Логорея

• Письма Чарлза Диккенса. I том.

• Найджел Джонс «Сквозь темное стекло: Жизнь Патрика Гамильтона»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Патрик Гамильтон «Полночный колокол»

• Том Шон «Блокбастер»

• Крис Коук «Мы в беде»

• Неизвестное произведение (не дочитал)

• Биография Гамильтона (не дочитал)

Двенадцать месяцев! Целый год! Не припомню, чтобы я задерживался на одной работе так долго. Должен признаться, познакомившись с Комитетом «Беливера», я не верил, что напишу им хотя бы один текст для колонки, не говоря уж о двенадцати. Все восемьдесят четыре члена Комитета живут вместе в Беливер Тауэрс где-то высоко в горах, там они целыми днями читают друг другу эссе Монтеня (и громко смеются над забавными пассажами), стреляют в людей, у которых есть телевизор, и оплакивают смерть всех писателей после рыцаря Гавейна в хронологическом порядке. Когда мы встретились впервые, они оплакивали Джерарда Мэнли Хопкинса. (С ним они, казалось, особенно усердствовали. Наверное, тут не обошлось без иезуитства, родственных связей и всего такого.) Меня впечатлила их серьезность и прогрессивные взгляды на сексуальные отношения, но мне вряд ли было с ними по пути.

Но я пишу. Я начинаю разглядывать под белыми одеждами людей, и они не кажутся такими уж плохими, если не обращать внимания на беспрестанное курение фимиама, строжайшее вегетарианство и общий душ. Кое-чему они меня научили: например, что не стоит мучиться с книгой, которая не нравится, и уж тем более не стоит о ней писать. Теперь я тщательнее выбираю книги, на волю случая почти не полагаясь, а за те, которые мне точно придутся не по душе, я вовсе не берусь.

Правда, ошибки я все равно делаю, хотя и прочитал в обязательном порядке четырехстраничную инструкцию для авторов «Беливера». Только за последний месяц я допустил две ошибки. Не дочитал я биографию одного важного для всей мировой культуры человека – он умер меньше сорока лет назад, – но когда в первой же главе рядом с именем видишь «1862-1960», то невольно впадаешь в уныние, ведь это время осталось в глубоком прошлом. Про рождение того человека я прочитать еще смог, но на длинном рассказе о том, как он в семилетнем возрасте подшутил над одной девочкой, я разозлился. Я всегда подозревал, что даже столь важная персона когда-то была ребенком, и подобное доказательство показалось мне лишним. Подшутил он настолько банально, что из него с легкостью мог бы вырасти Хемингуэй, Фил Силверс или любой другой литературный гигант середины века. Новизной и изяществом шутка не отличалась. В этот момент я с отвращением отбросил книгу. Она отправилась прямиком на пол, чуть не задев ребенка. Дорогие биографы, сжальтесь. Пожалуйста, очень прошу. Будьте милосердны. Сделайте выбор за нас. У нас есть работа, дети, DVD-проигрыватели и футбольные абонементы. Но это не значит, что мы не хотим узнавать ничего нового.

Другой моей ошибкой стал безымянный роман из ноябрьской колонки, и я, наверное, сейчас разом нарушил все правила из инструкции Комитета, сказав это. Поверьте, я принял все возможные меры предосторожности: я взялся за ту книгу, только прочитав не одну восторженную рецензию, а еще выслушав пару личных мнений, хотя, как оказалось, доверять моим источникам было нельзя. Несмотря на первое предложение, самое скучное из всех, которые я видел, я не остановился, готовый все забыть и простить. На середине мне поднадоело – слишком все было спокойно и неправдоподобно. Я ничего не имею против книг, где ничего не происходит, но тут все было иначе: персонажи говорили так, как люди не говорят, у них были работы, которые совершенно им не подходили. Какой читатель это выдержит? Когда все неправдоподобно, но при этом что-то происходит, это, наверное, должно быть лучше, чем когда все по-прежнему неправдоподобно, а к тому же ничего не происходит? Понимаете, это можно доказать математическим уравнением. А точные науки редко можно применить к литературе.

Вот что пишет Том Шон о «Челюстях» Спилберга в своей книге «Блокбастер»:

Даже теперь в памяти остаются не столько масштабные сцены, а легкие забавные эпизоды, которыми Спилберг украшает свой фильм: как Дрейфус крушит пенопластовую кружку в ответ на выходку Квинта с его пивной банкой, или как сын Броуди копирует положение рук отца за столом.

