Логорея

• Некоторые письма Флобера

• Пол Коллинз «Даже не ошибаешься»

• Фрэнсис Уин «Как Мумба-Юмба завоевал мир»

• Майкл Льюис «Покер лжецов»

• Джон Бьюкен. Часть романа «Зеленая мантия»

• Джиллиан Райли «Как бросить курить окончательно и бесповоротно»

Этот месяц оказался, как у вас принято говорить, провальным. Я возлагал на него очень большие надежды. На рождественских праздниках я как раз собирался прочитать «Дэвида Копперфилда» и пару романов Бьюкена, попивая при этом яичный коктейль. Я уже десять лет как отец, и за это время не было ни одного Рождества, когда бы я мог спокойно сесть и прочитать несколько сотен страниц из Диккенса. Почему я решил, что в этом году все будет иначе, хотя детей у меня теперь вдвое больше? Пожалуй, этот вопрос лучше обсудить с моим психоаналитиком. (Кстати, у меня появилась замечательная мысль: если у вас есть дети, подарите своим близким купоны на чтение к следующему Рождеству. Эти купоны будут давать предъявителю право на два часа спокойного чтения в то время, когда дети не спят. Может показаться, будто это сомнительный подарок, но родители ребенка его оценят, они-то знают, что два часа покоя на самом деле куда дороже «ламборджини».)

Если честно, не только ползающие повсюду дети встали между мной и Ричардом Ханнеем. Одной из причин, по которым я согласился писать эту колонку, было убеждение, что культурный итог каждого месяца – это прочитанные книги. И это действительно так, за исключением, быть может, одного месяца в году. Давайте признаем: нет ничего лучше книг. Если придумать Боксерскую Лигу Культуры, где книги будут участвовать в пятнадцатираундовом поединке с другими видами искусства, то скорее всего книги всегда будут выходить победителем. Ну, пофантазируйте. «Волшебная флейта» Моцарта против «Миддлмарча» Джорджа Элиота? Опера оказывается в нокауте в шестом раунде. «Тайная вечеря» да Винчи против «Преступления и наказания»? Федор Михайлович выигрывает по очкам. Видите? Не знаю, насколько это научный метод, но, похоже, победа остается за книгами. Конечно, возможны исключения: какой-нибудь альбом Боба Дилана может разгромить «Лавку древностей» Диккенса, да и в схватке между «Бледным огнем» и «Гражданином Кейном» на Набокова я не поставлю. А изредка результаты могут оказаться полной неожиданностью – такое случается в спорте, – апдайковский «Кролик, беги» может пропустить неприятный удар от фильма «Назад в будущее-3»; но все равно в двадцати девяти случаях из тридцати я буду на стороне литературы. Даже если вы любите музыку и кино не меньше книг, за четыре недели у вас куда больше шансов найти очень хорошую книгу, которую вы еще не читали, чем фильм, который вы еще не смотрели, или альбом, который вы еще не слышали: при должном рвении вам со временем станет все сложнее отыскивать на полках магазинов новые для себя фильмы и альбомы. Естественно, пробелы будут всегда, но я уже давно слушаю музыку и смотрю кино, и здесь мне уже никогда не испытать того ощущения, которое возникает у всех читающих людей: мы не можем охватить все хорошие книги, изданные в течение последних шести месяцев, не говоря уж обо всей истории книгопечатания. Однако в этом месяце главным культурным событием для меня стал рок-н-ролльный концерт. Точнее, два концерта, один из которых проходил в пабе «Фиддлерз Элбоу» в районе Кентиш-Таун на севере Лондона. «Фиддлерз Элбоу» не то место, от которого можно ожидать самого запоминающегося вечера месяца, не говоря уж о духовном блаженстве, но, оказывается, правду говорят: Бог везде. Так или иначе, эти два представления уложили книги на лопатки, хотя все ставки были против них, да и весовые категории были разные. Причем книги были неплохие.

Лет пять-шесть назад мой друг из Филадельфии познакомил меня с местной музыкальной группой «Мара». Тогда они только записали свой первый альбом на одной из небольших студий, мне очень понравилась их музыка. О них заговорили, их взял под свое крыло продюсер Стив Эрл, их следующий альбом оценил Грейл Маркус, Стивен Кинг (он как-то пришел на фотосессию в футболке с гордой надписью «Мара»), даже сам Брюс Спрингстин, и казалось, что все для них только начинается. Только сейчас, написав эти строки, я осознал, почему они не добились успеха. Стив Эрл, Стивен Кинг, Грейл Маркус, Брюс, я... мы уже не мальчики. И у нас сложившиеся вкусы, мы все же тяготеем к немного другой музыке. Они попытались решить эту проблему, выпустив современный, довольно тяжелый рок-альбом. Нас они отвадить сумели, но новых слушателей не нашли, и потому им пришлось уйти в тень и о многом подумать. После выступления в «Фиддлерз Элбоу» они пустили по рядам шляпу, что дает некоторое представление о том, как далеко в тень им пришлось уйти. Но они выкарабкаются. Следующий альбом станет хитом, и они еще соберут «Медисон-Сквер-Гардн», а вы будете хвастаться, как когда-то читали колонку человека, который был на их выступлении в «Фиддлерз Элбоу».

