про Кензи и Джен-наро, и если бы я узнал об этом сразу, то, возможно, не стал бы ее читать. Я догадываюсь, что большинство со мной не согласится, но я все равно не понимаю привлекательности главного героя, переходящего из одной книги в другую. Не понимаю, чем так хорош Кей Скарпетта, Джеймс Бонд, Эркюль Пуаро или даже Шерлок Холмс. На свою беду, я, читая роман, должен верить – Джонсон назвал бы это желание детским, – что все происходящее окончательно и для персонажей действительно важны события их жизни. Иными словами, если я узнаю, что 1987 год выдался по-настоящему паршивым для Уинсто-на Смита, то мне будет неинтересно дальше читать о том, как ему жилось в 1984-м. А самый бессмысленный вопрос – это должны ли персонажи помнить события из предыдущих книг? По-моему, Кензи и Дженнаро попытались бы отличить психопата-убийцу, которого они ловят в «Мольбах о дожде», от психопатов-убийц, которых они ловили в предыдущих книгах.

В романе Лехэйна есть один эпизод, который, пожалуй, подтверждает мои опасения. Энджи Дженнаро, напарница и любовница Патрика Кензи, просит его сбрить щетину, которую он отрастил, чтобы скрыть шрамы. «Я думал об этом, – объясняет нам Кензи. – Три года она меня спасала. Три года скрывала следы самой страшной беды в моей жизни...» Погодите-ка. Получается, самое страшное произошло три года назад? Так о чем же сейчас речь? О событиях, которые в списке самых страшных занимают место третье-четвертое? Иногда, когда заходишь вечером в паб, может показаться, что ты все пропустил: те, кто пришел опрокинуть стаканчик после работы, уже ушли, а полуночники еще не пришли, и вокруг пустые бокалы (при этом пепельницы полные, если, конечно, вы в цивилизованной стране), но ведь весь этот бардак устроили не вы... Примерно так я себя ощущал, читая «Мольбы о дожде».

При этом мне понравилось, как пишет Лехэйн. Живо, в нужных местах с юмором, а еще он любит неожиданные отсылки к кино и литературе: например, я не ожидал от него обсуждения рецензий кинокритика Дэвида Денби. (С другой стороны, разве станет ценитель статей Денби обвинять в желании покрасоваться того, кто использует в разговоре слово «наррация»?) Словами не описать, с каким удовольствием я погрузился в следующий роман Лехэйна. Роман оказался потрясающим.

Почему никто мне не объяснил, что «Таинственная река» – произведение уровня «Презумпции невиновности» Скотта Туроу и «Красного дракона» Томаса Харриса? Да потому, что среди моих знакомых нет таких людей, вот почему. За последние три недели пять человек успели меня уверить, что «Линия красоты» Алана Холлингхёрста – это гениальный роман, и я в этом не сомневаюсь; я собираюсь его прочитать в самом скором времени. (Я как раз гулял с ребенком и нашел книжный магазин, где была эта книга.) Но я так же уверен, что не врежусь на ходу в фонарный столб, зачитавшись ею, как случилось много лет назад, когда я читал «Презумпцию невиновности»; ведь в столбы не врезаются, читая талантливые литературные произведения. Откуда нам узнавать о появлении таких выдающихся триллеров, как «Таинственная река»? В общем, если вы не видели фильма по этой книге (то же самое касается «Презумпции невиновности» и «Красного дракона»), то обязательно возьмите ее с собой в самолет, в отпуск, в туалет или в ванную. Куда бы вы ни собирались, возьмите ее с собой.

Много лет назад я прочитал интервью музыкальных продюсеров Джема и Льюиса, которые рассказывали о том времени, когда они играли в группе Принса. Принс усаживал их перед собой, объяснял, какой игры он от них ждет, а они объясняли, что не могут так играть – им не хватает сноровки или мастерства. Но Принс давил и давил, пока у них все не получалось. Но не успевали они порадоваться своим успехам, которых они и не ожидали, как Принс начинал требовать от них еще танцев на сцене.

Думаю, мне эта история запомнилась потому, что именно таким должно быть настоящее творчество, именно так оно становится в радость. А судя по тому, как умело написана «Таинственная река», Лехэйну потребовалось приложить не меньше усилий, чем Джему и Льюису. Лехэйн показал себя профессионалом, он умеет все, что должен уметь писатель (это роман о печали, о людях, о детстве, которое нас не отпускает); а мастерски закрученная детективная линия – это как танец на сцене. Конечно, Лехэйн постарался скрыть, сколько сил он положил на этот роман, и у него это получилось: похоже, никто не заметил вообще никаких усилий сего стороны. Но главный урок для литературы последних восьмидесяти лет заключается в напутствии пожилого учителя математики: «Я должен видеть, что вы работали». А как же он иначе об этом узнает?

В «Мольбах о дожде» Лехэйн постоянно все усложняет, нагромождая загадки, которые должны разгадывать детективы, и читать это, конечно, приятно; но это несколько будничное удовольствие, если сравнивать с впечатлениями от «Таинственной реки». Тут Лехэйн заглядывает в глубокую темную дыру, которую оставила в жизнях самых разных людей смерть маленькой девочки. Он пытается отыскать смысл во всем, что находит в этой дыре. У него все получается очень естественно, ничто – или почти ничто – не оставляет ощущения надуманности. Я рад, что у меня есть друзья, которые советуют мне Холлингхёрста, на самом деле рад. Все они прекрасные, умные люди. Но мне бы хотелось, чтобы у меня были и такие друзья, которые рассказали бы мне про «Таинственную реку». Может, вы тот самый человек? Для меня найдется местечко среди ваших приятелей? Если вас пугает дружба с пьяными ночными звонками, слезами и резкими обвинениями, выливающимися в приступы насилия (сразу замечу: за насилием моментально следуют извинения), то, может, вы хотя бы порекомендуете мне пару книг?