Если вам нужны подобные детали к портрету персонажей, вы, как правило, смотрите что-то поскучнее – нечто скорее похожее на спектакль, как какой-нибудь фильм Джона Кассаветеса про перипетии семейной жизни. Но они появляются и здесь, в фильме, где главную роль играет страшная резиновая акула. Это без преувеличения можно назвать революцией: едва заметные жесты и страшные резиновые акулы спокойно ужились в одном фильме. И это довольно важно. Почему же нам об этом никто раньше не рассказал?

Если в этой колонке и есть какая-то эстетика, то таково наиболее точное описание: незаметные жесты и акулы в одной книге. А вам нужна та часть, которая про акулу, ведь целый роман о жестах – а больше о том безымянном романе и нескольких тысячах таких же книг сказать нечего – не вызовет никаких чувств, кроме сонливости. Конечно, можно обойтись и без акулы; акулу можно заменить на захватывающий сюжет или, скажем, три десятка хороших шуток.

Том Шон – мой друг, и мы уже сто лет знакомы. Он младше меня, но именно он был первым человеком, который позвонил мне и попросил написать что-нибудь для газеты. Тогда он работал редактором в газете. Я не в долгу перед ним и тем более не обязан теперь хвалить его книгу. Он заплатил мне около ста пятидесяти фунтов за статью, в которой было около тысячи слов, так что, быть может, это он мне еще должен. В Англии писатели не любят хвалить книги своих друзей. Я процитировал замечательный кусок из «Блокбастера» с одной простой целью: заставить одного нашего общего знакомого позеленеть от зависти, и у меня это получилось.

Мне сложно признавать, но я должен сказать, что «Блокбастер» – книга достойная, очень умная, с юмором, а еще ей можно доверять. Том Шон выбрал подзаголовок «Как Голливуд научился не беспокоиться и полюбил сезон» – это альтернативный взгляд на кино, он совершенно не похож на книгу Бискинда «Беспечные ездоки и бешеные быки». Если Питер Бискинд искренне верит, что Спилберг с Лукасом похоронили кино, то Шон утверждает обратное: на его взгляд они вдохнули в кино новую жизнь. «Пожалуй, стоит отметить: массовое кино готовилось к прорыву, оно должно было стать в тысячу раз лучше». Это не обывательский восторг: он не считает, будто блокбастеры становились все лучше и лучше с каждым удачным сезоном, например, и в нужных местах он падает духом.

Конечно, не обходит он вниманием и один вопрос, который всегда беспокоил меня, не чуждого чаяниям широких масс: он объясняет, почему рекордные кассовые сборы перестали быть важным показателем и в последние годы скорее стали характерной чертой для не очень хороших фильмов. «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» за первые выходные проката собрал всего восемь миллионов долларов, зато в общей сложности – двести девять миллионов. При этом многие громкие премьеры 2001 года – «Искусственный интеллект», «Парк юрского периода-3», «Пёрл Харбор», «Мумия возвращается», «Планета обезьян» – начинали хорошо, но потом быстро пропадали с экранов. «Пока мы будем понимать, что за отстой нам подсунули, фильм успеет побить все рекорды. Мы никогда еще не отдавали так много денег за право усадить свои задницы в кресла кинотеатров; при этом цена нашим задницам еще никогда не была так ничтожна».

В конце книги рассказывается про кинокритиков, которые смотрели «Близкие контакты третьей степени» как завороженные, а потом писали на этот фильм разгромные рецензии. Конечно, такое поведение не добавляет доверия к ним как к критикам, но и чисто по-человечески получилось нехорошо: почему они не отреагировали на этот фильм, как все остальные, все те, кто в 1977 году был уже достаточно взрослым, чтобы ходить в кино? Чего им не хватило? «Звездные войны», «Инопланетянин», «Близкие контакты» и все остальные фильмы пришлись по вкусу разборчивой публике; Том Шон увлеченно и со знанием дела показывает, как и почему они воздействовали на зрителей. Наверное, странно слышать такое о книге, изображающий ужасный мир Голливуда, но она и вправду написана с очень добрым отношением к человеку: развлечения там одерживают верх над скукой, зрители – над критиками. Но при этом «Блокбастер» стал плодом серьезного труда. Надеюсь, Том меня не прибьет, если я скажу, что горжусь парнишкой.