Как бы то ни было, два концерта в пабе оказались очень зрелищными, их можно сравнить только с выступлением «Клэш» в 1979-м, Принса в 1985-м и Брюса Спрингстина во время его тура в поддержку альбома «Ривер». Дэйв и Серж двое братьев, которые для группы «Мара» как братья Галлахеры для «Оазиса», играли в пабе так, словно все происходило на огромном стадионе, и хотя концерт был акустический, они буквально взорвали зал. Они забирались на стулья, валялись на полу, веселились, они очаровали всех, за исключением старого пьяницы, просидевшего весь концерт у барабанной установки (барабанщик появился только в середине, поскольку до этого играл в каком-то другом месте) и заткнувшего уши во время соло Сержа на губной гармошке. (Правда, его товарищ время от времени с трудом поднимался на ноги и принимался хлопать в ладоши.) Обстановка была, конечно, странноватая, и редкая группа согласилась бы здесь выступать, не говоря уж о том, чтобы выкладываться на все сто. А я снова – в прошлый раз это тоже произошло на их концерте – задумался о том, как редко мы чувствуем себя частью выступления. Как правило, ты приходишь, смотришь и слушаешь, а потом уходишь, и даже не важно, хорошо играют музыканты или нет. Все равно на концерте можно почувствовать себя очень одиноким человеком. Но я ощущал себя частью музыки и частью тех людей, с которыми я туда пришел. В общем, читать мне после концерта не хотелось. Я хотел писать, но не мог из-за праздника, хотел слушать их музыку, но вот читать не хотел совершенно. Во мне все кипело, я был полон энергии, а если с молодыми людьми такое происходит каждый вечер, то да, литературе не выжить. (В попытке вернуться на путь истинный, я купил книгу Эрхарда «Вьетнам-Перкейси», поскольку ее хвалили музыканты группы «Мара» и поскольку именно она вдохновила их на написание одной из лучших их песен. Книгу, правда, я не прочитал. Их следующий альбом будет, возможно, называться «20 000 улиц под небом», как и один роман Патрика Гамильтона, который я закажу и тоже не прочитаю.)

Не думайте, что я не пытался; просто редкая книга, за которую я брался, подходила под мое настроение. Я купил письма Флобера, прочитав в октябрьском номере «Беливера» список обязательных к прочтению книг от Дональда Бартельми, но что-то с ними не так. По крайней мере, если читать их в хронологическом порядке. Юного Флобера сложно назвать разбитным парнишкой. Судя по письмам, он был очень воспитанным мальчиком-заучкой. «друг мой, я пришлю тебе некоторые из моих политических речей в духе либерального конституционализма», – написал он в январе 1831 года Эрнесту Шевалье. Ему как раз исполнилось девять лет. Девять! Родной, займись чем-нибудь стоящим! (Серьезно? Ты написал эти книги? Неплохо получилось... Ну, тогда ладно...) Наверное, я слишком снисходительно отношусь к нему, хотя он не в состоянии даже начать предложение с заглавной буквы. Боже, он же самого элементарного не понимал в пунктуации! Как этот бездарь вообще стал писателем?

Фрэнсис Уин и его «Как Мумба-Юмба завоевал мир» пришлись мне больше по душе: эта умная книга написана хлестким языком, забавно, хотя там и рассказывается о том, как мы предали эпоху Просвещения, вернувшись в темное средневековье. Несколько лет назад он очень хорошо и по-человечески написал биографию Маркса. Здесь от него достается Тони Блэру и Джорджу Бушу, Дипаку Чопра и Фрэнсису Фукуяме, принцессе Диане и Маргарет Тэтчер, Хиллари Клинтон и Жаку Деррида, а под конец у вас остается смутное ощущение, что вы, автор и, быть может, Ричард Доукинс – это единственные более-менее вменяемые люди во всем мире. Сложно хвалить эту книгу, не нарушая некоторых заповедей «Беливера»: как вы уже заметили, Уин обвиняет многих людей в том, что они говорят глупости, и в число этих людей, к сожалению, попадают и писатели, а в главе «Профессиональные разрушители реальности» Уин сваливает в одну кучу деконструктивизм и креационизм. Иными словами, когда дело доходит до языческих идолов, Пэт Бьюкенен и Жак Лакан – суть одно и то же. Простите, но в этот момент я повеселился. В следующей главе, «Предвестники катастроф», под раздачу попадает гомеопатия, астрология и уфология, а вы с радостью позабудете, как перестали пить кофе и есть сладкое из-за того, что три раза в день пьете отвар горной арники. (А вы знали, что Жан Бенвенист, один из самых известных «ученых»-гомеопатов, утверждает, будто теперь можно исцелять людей по электронной почте? Да-да, надо просто вывести из воды электромагнитные сигналы, записать в компьютер, отослать по электронной почте и воспроизвести их с помощью другого компьютера, чтобы они попали в воду. Вполне ведь логично звучит, вам не кажется?)

По свидетельству Уина, Ричард Доукинс как-то отметил, что если альтернативное средство лечения доказывает свою эффективность – то есть если способность излечивать то или иное заболевание подтверждается в ходе серьезных исследований, – то «оно перестает быть альтернативным, становясь обыкновенным лекарством». Иными словами, «альтернативным» оно является только до тех пор, пока от него не будет прока. Я не могу отказать себе в удовольствии применить это полезное наблюдение и к остальным сферам нашей жизни. Быть может, заумное художественное произведение – это просто текст, который не работает, а артхаусный фильм – это кино, которое никто не хочет смотреть... Книгу Уина можно поставить в один ряд с «Глупыми белыми людьми» Майкла Мура; правда, Уин несколько более амбициозен: он не ограничивается одним цветом кожи.

У меня было два повода прочитать «Покер лжецов» Майкла Льюиса. С одной стороны, на прочтение этой книги о выкупщиках облигаций меня сподвиг Уин: благодаря ему я хочу узнавать все больше и больше, особенно о таких серьезных вещах, как экономика. Кроме того, пару месяцев назад я прочитал «Мяч и деньги» и потому знал, что Льюис сумеет вывести меня на нужный путь, несмотря на полное отсутствие у меня понимания предмета. Но мир финансовых рынков оказался посложнее бейсбола. Эти ребята выкупают и продают долги! Покупают и продают риски! Я так и не понял, что это значит. В этом нет вины Майкла Льюиса, он честно сделал все, что мог, и до конца книги все равно добираешься с легкостью, ведь персонажи очень интересные. В книге есть такой эпизод, когда немолодой маклер бросает своему молодому коллеге, который собирается лететь на деловую встречу, десять долларов. Делает он это со словами: «Знаешь, оформи-ка себе страховку в мою пользу на случай авиакатастрофы. Думаю, мне сегодня повезет». Лучшей метафоры для происходящего на бирже, пожалуй, не найти.