Книгу «Как разъяренный слон» Джонатана Коу в США не издавали (по крайней мере, на момент написания этой статьи). Это же нелепость. Похоже, вас отпугнула загадочная личность Джонсона, но ведь и мы ничего о нем не слышали; книга хорошо читается лишь потому, что автор знает о нашем невежестве. А еще потому, что Джонатан Коу, лучший английский автор своего поколения (судьбе было угодно, чтобы и я оказался представителем этого поколения), тщательно продумал форму и внешние очертания книги. Кроме того, это книга о писательстве, причем, быть может, даже в больше мере, чем о самом Джонсоне. Джонсон мог быть каким угодно экспериментатором в 1960-х, он мог дружить с Беккетом и вырезать в его книгах дыры, но все равно это был эгоцентричный, заносчивый и резкий человек, как и все мы. Джонсон страдал от депрессий и в итоге покончил жизнь самоубийством. Вот как выглядела его предсмертная записка:

Это мое последнее слово.

Но и смешным он тоже был. У этого человека была почти диккенсовская страсть к помпезности. Он писал гневные письма издателям, агентам и даже печатникам – а таких писем было много, не в последнюю очередь потому, что он общался со многими издателями, агентами и печатниками, – и, как человек от лишней скромности не страдающий, он всегда вставлял в них одну и ту же строку. «В рецензии на мой роман „Альберт Анджело» в „Санди таймс» меня назвали „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет», – писал он Аллену Лейну, основателю издательства «Пенгуин», желая узнать, почему тот не захотел купить права на издание его книг. «Газета „Санди таймс» назвала меня „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала мой роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джеймс Джойс и Сэмюэл Беккет», – объяснял он своему агенту, интересуясь, почему его первый роман не опубликовали в Италии. «Вы, американцы, невежды и ничего не смыслите в литературе. Меня от вас тошнит», – признался он Томасу Уоллесу из издательства «Хольт, Ринехарт и Уинстон» после того, как тот его завернул. (Быть может, Коу стоит написать похожее письмо, если невежественные и ничего не смыслящие в литературе американцы будут упорствовать в своем нежелании издавать его книгу.) «К вашему сведению, в рецензии на мой роман „Альберт Анджело» в „Санди таймс» меня назвали „одним из лучших английских писателей», а ирландская „Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет». И вот, наконец, самый блеск:

В рецензии на мой роман «Альберт Анджело» в «Санди таймс» меня назвали «одним из лучших английских писателей», а ирландская «Таймс» назвала роман шедевром, поставив меня в один ряд с такими авторами, как Джойс и Беккет.

Однако я, похоже, буду лишен возможности пережить самые трогательные и волнительные мгновения моей жизни. Я не смогу быть рядом со своей супругой Вирджинией, которая даст жизнь нашему первенцу в вашей больнице 24 июля или около того.

Это письмо адресовано главному акушеру лондонской больницы Святого Варфоломея. Оно было написано после того, как Джонсон узнал, что, согласно правилам больницы, отцам запрещено присутствовать при родах. Слово «однако», которым начинается второй абзац, смотрится там просто потрясающе, еще сильнее обращая внимание на абсурдность противопоставления. «Я понимаю, вы так избавляетесь от всякого сброда, всех этих Флемингов с Эмисами и прочих почитателей примитивных сюжетов, – напирает он. – Но для гения-то вы сделаете исключение?» В итоге получается очередная вариация на тему «Разве вы не знаете, кто я такой?», причем Джонсон – это последний человек, которому стоит задавать этот вопрос. Его никто не знал тогда, не знает и сейчас.

У Джонсона не было ничего, кроме презрения к неослабевающему влиянию Диккенса и викторианской прозы на английскую литературу. Удивительно, но при этом он больше всего напоминает школьного инспектора из «Тяжелых времен» Диккенса. Вот что говорит школьный инспектор: «Придется мне объяснить вам <...> почему вы не стали бы оклеивать комнату изображениями лошади. Вы когда-нибудь видели, чтобы лошади шагали вверх и вниз по стене? Известен вам такой факт? Ну? <...> И вы никогда не должны видеть то, чего не видите на самом деле, и вы никогда не должны думать о том, чего у вас на самом деле нет. Так называемый вкус – это всего-навсего признание факта»[8]. А вот слова Джонсона: «Жизнь не рассказывает историй. Жизнь хаотична и текуча, она не знает закономерностей; жизнь небрежна – мириады ее сюжетных линий уходят в никуда. Писатели могут найти в жизни истории для своих книг, но их придется тщательно отбирать, а это уже фальсификация. На самом деле рассказывать истории – это значит лгать». Подобно коммунистам и фашистам, Джонсон и школьный инспектор идут в разные стороны лишь для того, чтобы обнаружить, что Земля круглая. Я рад их поражению в культурной холодной войне: в нашем мире для всех них есть место, а в их мире нет места для «Таинственной реки». Что же это был бы за мир?

Сентябрь

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Двадцать тысяч улиц под небом»

• Неизвестная работа неизвестного автора