С Крисом Коуком я тоже знаком. Пару лет назад я учил его в течение недели. Если точнее, я прочитал несколько его рассказов, почесал голову, пытаясь придумать, как бы сделать их получше, ничего не придумал и уверил его, что рассказы отличные. Мне бы хотелось похвастаться, что именно я его открыл, но на самом деле писателей так не открывают: работы его талантливы, это было очевидно, к тому же права на присланную мне рукопись уже были выкуплены издательствами «Харкорт Брейс» в США, «Пенгуин» в Англии, «Гуанда» в Италии и так далее. Опубликуют его книгу только в 2005 году, но, увидев рецензии, вы вспомните, что впервые прочитали о Коуке у меня, – а ведь примерно так все и узнается, если не считать спортивных результатов.

«Мы в беде» – это книга по большей части о смерти. Неудивительно, ведь многих молодых авторов увлекает эта тема. Все события рассказа «В случае» происходят за несколько часов: начинается все ранним утром, когда в автокатастрофе гибнут родители трехлетнего мальчика, а заканчивается незадолго до того, как мальчик проснется в новом для себя, страшном мире. А тем временем нам рассказывают про его молодого, обезумевшего от горя крестного отца, которому предстоит его растить. В первом рассказе сборника смерть отбрасывает тень на нескольких людей и их отношения. Некоторые рассказы Коука читаешь, даже не замечая, как пролетает время. Наверное, это значит, что читаешь их быстрее, чем предполагал автор. Можно ли назвать их литературными произведениями? Они прекрасно написаны, глубоки, но они не бывают скучными, и в самом повествовании всегда есть место неожиданности. И Коук не пытается привлечь внимание к своему языку; он хочет, чтобы вы увидели людей, его персонажей, а не прислушивались к его голосу. В плане серьезности и будущих номинаций на разные премии это действительно литературные произведения, но вместе с тем их нельзя отнести только к литературе, ведь многие воспримут описываемое там близко к сердцу.

Патрик Гамильтон, умерший в 1962 году, стал моим новым лучшим другом. Саму знаменитую его книгу «Наследие» я прочитал несколько месяцев назад; а сейчас в Англии была переиздана его трилогия «Двадцать тысяч улиц под небом». Первая книга трилогии, «Полночный колокол», показалась мне ничуть не хуже «Наследия». Как правило, книги перестают издавать не просто так, а потому, что они того не заслуживают или, по крайней мере, неинтересны большинству читателей. (Да-да, вашу любимую книгу не переиздают, и это ужасно. Но я готов спорить на что угодно: ваша книга не дотягивает до «Над пропастью во ржи» или романа Грина «Сила и слава».) Книги Гамильтона не назвать запутанными или сложными, хотя они и устарели в том смысле, что породившая их культура изменилась до неузнаваемости. Настроение же его книг смотрится очень органично и сейчас: Гамильтон смел, тверд и язвителен, а еще он пишет отчасти и о беспутствах. А немного беспутства нам никогда не помешает, ведь так? Правда, эстетики в гамильтоновских беспутствах немного: люди сидят в пабах и нажираются в хлам. Но если вам нужно долететь от Диккенса до Мартина Эмиса, сделав всего одну остановку, то вам нужен именно Гамильтон.

Дорис Лессинг назвала его «блестящим романистом, не нашедшим признания». По ее ощущению, он страдал, поскольку в 1930-м не стал своим для почитателей творчества Ишервуда. В 1968 году Лессинг писала: «Его романы воплотились в жизнь. Чтобы увидеть это, достаточно зайти в любой паб». Однако с этим уже нельзя согласиться – культура лондонских пабов вымирает. Пабы перестали быть пабами – по крайней мере, в центре города. Теперь это дискотеки, спорт-бары, рестораны, а люди из рабочего и небогатой части среднего классов, которыми ужасался и умилялся Гамильтон, к ним и близко не подходят. Но вас это не должно беспокоить. Вам всем хватит ума понять, что главная мысль автора – мужчины подлые и глупые, а женщины подлые и используют всех вокруг – ничуть не утратила своей актуальности. Я только начал читать его биографию, написанную Найджелом Джонсом, уже подозреваю, что Гамильтон не был самым счастливым человеком на земле.