Книга Фрэнсиса Уина и «Даже не ошибаешься» Пола Коллинза – это сигнальные экземпляры, которые мне прислали по почте. Я никогда не стану жаловаться на тех, кто присылает мне книги по почте, поскольку жаловаться повода нет, но неожиданное появление новой книги может внести некий беспорядок в тщательно спланированные планы чтения. Я понятия не имел о своем желании прочитать книгу Фрэнсиса Уина, пока мне ее не прислали, а именно из-за Уина я взялся за Льюиса, а потом по почте пришла «Даже не ошибаешься», и с ней мне тоже захотелось познакомиться, из-за чего пришлось отложить «Зеленую мантию» Бьюкена – боюсь, навсегда. Чтение в чем-то схоже с президентскими заботами, правда, читатели реже оказываются на званых ужинах. Понимаете, у вас есть определенная повестка дня, и вы не собираетесь от нее отступать, но тут вмешиваются разные события – будь то появление новой книги в почтовом ящике или начало третьей мировой войны,– и вы на какое-то время сбиваетесь с намеченного пути.

Заявив, что я практически не читаю книги об аутизме, я умудрился прочитать две такие книги за несколько недель. Пол Коллинз – тоже отец аутичного ребенка. Он, как и Шарлотта Мур, тоже написал книгу воспоминаний. Впрочем, Мур и Коллинз дополняют друг друга. Коллинз без лишних эмоций, но искренне пишет о диагнозе своего сына Моргана и отношении к мальчику его родных. Автор ищет в истории и современности похожие истории и находит великое множество. Был «дикий мальчик» Петер, состоявший при дворе Георга I, встречавшийся с папой римским, Эдисоном, Стилом, Свифтом и Дэфо, – и этот мальчик явно был из нашей команды. («Аутист юнайтед»?)

Коллинз находит много общего между контролерами на железной дороге, исследователями из «Майкрософт» и художниками-неудачниками... Книга Коллинза завораживает, и пусть в ней нет особой чувствительности, зато она заставляет задуматься, а это тоже, согласитесь, неплохо. Я узнал из нее кое-что новое, а про мемуары такое нечасто можно сказать.

Новый год, новый я и снова прочитанная на скорую руку «Как бросить курить окончательно и бесповоротно» Джиллиан Райли. Я пришел к выводу, что Райли – блестящий специалист-теоретик по борьбе с пагубными привычками. Осталось только найти практика.

Апрель

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Наследие»

• Джейк Арнотт «Длинная фирма»

• Дэвид Денби «Американский неудачник»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Наследие»

• Джейк Арнотт «Длинная фирма»

• Марк Хэддон «Загадочное ночное убийство собаки»

• Марк Зальцман «Правдивые записные книжки»

В прошлом месяце я разглагольствовал о том, насколько книги лучше всего остального. Я утверждал, что с хорошей книгой ничто не сравнится – ни кино, ни живопись, ни музыка. В общем, как и большинство выдвинутых в моей колонке теорий, эта оказалась полной глупостью. За последние четыре недели я прочел четыре действительно достойные книги, но запомнились мне не они. Я сходил на пару потрясающих выставок в Королевскую академию искусств (тут я нашел лазейку в своей теории: одна книга может одержать верх над одной картиной, но какие могут быть шансы у одной книги, или даже у четырех, против собрания работ Филипа Гастона и Эдуарда Вуийярда?); кроме того, в матче против «Челси» я увидел первый гол Хосе Антонио Рейеса за «Арсенал» – он пушечным ударом метров с тридцати послал мяч в девятку; а еще кто-то прислал мне чудесную неофициальную запись концерта Брюса Спрингстина в городке Брин-Мор в 1975 году. Да, прочитанные в этом месяце книги оказались очень замечательными, но после гола Рейеса я от счастья подпрыгнул на метр. (Комитет «Беливера» ненавидит спорт, и особенно футбол, поскольку спортсмены выступают с обнаженными руками и ногами, а по мнению Комитета, это недопустимо. Но пусть даже мне нельзя рассуждать о Рейесе, все равно он отличный игрок.) А вот Патрик Гамильтон не заставил меня и пальцем пошевелить. Я просто сидел – вернее, по большей части лежал – и читал книгу. И вывод прост: книги – штука хорошая, но не настолько, как многое остальное, как голы или неофициальные музыкальные записи.

Я долго сопротивлялся, прежде чем сесть за «Загадочное ночное убийство собаки», потому как мне прислали пятнадцать экземпляров этого романа. Мне его слали издатели, агенты, редакторы журналов и газет, и оттого я противился, вел себя резко и, можно даже сказать, капризно. Подобное усердие тех пятнадцати человек объясняется наличием у рассказчика синдрома Аспергера, относящегося к области аутизма, хотя этот синдром – прямая противоположность тому, от чего страдает мой сын. Рвение издателей я могу понять, но ведь книги, приходящие по почте, – это обычно искаженная и не очень приятная вариация на тему из жизни и работы человека, который реже всего хочет читать книги, имеющие отношение к его жизни и работе.

(На этой неделе мне прислали две рукописи с записками. В записках редакторы объясняли, что эти тексты очень напомнили им мои произведения. Как и многие другие писатели, я терпеть не могу свои произведения. Примерно так же я отношусь к своей стряпне. Отправляясь обедать в ресторан, я вряд ли стану заказывать свое фирменное блюдо – неоправданно дорогой кусок запеченного мяса, причем явно передержанный на огне и украшенный чем-то совершенно неуместным вроде консервированных персиков с гарниром из недоваренных безвкусных овощей, – и я не хочу читать ничего, что с равным успехом могло бы появиться в моем компьютере. Тексты, появляющиеся в моем компьютере, оказываются тем самым недоваренным, пережаренным блюдом, которое вы вряд ли захотите есть. Я был бы безумно рад получить книгу с кратким объяснением: «Это произведение не имеет ничего общего с вашими текстами. Но вы, с вашим вкусом и проницательностью, думаю, оцените его по достоинству». Такого мне никогда не пишут.)