Дорогой читатель, спасибо за время, которое ты уделил моей колонке за последний год (если, конечно, уделил). Если ты не читал ее, то спасибо, что не писал в редакцию гневных писем с просьбой больше меня не печатать. За все это время я прочитал дюжину отличных книг, а то и больше: «Забвение», «Как дышать под водой», «Дэвид Копперфилд», «Бастион одиночества», «Джордж и Сэм», «Правдивые записные книжки», «Обычная семья», написанная Йаном Гамильтоном биография Лоуэлла, «Сирены Титана», «Таинственная река», «Часовщики», «Мяч и деньги»... И в грядущем году будет не меньше. Даже больше, если я буду читать быстрее. Если не считать книги, что еще за последний год вы сделали двенадцать раз и были безмерно счастливы? А если не лукавить?

Октябрь

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• «Чехов: Жизнь в письмах»

• «Дилан Томас: Избранные письма»

• «Письма Кингсли Эмиса»

• Хавьер Серкас «Солдаты Саламины»

• Дан Родес «Тимолеон Вьета. Сентиментальное путешествие»

• Джеймс Суровицки «Мудрость толпы»

• Мэйл Мелой «Лжецы и святые»

• Анна Фундер «Штазиленд: Истории из-за Берлинской стены»

• Эллиот Перлман «Семь видов неопределенности»

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Мэг Розофф «Как мне теперь живется»

• Мэйл Мелой «Лжецы и святые»

• Найджел Джонс «Сквозь темное стекло: Жизнь Патрика Гамильтона»

• Эдмунд Госсе «Отец и сын»

• Патрик Гамильтон «Осада наслаждения»

• Габриель Зейд «Так много книг»

Поговорим о сексе между двоюродными братьями и сестрам. Вы «за» или «против»? Я спрашиваю лишь потому, что первые две книги, прочитанные в этом месяце, «Лжецы и святые» Мэйла Мелоя и «Как мне теперь живется» Мэг Розофф, отвечают на этот вопрос уверенным «за». (Это длинная история, но в «Лжецах и святых» главные персонажи думают, что они не двоюродные брат и сестра, а дядя и племянница, но даже это их не останавливает! Вот так-то!) У Томаса Харди или Джейн Остин двоюродные братья и сестры все время то заключают помолвки, то бросают друг друга, но я всегда считал это следствием того, что в те времена не было служб знакомств и университетских дискотек; как ни печально, действие в «Лжецах и святых» и «Как мне теперь живется» происходит в наши дни, а в случае с книгой Розофф и вовсе в недалеком будущем. Не хочу обижать своих двоюродных братьев и сестер – равно как и читателей «Беливера», хранящих небольшие семейные тайны, – но неужели нам стоит ожидать от будущего только этого?

Знаю, когда дело доходит до подсознательных сексуальных отклонений, совпадений быть не может, но я клянусь, что не бегал по книжным магазинам в поисках более-менее приемлемого оправдания инцеста. «Лжецов и святых» я купил только из-за отзывов Хелен Филдинг и Филипа Рота на обложке, и пусть я прочитал ее не без удовольствия, ожидал от нее намного большего, чем она могла меня порадовать; иногда с отзывами известных писателей можно и перестараться. Я ожидал чего-то живого и при этом не без щемящего ощущения пресыщенности жизнью, чего-то занимательного и при этом полного наблюдений о терзаниях личности, чего-то одновременно веселого и совершенно невеселого, чего-то воодушевляющего и при этом вызывающего желание пойти и повеситься. Иными словами, я хотел открыть книгу, рожденную совместными усилиями Рота и Филдинг, а Мэйл Мелой меня подвел. Для первого романа «Лжецы и святые» написаны свежо и неплохо, но это все же не «Дневник» Натана Цукермана, героя одного из романов Филипа Рота. (Сигареты – 23 штуки, приступы Weltschmertz[9] – 141 раз.)

Роман «Как мне теперь живется» получил восторженную критику в Англии – кто-то, явно находясь не совсем в здравом уме, даже назвал его классикой, – и хотя рецензии могут заставить меня раскошелиться (вспомните «Семь видов неопределенности», о котором отзывались в похожем тоне), их усилий будет, как правило, недостаточно, чтобы я прочитал книгу. Книга Розофф очень короткая, написана для подростков, к тому же издатели сами прислали мне ее по почте. Логика простая: прочитать выдающийся роман за денек-другой, не потратив при этом ни пенса, а потом еще и будет материал для колонки. Примерно так все и получилось.

Не знаю, насколько уместно называть «Как мне теперь живется» классикой, даже если в глазах журналистов книга становится ею за месяц. Действие романа происходит в недалеком будущем в послевоенной Англии, и хотя любовная история брата и сестры описана ярко, да и юный голосок Розофф звучит сильно и правдиво, война у нее получилась паршиво. Лондон был захвачен врагом, но никто, даже взрослые, не уверены, что это был за враг. То ли французы, то ли китайцы. Что это была за война? Розофф пытается окутать происходящее туманом из полуправд и слухов, а в таком тумане живут все подростки, и создается такое впечатление, что сам Симор Херш не смог бы пролить свет на историю завоевания Британии, объяснить, кто это сделал и почему.

Я десять лет собирался прочитать «Отца и сына» Эдмунда Госсе; но меня всегда останавливал страх, что роман может оказаться нечитабельным: жалким, тоскливым и невозможно далеким от меня. В этом романе, впервые опубликованном в 1907 году без указания имени автора, описываются отношения Эдмунда и его отца Филипа, морского биолога и одновременно члена плимутского религиозного Братства, чьи беспощадно жизнерадостные проповеди отравляли жизнь Эдмунду с самого детства. На самом деле «Отец и сын» – это викторианский вариант «Жизни мальчика»: читать его вместе с тем и больно, причем боли этой не избежать, и приятно. Ладно, временами он напоминает зарисовку «Монти Пайтон» о йоркширцах, вечно пытающихся в своих несчастьях переплюнуть соседа («Так ты жил в яме на дороге? Вот повезло».): когда мать Госсе умирала от рака и не могла уже ездить на другой конец города к одному эскулапу, который был ее последней надеждой, она осталась в пансионе со своим младшим сыном, и Эдмунду разрешали развлекать ее чтением религиозных трактатов. В конце дня он неизменно читал ей религиозные гимны – так в семье Госсе и развлекались.

Моя первая книга, «Футбольная лихорадка», была основана на моей биографии, и экземпляр «Отца и сына» у меня появился после того, как один умник-журналист решил их сравнить. (Вы не подумайте, я не рисуюсь. Сравнение, насколько я помню, было не в мою пользу. Кто-то должен был оказаться хуже, а Госсе я в этой роли представить не могу.) В юности жизнь моя заключалась в том, чтобы верой и правдой служить «Арсеналу», который в конце 1960-х и начале 1970-х играл настолько скучно и безрадостно, что живость и веселье Братства из Плимута игроков только бы испугало. Для писателя всегда странно замечать в других авторах свои порывы и желания, особенно если их разделяют убеждения, история, культура, окружение и все остальное, что только может прийти в голову. А я узнавал себя почти на всех страницах романа Госсе. Написав свою книгу, я надеялся, что, даже если не устою перед искушением во всех подробностях описать финальные матчи кубка Лиги 1960-х годов, люди все равно с этим смиряться, если будут знать, что в книге не только об этом. У Госсе внутри была вырытая религией яма, которую заполнила морская биология; получается, две мании его отца одновременно губили и спасали его. (А отец меж тем разрывался надвое – теории Дарвина сильнее всего ударили по людям религиозным.) «Отец и сын» – это признанная классика, и я ожидал, что роман окажется хорошим, но я не ожидал, что он будет легко читаться или окажется вполне современным, и уж меньше всего я ждал от себя каких-то сокровенных эмоций. С «Как мне теперь живется» получилось аккурат наоборот: казалось, он вызывает эмоции у всех вокруг, кроме меня. Автор обращался к партеру, а я поглядывал с балкона. Быть может, потому и стоит дать книге пожить, прежде чем окончательно разувериться в наступающей ее гибели. Надо приглядеться: хоть кто-нибудь в партере на самом деле слушает автора?