Как бы то ни было, я в итоге сдался на милость Марка Хэддона и его книги, но лишь потому, что мне много раз хвалили роман как замечательное литературное произведение, а не как картинку из моей собственной жизни. Это третья книга об аутизме, прочитанная мной за последние три месяца, и во всех трех – в этой, в «Джордже и Сэме» Шарлотты Мур и «Даже не ошибаешься» Пола Коллинза – неизменно присутствовало описание классического теста, призванного доказать неспособность аутичных детей к теоретическому мышлению. Я процитирую краткий вывод Пола Коллинза:

У Салли и Анны есть коробка и корзинка. Салли кладет в корзинку шарик. Затем она выходит из комнаты. Пока Салли нет, Анна достает шарик из корзинки и перекладывает его в коробку. Где Салли станет искать свой шарик, когда вернется?

Если задать этот вопрос обычным детям, даже трехлетним, они ответят вам, что Салли станет искать шарик в корзинке. А вот аутичный ребенок скажет, что Салли должна заглянуть в коробку, поскольку при аутизме ребенок не может представить, как другие могут не знать того, что знает он, как они могут не чувствовать или не думать так, как чувствует и думает он. В «Загадочном ночном убийстве собаки» Кристофер пытается раскрыть загадочное убийство, а ведь из всех профессий, недоступных для аутистов, работа в ФБР – самая недоступная. Если вы совершенно неспособны представить себя на месте другого человека, то работа, требующая интуиции, умения предугадывать ход событий и понимания психологии, наверное, все же не для вас. В одном из эпизодов Кристофер, рассказчик, говорит о том тесте на теоретическое мышление и этот момент чуть не губит в остальном удачно выстроенный мир романа Хэддона. Кристофер вспоминает, как дал неправильный ответ, и добавляет: «На самом деле я просто был еще маленький и не понимал, что у остальных людей тоже есть свой ум. Я это задание посчитал тогда своего рода головоломкой, а если это головоломка, подумал я, то у нее обязательно должно быть решение».

«Посчитал своего рода головоломкой...» Погодите-ка: получается, любой ребенок, страдающий синдромом Аспергера, при желании может дать правильный ответ, так, что ли? То есть от основной причины синдрома – а по сути, самого синдрома – можно избавиться простым усилием воли? Хэддон вступает на очень зыбкую почву без должного, боюсь, понимания. «Загадочное ночное убийство собаки» – это увлекательный, интересный и трогательный роман, но если из истины вот так вьют веревки в угоду повествованию, то уместно ли называть такую книгу произведением искусства? Не знаю. Но это вопрос. К счастью, детективная составляющая сюжета к середине книги отходит на второй план, а один эпизод – когда Кристофер оказывается на запруженной людьми станции метро и безуспешно пытается сесть сначала в один поезд, потом во второй, потом в третий и так до бесконечноети – оставил незабываемые впечатления, все описано очень и очень точно.

В интернет-интервью Хэддон цитирует один резко отрицательный отзыв на его книгу с сайта Amazon.com: «Больше всего мне не понравилось, что Кристофер не выносит вымысла, хотя сама книга – это вымысел». На это автор замечает, что рецензент «по крайней мере часть проблемы слишком раздувает». Я с ним не соглашусь. Боюсь, этот рецензент из Интернета вообще мало на что способен. (Получается, нельзя написать о том, кто не умеет читать, а еще о том, кто не переносит бумагу, ведь книги – это бумага. Терпеть не могу этих рецензентов из Интернета. Даже тех, кто пишет положительные отзывы. Еще те придурки.) Но Хэддон был прав, если имел в виду, что читать такую книгу только ради того, чтобы найти там какие-то противоречия, – это забава для дураков. Если вам показалось, будто и я так ее прочитал, то извините. И потом, меня покоробило не мелкое противоречие, а вполне основательная мысль.

Эта тема возникает вновь в связи с блестящим романом Патрика Гамильтона «Наследие», где главный герой страдает каким-то видом шизофрении. Время от времени он словно отключается, хотя во время приступов остается в сознании. («Как будто занавес опустили»; «словно сильно высморкался, и окружающий мир вдруг потускнел»; «он словно смотрел кино, в котором резко пропал звук» – Джордж Боун плохо помнит, как с ним случаются приступы, и каждый раз пытается найти подходящее описание.) Естественно, все это в какой-то мере бессмысленно, ведь он не может вспомнить, что он делал во время приступов; он не может вспомнить, кто есть кто; у него в памяти задерживается ровно столько, сколько требуется Гамильтону для построения повествования. Да это и не принципиально, потому пишет он не о шизофрении. Он пишет об изможденном городе перед войной – дело происходит в Лондоне в 1939 году – и бесконечных пьяных выходках; при этом книга звучит свежо и, как ни удивительно, современно. Если помните, Гамильтона я хотел прочитать потому, что моя любимая – на данный момент – музыкальная группа выпускает альбом, названный по заглавию одного из его романов, и ежели такая причина откопать незаслуженно забытого писателя кажется вам смехотворной (и не имеющей ничего общего с литературой), то уж простите. Но я прочитал Гамильтона и очень этому рад. Спасибо, «Мара». Кстати, Джордж Боун одержим смешной и безудержной страстью к городку Мейденхед, в котором я вырос. Городок мой не так часто воспевали английские писатели (и это очень мудро с их стороны). А Джордж Боун уверен, что, когда он доберется до Мейденхеда, все станет хорошо. Ну, удачи тебе, Джордж!