Каждый раз, читая биографии писателей, я с ужасом узнаю, насколько автобиографичны романы этих писателей. Например, из книги Блейка Бэйли о Ричарде Йейтсе мы узнаем, как Йейтс вставил в роман образ своей матери, почти этого не скрывая. Он просто заменил имя Дуки на Пуки (или Пуки на Дуки, не помню уже). Из биографии Патрика Гамильтона мы узнаем, что, как и Боб из «Полночного колокола», Гамильтон страстно увлекался проститутками, и, подобно Боуну из «Наследия», он был безумно увлечен юной актрисой (Джеральдин Фитцджеральд, снимавшейся в небольшой роли в фильме «Грозовой перевал» с Лоуренсом Оливье и Мерл Оберон), хотя едва ее не убил. И естественно, как и все его персонажи, Гамильтон был пьяницей. Уверен, попадись мне биография Толкина, и «Властелин Колец» окажется автобиографическим романом – окажется, что Толкин на самом деле упал в дыру и очутился в Средиземье, где и обнаружил хоббитов. Кто-то – по большей части, критики – посчитает, что это открытие умаляет заслуги писателей, но на самом деле не придумывать сложно, а писать.

Некоторые из нас просто вышли не из той среды, чтобы стать предметом интереса биографов. В 1884 году отец Гамильтона получил в наследство сто тысяч фунтов, а сыну не оставил ничего, промотав все, проведя жизнь в безделии и распутстве; его первой женой стала проститутка, которую Гамильтон-старший думал спасти от улицы, но с женитьбой ничего не вышло. Ну так нечестно! Почему мой отец не водился с проститутками? (Заметка редактору, отвечающему за достоверность фактов: я дам вам номер его телефона, но сам звонить не буду. А то он у меня ворчлив.)

Дженни, проститутка из «Полночного колокола», становится главным персонажем в «Осаде наслаждения», втором романе трилогии. Большую часть жизни Гамильтон был марксистом, и хотя в итоге, как и многие английские марксисты, стал голосовать за консервативную партию, но лишь потому, что тори ненавидели лейбористов так же, как он. По крайней мере, он проявил идеологическую последовательность. С одной стороны, «Осада наслаждения» – это тщательное и убедительное исследование экономических и социальных причин, вытолкнувших Дженни на панель. На самом деле все не так скучно, как выглядит, поскольку Гамильтон, написавший пьесу «Веревка», по которой Спилберг потом снял фильм, обожает зловещие рассказы. Гамильтон – это городской Харди: все обречены, причем уже с первой страницы. Гамильтон требует от Дженни провести один пьяный вечер с очередным похотливым дружком; она напивается, просыпается поздно утром в доме незнакомого мужчины и не успевает к трем до смешного беспомощным старикам, к которым она едва успела устроиться служанкой. Все это печально, но от языка Гамильтона получаешь огромное удовольствие, да и в роли историка-социолога он бесподобен. Кто из вас знает, что в 1920-х годах в пабах были официанты? Что там можно было заказать печенье? Печенье! Какое именно? Об этом Гамильтон не говорит.

В работе Габриеля Зейда «Так много книг» автор пытается ответить на вопрос, который в этой колонке возникает постоянно: а на фига все это? Зачем утруждать себя чтением книг всяких придурков, а потом еще писать о них? В изучении этого вопроса Зейд вряд ли продвинулся намного дальше меня, но зато он приводит интереснейшую статистику: по его оценке, лишь для того, чтобы прочитать список всех когда-либо издававшихся книг, понадобится пятнадцать лет. («Только имя автора и название книги», – уточняет он. Надо полагать, еще лет семь-восемь можно накинуть, если вы захотите узнать имена всех издателей.) Думаю, он ждет, что мы впадем в отчаяние, но меня эти цифры только ободрили: во-первых, это в принципе возможно – когда я закончу со списком, мне будет слегка за пятьдесят, – а во-вторых, я всерьез задумываюсь о таком варианте знакомства с книгами. В конце концов, чтобы тебя считали образованным человеком, зачастую достаточно знать, кто какую книгу написал: кто-нибудь вспомнит о Гамильтоне, а вы понимающе кивнете: «Да... „Наследие»... Припоминаю». А больше и не надо. Если я прочитаю список, что-то может осесть в голове, ведь сами книги там не остаются.

Но лучшее наблюдение Зейда оказалось во втором абзаце, где он пишет: «У действительно образованных людей на полках могут пылиться тысячи непрочитанных книг, но при этом их страсть к покупке новых никуда не денется».