«Правдивые записные книжки» Марка Зальцмана я купил пару месяцев назад, прочитав интервью с ним в «Беливере». Я начинаю с запозданием осознавать, что отбор книг по статьям в «Беливере», а потом написание о них колонки в том же «Беливере» (а я так пару раз уже делал) – это замкнутый круг. Наверное, вы захотите прочитать о книге, о которой не прочитали в одном из предыдущих номеров. В общем, как я и предполагал, прочитав интервью, книга оказалась более чем неплохой. Но, черт побери, какая же она грустная.

«Правдивые записные книжки» о том, как Зальцман был учителем английского в тюрьме для несовершеннолетних в Лос-Анджелесе, где все ученики ожидали суда и почти всех обвиняли в убийстве. Зальцман – именно тот человек, который должен был попробовать написать такую книгу. Он сочувствует, понимает и все такое, но его нельзя назвать добросердечным либералом. В самом начале книги он перечисляет причины, по которым ему не стоит браться за такую книгу. Вот некоторые из них: «Все ученики состоят в бандах», «Они до сих пор злятся, что их поймали в 1978-м» и даже «Если бы только мы могли перетряхнуть Лос-Анджелес, чтобы все бритоголовые с татуировками попадали в океан». В конце книги он приходит на суд, где слушается дело его любимого ученика, узнает про все смягчающие обстоятельства, а вернувшись домой, ложится спать с тяжелым сердцем – как он и предполагал. Однако грусть его вызвало даже «не то, что делает с молодыми ребятами судебная система... Мне пришлось смириться с тем, что человеку, к которому я так проникся, который казался таким спокойным, хватило глупости пойти в кинотеатр с заряженным пистолетом, жестокости застрелить трех человек – двух из них в спину – и бесчувственности пойти после этого смотреть кино».

Не думайте, будто «Правдивые записные книжки» настолько мрачны и полны нравоучений, что читать их невозможно. Читать интересно, а временами даже встречаются смешные, но жестокие шутки.

«– Может, опишешь, как ты кому-нибудь помог, – предлагает Зальцман ученику тему для сочинения.

– Ну... Я ничего особенно хорошего никому не делал.

– Можно даже о чем-нибудь незначительном написать.

– Ну... Если только о совсем уж незначительном».

Эта книга из тех, где персонажи учатся, растут и меняются, а все мы читали множество таких книг и смотрели множество таких фильмов и потому знаем, чего ожидать: покаяния и искупления грехов, ведь так? Но Зальцман пишет правду, и его выучившиеся, выросшие и изменившиеся персонажи отправляются в тюрьму на тридцать с лишним лет, и одному богу известно, какая их ждет судьба. В конце Зальцман благодарит своих учеников, потому что именно они укрепили его желание завести детей. Наверное, это несравнимо с той болью и страданием, которое они причинили людям и которое испытали сами, но я безумно рад, что Зальцман об этом написал: я дочитал «Правдивые записные книжки», и только ученики Зальцмана заставили меня идти дальше. Я с удовольствием читаю «Длинную фирму», умный и точный роман Джейка Арнотта о лондонских бандах 1960-х годов, но, наверное, Зальцман немного подпортил мне настроение. Преступники, банды, пистолеты, убийства... это не так забавно, как может показаться.

В следующем месяце я собираюсь прочитать «Дэвида Копперфилда», единственный важный роман Диккенса, до которого я еще не добрался. Возможно, и через месяц я все еще буду его читать, так что если вы хотите немного отдохнуть от этой колонки, то будет самое время это сделать. Я все время откладывал этот роман, поскольку мне надо было читать все остальное, чтобы было о чем писать на страницах журнала, но сейчас мне точно пора сесть на диккенсовскую диету. Не знаю, найду ли я потом слова, чтобы все описать, и как буду возвращаться к обычной жизни, но я искренне надеюсь на помощь Хосе Антонио Рейеса. Смогут ли пушечные удары с тридцати метров взять верх над одним из лучших романов Диккенса? Уверен, вам не терпится узнать.

Май

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Адриан Николь Леблан «Обычная семья: Любовь, наркотики, насилие и наступление новой эры в Бронксе»

• Тони Хогланд «О моем понимании нарциссизма»

• Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд» (второй экземпляр)

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд»

Любой, кто учился писательскому мастерству, знает: чтобы написать хороший текст, надо его сократить, урезать, ужать, затем отсечь, отхватить и оттяпать все лишнее, убрать ненужные слова, потом снова ужать, ужать и еще раз ужать. Что за треск? Это усердный студент добрался до костей повествования. Вы вряд ли найдете рецензию на книгу, скажем, Дж. Кутзее, в которой не было бы слова «лаконичный»; я только что набрал в интернет-поисковике «Кутзее+лаконичный», и мне вернулось девятьсот семь ссылок, причем почти все из них разные. «Лаконичный, но многомерный язык Кутзее», «бесстрастный тон и лаконичный стиль», «наслаивающиеся друг на друга изящные и лаконичные предложения», «лаконичный, но вместе с тем красивый язык – это настоящий дар Кутзее», «лаконичный и сильный язык», «парадоксальное соединение лаконичного и рельефного», «лаконичная красота с отблеском стали». Все поняли? Лаконичность – это хорошо.

Несомненно, Кутзее – прекрасный писатель, но мне вряд ли стоит отмечать, что не самый смешной в мире. На самом деле если задуматься, то ведь редкий роман, написанный в духе «лаконичности», окажется действительно смешным. Шутки – это первое, что можно выдрать из текста сразу, и если уж вы займетесь серьезной прополкой вашего произведения, то первым делом избавитесь от них. Кстати, кое-чего в этой прополке я никак не могу понять. Зачем обязательно останавливаться, доведя размер произведения до шестидесяти-семидесяти тысяч слов – кстати, для издательств это минимальный объем произведения, но, естественно, это просто совпадение? Ведь при должном усердии можно дойти и до двадцати-тридцати тысяч? А на них зачем останавливаться? Зачем вообще писать? Почему бы просто не написать суть и набросать пару тем на обратной стороне конверта и на этом успокоиться? Действительно, никаких практических сложностей в написании художественных текстов нет, и, думаю, люди стараются представить этот процесс как тяжелейший труд лишь потому, что делать это проще простого. Стремление к простоте – это попытка сделать писательство настоящей работой, как возделывание земли или рубка леса. (По той же причине рекламисты работают по двадцать часов в день.) Не бойтесь, юные писатели, – побалуйте себя шуткой или наречием! Читатели не обидятся! Вы когда-нибудь замечали, какой толщины книги в книжных магазинах аэропортов? На самом деле людям нравится чрезмерность. (А писатели, склонные сокращать и урезать, напротив, скорее готовы жить признанием критиков, чем гонорарами.)

В прошлом месяце я объяснил, что мне нужна диккенсовская диета. И, возможно, дело в том, что я слишком долго обгладывал голые кости современной литературы. Чем бы стал «Дэвид Копперфилд», ходи Диккенс на курсы писательского мастерства? Наверное, мы бы недосчитались семидесяти второстепенных персонажей. (А вы знали, что Диккенс придумал около тринадцати тысяч персонажей? Тринадцать тысяч! Это же население небольшого городка! Если уж вам захочется порассуждать о писательстве как тяжелом труде, то, наверное, нам стоит задуматься, насколько тяжело писать много – длинные книги, исполненные жизни, энергии и юмора. Простите, если объясняю и без того очевидное, но не может же всегда быть так, что сотню страниц написать сложнее, чем тысячу.) Где-то в начале романа Дэвид убегает, а в итоге ему приходится продать свою одежду, чтобы купить воды и еды. Этого было бы достаточно, чтобы описать человеческие лишения; но Диккенс не был бы Диккенсом, если бы не придумал страшного старикашку, торгующего поношенной одеждой, – жулика, от которого несет ромом и который частенько выкрикивает «Ох, легкие мои и печень, нет» и «Гр-ру».

Как замечал король Лир – быть может, во время визита в Айову в качестве лектора, – «Зачем судить, что нужно?» Зачем? Диккенс веселится, расширяя эпизод, выводя его за рамки необходимого. Перечитывая его теперь, я даже думаю, что он задумывался как ответ приверженцам лаконизма, поскольку старик расплачивается с Дэвидом монетками по полпенни в течение нескольких часов, и потому их беседа продолжается добрых две страницы. Можно было вырезать этого персонажа? Конечно же, этого персонажа можно было вырезать. Но в какой-то момент писатель – любой писатель, даже великий – вынужден признать, что он просто заполняет пространство между началом произведения и его финалом, при этом надеясь, что написанное им затронет, вызовет какие-то чувства и развлечет читателя.

Несколько общих наблюдений:

1. «Дэвид Копперфилд» – это «Гамлет» Диккенса. «Гамлет» – это пьеса, цитаты из которой стали легендарными; «Дэвид Копперфилд» – это роман, персонажи которого стали легендарными. Я не прочитал роман раньше отчасти из-за недоразумения: в детстве меня заставляли смотреть по Би-Би-Си сериал «Дэвид Копперфилд», и я был лишен всех прелестей текста Диккенса. (Как оказалось, я смог вспомнить только фразу «Баркис не прочь», хотя книга-то не о готовности Баркиса.) Я представить себе не мог, что познакомлюсь с Урия Хипом и мистером Микобером, а еще с Пегготи, миссис Стирфорт, Бетси Тротвуд, Эмили, Томми Трэдлсом и остальными. Я думал, Диккенс хотя бы парочку оставил для других романов, которые я не читал, – для «Записок Пиквикского клуба» или, скажем, «Барнеби Радж». Но он и не подумал так сделать. Возможно, это была его ошибка. Но об этом мы еще узнаем.

2. Почему режиссеры пытаются делать по Диккенсу фильмы и сериалы? В первом номере «Беливера» Джонатан Летем предложил представить персонажей романа «Домби и сын» животными, чтобы понять их сущность, и ведь на самом деле только главные персонажи романов Диккенса – люди. Вот Квилп из «Лавки древностей», приводивший в ужас мать Кита: «он приводил ее в ужас, вытворяя бог знает что – например, с опасностью для жизни перегибался через перила и вращал своими выпученными глазами, которые казались еще страшнее оттого, что он висел вниз головой <...> проворно спрыгивал на каждой остановке, когда меняли лошадей, и мелькал то в одном, то в другом окошке со зверски перекошенной физиономией»[4]. Вот Урия Хип: «бровей у него почти не было, ресниц не было вовсе, а карие глаза с красноватым оттенком, казалось, были совсем лишены век, и, помню, я задал себе вопрос, как это он может спать. Он был костляв, со вздернутыми плечами <...> я обратил внимание на его длинную, худую, как у скелета, руку. <...> его ноздри, тонкие и словно расплющенные, отличались странным и весьма неприятным свойством растягиваться и сокращаться; казалось, они моргают вместо глаз, которые у него вряд ли когда-нибудь моргали»[5]. И где найти таких актеров? Даже если бы они существовали, с ними бы вряд ли кто стал общаться, у них не было бы никакой жизни кроме съемок, не было бы подружек и никаких шансов сниматься в других фильмах, разве только в кино «Копперфилд-2: Месть Хипа». А если эти карикатуры обретут телесную оболочку, они перестанут быть собой. Студиям на заметку: смесь компьютерной графики и живой игры – это единственный выход. Да, это дорого; да, никто не отдаст свои деньги, чтобы на это посмотреть. Но если вы хотите восстановить справедливость – а я уверен, именно об этом вы, голливудские продюсеры, и думаете; да и вы, уважаемые читатели «Беливера», тоже, – то игра стоит свеч.

3. В «Лавке древностей» есть такой персонаж, Дик Свивеллер. Его Диккенс написал с Вудхауза. В «Дэвиде Копперфилде» у Дэвида есть два начальника, Спенлоу и Джоркинс, которые являются, наверное, первым изображением «хорошего полицейского» и «плохого полицейского» в художественной литературе.