Это я! И вы, наверное! Это мы! «Тысячи непрочитанных книг»! «Действительно образованных людей»! Только поглядите на список этого месяца: письма Чехова, письма Эмиса, письма Дилана Томаса... Какова вероятность все это осилить? За Чехова я уже взялся, но Эмиса с Диланом Томасом я поставил на полку, а не оставил лежать где-нибудь на виду. Дилана Томаса продавали со скидкой за пятнадцать фунтов (изначально он стоил пятьдесят), а к тому же незадолго до того я прочитал потрясающую рецензию на биографию Томаса в «Нью-Йоркере». А Эмиса просто отдавали за пятерку. Я как раз пытался пристроить их на полке для художественной документалистики (на мой вкус, обычное разбрасывание книг по темам, как вопросов в викторине, все же удобнее библиотечной каталогизации), когда на меня снизошло озарение: книги в наших домашних библиотеках – и прочитанные, и непрочитанные – это самое полное отображение нас самих, из всего, чем мы располагаем. Моя музыка – это тоже я, конечно, но на самом деле я люблю только рок-н-ролл, пусть и в разных его проявлениях, и получается, что немалая часть меня – например, изредка проявляющийся интерес к опере – не представлена среди компакт-дисков. Можно вешать картины, но у меня дома ни места на стенах не хватит, ни денег в кошельке, да и вообще, у меня дома бардак из-за детей... Но с каждым новым годом, с каждой неожиданной покупкой наши библиотеки все больше и больше говорят о том, что мы за люди, и не важно, читаем мы книги или нет. Возможно, это и не стоит тридцати фунтов, отданных за сборники писем, но чего-то же это стоит?

ОТРЫВОК ИЗ «ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ УЛИЦ ПОД НЕБОМ» ПАТРИКА ГАМИЛЬТОНА

Тем вечером первым посетителем бара «Салун» стал мистер Уолл. Веселый небольшой мужичок, местный завсегдатай. У него красноватое лицо, светлые волосы, вечно горящие голубые глаза и забавные усики. Он всегда носит шляпу-котелок. Он имеет какое-то отношение к моторной мастерской на Грейт-Портленд-стрит, а еще никогда не слушает других. Этим-то он всех и подкупает. С ним в любой компании всегда весело. Но дело не в том, что у него смешные шутки. Наоборот, они ужасны, просто ужасны. Этим и подкупают. Когда его видишь, все равно не можешь поверить, что человек может так отвратительно себя вести, зато веселишься, когда рассказывают, как он в очередной раз превзошел самого себя. Но, несмотря на здравый смысл, он все равно нравился. Людям нравилось слушать, как он опять берется за старое.

Его шутки, как и все плохие шутки, сводились чаще всего к игре со словами. Например, если на фразу «Четыре всадника апокалипсиса» он отвечал: «Четыре рассадника апокалипсиса», то с неизменным удовольствием – для него это была смелая, но тонкая ирония. Но не всегда он был так неубедителен. Этот человек был чрезвычайно восприимчив к словам, особенно если в них было больше четырех слогов, и такие уж не ускользали от его внимания. То есть если вы в разговоре с кем-то упомянете невинное «направление», он тут же возопит: «Лень – это плохо!» или что-нибудь в этом духе и будет повторять свою шутку до тех пор, пока вы окончательно не постигнете ее смысл. Ежели вы рассказывали о человеке, который что-то зубрит, он отвечал: «Зуб брит? Хорошо, хоть не язык». Если вы упоминали о встрече с литературоведом, он немедля отзывался: «Хорошо, хоть не с литературоедом». А если вы ради красного словца вворачивали в разговор «абстиненцию», он сначала недовольно переспрашивал: «Обо что?», а потом добавлял: «Надеюсь, это хоть не больно». У него был свой собственный язык, в котором кабачок ассоциировался с сачком, огурец с самцом, помидор с забором (мир овощей был для него неисчерпаемым источником вдохновения), зал с салом, фиаско с ряской. С головой он совсем не дружил.

– А вот и Боб, – засмеялся он, едва войдя. – Как поживаешь? ТП, дорогуша.

Дорогуша – это бармен Эмми, а ТП – это темное пиво. Эмма с явным недовольством налила ему пиво и взяла деньги.

– Как поживаете, мистер Уолл? – поинтересовалась она. – Давненько не заходили.

– Да ничего поживаю. Тебе чего, Боб?

– Спасибо, мистер Уолл, но я сегодня не пью.

– Завязал, что ль?

– Это временное явление, – ответил Боб.

– Давно пора, – встряла Эмма.

В это мгновение дверь заскрипела, и в бар зашел мистер Саундер.

– Ух ты! – удивился мистер Уолл. – Старина мистер Саундер!

Однако в глазах обоих джентльменов светилась неприязнь, что несколько смазывало впечатление от дружеского приветствия. Естественно, эти двое на дух друг друга не переносили. Один был неисправимо высокомерен, второй отличался непробиваемой дерзостью, и по вечерам погоду в баре «Полночный колокол» делали они.

– Ну как, мистер Саундер? Опять писали письма в эти ваши газеты? – спросил мистер Уолл.

– Газеты, увы, не мои, мистер Уолл. Элла, будьте добры... пива, наверное.

– Я б не отказалась от собственной газеты, – осторожно заметила Элла, стараясь никого не задеть, и протянула ему пиво.

– Нет... – продолжил мистер Саундер. – Если уж мы ищем абсолютной истины, то стоит сказать, что я целый час испытывал Муки Творчества и Композиции.

– Ну вы уж поосторожнее там с позициями-то, – посоветовал ему мистер Уолл.

Не желая того, Боб с Эллой чуть не прыснули со смеха, но сдержались. Они на самом деле не хотели смеяться, им самим было от этого неприятно, и по их виноватым лицам было все видно. Но мистер Саундер пропустил замечание мистера Уолла мимо ушей.

– Я разродился сонетом, – объяснил он.

– Чем-чем? Кларнетом? Вот молодец.

– А о чем сонет? – уточнил Боб.

(– Не одолжите мне ваш замечательный кларнет? – спросил мистер Уолл.)

– Я написал о вечерней молитве в Вестминстерском аббатстве, – учтиво объяснил мистер Саундер, после чего перевел свой исполненный достоинства взгляд на кружку пива.

Ноябрь

2004

КУПЛЕННЫЕ КНИГИ:

• Филип Рот «Обман»

• Майкл Чабон «Вундеркинды»

• Чехов, Избранные рассказы

• Антон Чехов «Палата № б» и другие рассказы. 1892-1895

• Лев Толстой «Смерть Ивана Ильича» и другие рассказы

ПРОЧИТАННЫЕ КНИГИ:

• Эд Смит «На поле и за его пределами»

• «Чехов: Жизнь в письмах»

• Джанет Малькольм «Читая Чехова: Путешествие критика»

• Родди Дойл «Сыграй еще разок»

Я давно хотел прочитать книгу о крикете. Просто чтобы вас позлить. Я даже подумывал о целом месяце книг о крикете, но тогда вы бы просто-напросто не стали читать эту колонку, а это было бы слишком просто. А так вам придется помучиться с крикетом, прежде чем вы доберетесь до Чехова и Родди Дойла. Я предполагаю, мало кто из вас видел крикетный матч, а если видели, то, наверное, удивлены и сбиты с толку: в конце концов, в истинном виде (а есть и современные варианты крикета, где гонятся за дешевой зрелищностью) эта игра длится пять дней и очень часто заканчивается вничью. А пяти дней далеко не всегда достаточно для полноценного матча, особенно если учесть, что в дождь играть нельзя.

Что самое смешное, у нас в Англии крикет действительно любят – это не дурацкая традиция, как народные танцы «моррис» (жуткий бородатый человек с палочками и колокольчиками) или чай со сливками. Лет тридцать-сорок назад крикет был нашим бейсболом, как только начиналось лето, им заболевали все, в газетах писали только о крикете, про футбол все забывали на три месяца; а теперь Бэкхем появляется на передовицах, даже если просто отдыхает на Карибах. Но на серьезных международных матчах все равно бывает аншлаг, а если наша сборная выигрывает, интерес к крикету снова просыпается.

Эд Смит напоминает традиционалистам о тех временах, когда все участники делились на два лагеря: «Джентльменов» и «Игроков». К «Джентльменам» относили мальчиков из частных школ, выпускников университетов из хороших семей, а «Игроками» были обычные люди, которым даже не разрешалось пользоваться одной раздевалкой с высшим светом. Смит – выпускник Кембриджа, который сейчас пишет рецензии на художественную литературу в одну газету. Это приятный человек, умеющий хорошо говорить, а еще он играл за сборную Англии, и неудивительно, что его дневник игрока в крикет «На поле и за его пределами» привлек немалое внимание. Причем, насколько я знаю, нелестных отзывов он не получал. И где справедливость? Наверное, если критики и нужны, то затем, чтобы устраивать головомойки золотым мальчикам и девочкам, но на это даже надеяться особо не стоит.