4. Я уже жаловался, что все вокруг не дают нам спокойно читать классику. Согласен, я должен был прочитать «Дэвида Копперфилда» раньше, и заслушаю осуждения. Но даже самый последний сноб – критик, издатель, кто угодно – вынужден, наверное, признать: в какой-то момент нам все равно придется прочитать книгу в первый раз. Я знаю, умные люди всю жизнь только и делают, что перечитывают гениальные литературные произведения, но даже Джеймс Вуд и Харольд Блум когда-то читали их, прежде чем перечитывать. (Может, и нет. Может, они только перечитывают и именно этим отличаются от нас. Тогда шляпы долой, господа!) Как бы то ни было, великий Дэвид Гейтс рассказывает о двух-трех важных сюжетных поворотах в первом же абзаце введения, которое он написал к изданию в серии «Модерн классикс» (а я вообще-то читаю первый абзац, чтобы вкратце ознакомиться с эпохой и биографией писателя); я хотел было почитать об экранизациях романа на Amazon.com, но там неизвестный рецензент ограничился очередной бессмыслицей на три строки. Если бы я искал фильмы по Гришему, все было бы иначе.

5. В конце прошлого года мне подарили «Дэвида Копперфилда». Я все мечтал, как сяду в кресло, прочитаю пару страниц и почувствую величие Диккенса. Потом попробовал, но ничего не получилось. Кроме того, книга была небольших размеров, и я все время боялся, как бы не выронить ее прямо в ванну, не прожечь в забывчивости сигаретой и так далее. В итоге я читал четыре разных издания этого романа. Оставшийся со школьных времен экземпляр издательства «Пенгуин» развалился у меня в руках, и я купил роман в серии «Модерн классикс». Потом книга куда-то запропастилась, и мне пришлось купить еще одно дешевое пенгуиновское издание. Оно мне обошлось в полтора фунта. Каких-то девяносто долларов! (Это я попытался изобразить шутку на злобу дня. Больше не буду.)

В какой-то момент, прочитав около трети, я подумал, что «Дэвид Копперфилд» может стать моим любимым романом Диккенса. А поскольку я считаю его лучшим писателем в истории, то получалось, я прочитал половину лучшей книги в мире. Подобные мысли с возрастом перестают вызывать бурю эмоций, и потому реакция моя была не такой бурной, как можно предположить. У меня в голове возникла логическая цепочка, похожая на доводы философов из прошлого, доказывавших существование Бога: Диккенс = лучший писатель, «ДК» = его лучший роман, следовательно «ДК» = лучший роман из всех написанных. Я не чувствовал этой логики, я просто ее понимал, как вы понимаете логику тех философов. Но в итоге все же не срослось. Молодые женщины ходят в трауре. Буквально за двадцать пять страниц случается четыре смерти (если считать и глупую собаку Доры, хотя в этом я с Диккенсом не согласен). А когда остается двадцать страниц и ты уже готов к финалу, Диккенс вставляет бессмысленную и скучную главу о тюремной реформе. (Он против одиночных камер. Тем лучше для заключенных.)

Но «Дэвид Копперфилд» все же оказывается на одном уровне с «Холодным домом» и «Большими надеждами», поскольку это очень добрый и на удивление современный роман. Например, там хватает текстуальной рефлексии: согласно работе Эдгара Джонсона (правда, больше я нигде не нашел), полное название романа звучит как «Жизнь и наблюдения Дэвида Копперфилда, младшего из бландерстонского „Грачевника», которые он ни в коем случае не собирался издавать». Кстати, к вопросу о текстуальной рефлексии. Последний аргумент любого нечистого на руку критика – это предложение из серии «По большому счету это книга о самой книге / это фильм о самом фильме». Я и сам его использовал, когда писал много рецензий, и теперь могу честно заявить: глупость это. Ведь в нем говорится лишь о том, что книга или фильм обращают внимание на художественную, вымышленную свою природу, но это утверждение ничего не объясняет, и потому критики никогда не рассказывают, что же именно говорит о себе книга или фильм. (В следующий раз, когда вам встретится это предложение – а если вы читаете много рецензий, это обязательно случится в течение недели, – напишите автору рецензии и попросите его разъяснить свою мысль.)

Как бы то ни было, в жизни Дэвида Копперфилда всегда находятся мгновения, когда он может с сожалением и трепетом задуматься о прошлом. В книге особое место занимают воспоминания, а в собственном жизнеописании всегда смешиваются воспоминания и вымысел. Диккенс мастерски использует это смешение, ни один его роман не вызывал у меня столько эмоций. А еще в «Дэвиде Копперфилде» мне показалось необычным, как тонко очерчены некоторые персонажи и их отношения. Диккенс вряд ли тяготеет к сложности, но иногда одна побочная сюжетная линия накладывается на другую, один второстепенный персонаж на другого, и так до тех пор, пока повествование не потребует дальнейшего развития основной сюжетной линии. Но есть в романе и допущение, причем в самом современном смысле, что люди в браке могут быть несчастны, а еще герои Диккенса чувствуют ту безымянную тоску, которую стоит ожидать от апдайковского Кролика Ангстрома, а не от того, кто полромана распивает пунш с мистером Микобером. Диккенс, конечно, находит викторианское средство от болезни XX века, но все же... Среди пометок, сделанных перед написанием этой колонки, я обнаружил фразу «Он с другой планеты», в то время как Дэвид Гейтс в предисловии вопрошает: «Он марсианин?» А ведь некоторые его не ценят. Находятся и такие, кто называет его «худшим писателем за всю историю английской литературы». Ну да, конечно. Можете поверить им, а можете встать на сторону Толстого, Питера Акройда и Дэвида Гейтса. Ну, и я там же. Выбор за вами.

С тех пор, как я начал писать эту колонку, со мною такого не было: дочитав книгу, я испытываю горечь утраты, я по всем ним скучаю. Давайте не будем лукавить: обычно, дочитав книгу, вы с радостью ставите для себя очередную галочку, но в этом месяце я жил в другом мире, полном незабываемых, удивительных и необычных людей, в мире смеха (надеюсь, вы знаете, как смешно пишет Диккенс) и историй, следить за которыми – одно удовольствие. Боюсь, мне какое-то время будет непросто читать сжатые, обрезанные и обглоданные до костей книги.

ОТРЫВОК ИЗ «ДЭВИДА КОППЕРФИЛДА» ЧАРЛЗА ДИККЕНСА

Пер. А. В. Кривцовой и Евгения Ланна

В эту лавчонку, низенькую и маленькую, которую скорее затемняло, чем освещало завешенное одеждой оконце, я вошел, спустившись на несколько ступеней, вошел с трепещущим сердцем и отнюдь не почувствовал успокоения, когда из грязной конуры позади лавки выскочил безобразный старик, обросший щетинистой седой бородой, и схватил меня за волосы. На вид это был ужасный старик в омерзительно грязном жилете, и от него несло ромом. В каморке, откуда он вышел, стояла кровать, покрытая измятым и рваным лоскутным одеялом, и было еще одно оконце, за которым виднелись все те же крапива и хромой осел.

– Ох, что тебе нужно? – скривив рот, спросил старик злобным, хнычущим голосом. – Ох, глаза мои, ноги мои, руки, что тебе нужно? Ох, легкие мои, печень, что тебе нужно? Ох, гр-ру, гр-ру!

Я пришел в такой ужас от этих слов – в особенности от последнего, непонятного и произнесенного дважды, которое звучало так, словно у него в горле была трещотка, – что ничего не мог ответить. Тогда старик, все еще держа меня за волосы, повторил:

– Ох, что тебе нужно? Ох, глаза мои, ноги мои, руки, что тебе нужно? Ох, легкие и печень, что тебе нужно? Ох, гр-ру!

Это слово он выкрикнул столь энергически, что глаза его чуть не выскочили из орбит.

– Я хотел узнать, не купите ли вы куртку, – дрожа, пролепетал я.

– Ох, посмотрим эту куртку! – крикнул старик. – Ох, сердце мое в огне, покажи нам эту куртку! Ох, глаза мои, ноги мои, руки, подавай эту куртку!

Он выпустил мои волосы из своих трясущихся рук, похожих на когти огромной птицы, и надел очки, которые отнюдь не украсили его воспаленных глаз.

– Ох, сколько за эту куртку? – крикнул старик, предварительно осмотрев ее. – Ох... гр-ру!.. Сколько за эту куртку?

– Полкроны, – ответил я, немного оправившись.

– Ох, легкие мои и печень, нет! – крикнул старик. – Ох, глаза мои, нет! Ох, ноги мои и руки, нет! Восемнадцать пенсов. Гр-ру!

Каждый раз при этом восклицании его глазам, казалось, грозила опасность выскочить из орбит, и каждую фразу он произносил нараспев, словно на какой-то мотив, всегда один и тот же, больше всего, пожалуй, напоминавший завывание ветра, которое начинается на низких нотах, потом взбирается все выше и, наконец, снова замирает, – другого сравнения я не могу подыскать.

– Ну, что ж, я возьму восемнадцать пенсов, – сказал я, радуясь заключению сделки.

– Ох, печень моя! – воскликнул старик, швырнув куртку на полку. – Ступай вон из лавки! Ох, легкие мои, ступай вон из лавки! Ох, глаза мои, ноги мои и руки... гр-ру! денег не проси! Давай меняться.

Никогда в жизни, ни до, ни после этого, не был я так испуган; все же я смиренно сказал ему, что мне нужны деньги, а все остальное мне ни к чему, но, если ему угодно, я готов подождать денег на улице и торопить его не собираюсь. Затем я вышел на улицу и уселся в углу, в тени. Здесь просидел я много часов, тень уступила место солнечному свету, солнечный свет снова уступил место тени, а я все сидел и ждал денег.

Полагаю, среди подобного рода торговцев не нашлось бы второго такого сумасшедшего пьяницы. Что он хорошо известен в округе и про него идет молва, будто он продал душу дьяволу, это я скоро понял благодаря визитам, наносимым ему мальчишками, которые все время вертелись около лавки и разглашали эту легенду, требуя, чтобы он принес свое золото.

– Не прикидывайся, Чарли, сам знаешь, что ты не бедняк! Тащи-ка сюда свое золото! Тащи золото, за которое продался дьяволу! Живей, Чарли! Оно зашито в тюфяке! А ну-ка, вспори тюфяк и дай нам немножко золота!

Эти выкрики и многочисленные предложения одолжить ему для этой цели нож приводили его в такое исступление, что в течение целого дня он то и дело выбегал из лавки, а мальчишки то и дело пускались наутек. В ярости своей он иной раз принимал меня за одного из них, бросался ко мне с пеной у рта, словно хотел разорвать на куски, потом, узнав меня в последний момент, нырял в лавчонку и, судя по звукам, доносившимся оттуда, валился на кровать и орал как безумный, распевая на свой лад «Смерть Нельсона» и вставляя перед каждым стихом «ох!», а в промежутках бесчисленные «гр-ру!». В довершение всех бед мальчишки, заметив, с каким терпением и настойчивостью я, полуодетый, сижу у лавки, установили мою связь с эти заведением, принялись швырять в меня камнями и весь день жестоко меня обижали.

Старик делал немало попыток вынудить у меня согласие на мену: то он выходил с удочкой, то со скрипкой, то с треуголкой, то с флейтой. Но я уклонялся от всех предложений и продолжал сидеть, охваченный отчаянием, всякий раз со слезами на глазах умоляя его отдать мне деньги или вернуть куртку. Наконец он начал выплачивать мне по полпенни, и прошло добрых два часа, прежде чем у меня постепенно набрался шиллинг.