1. Мефистофель в пространствах
Я кометой горю, я звездою лечуИ куда посмотрю, и куда захочу,Я мгновенно везде проступаю!Означаюсь струей в планетарных парах,Содроганием звезд на старинных осях —И внушаемый страх – замечаю!..Я упасть – не могу, умереть – не могу!Я не лгу лишь тогда, когда истинно лгу, —И я мир полюбил той любовью,Что купила его всем своим существом,Чувством, мыслью, мечтой, всею явью и сном,А не только распятьем и кровью.Надо мной ли венец не по праву горит?У меня ль на устах не по праву царитБеспощадная, злая улыбка?!Да, в концерте творенья, что уши деретИ тогда только верно поет, когда врет, —Я, конечно, первейшая скрипка...Я велик и силен, я бесстрашен и зол;Мне печали веков разожгли ореол,И он выше, все выше пылает!Он так ярко горит, что и солнечный свет,И сиянье блуждающих звезд и кометБудто пятна -в огне освещает!Будет день, я своею улыбкой сожгуВсех систем пузыри, всех миров пустельгу,Все, чему так приятно живется...Да скажите же: разве не видите вы,Как у всех на глазах, из своей головы,Мефистофелем мир создается?!Не с бородкой козла, не на тощих ногах,В епанче и с пером при чуть видных рогахЯ брожу и себя проявляю:В мелочь, в звук, в ощущенье, в вопрос и ответ,И во всякое «да», и во всякое «нет»,Невесом, я себя воплощаю!Добродетелью лгу, преступленьем молюсь!По фигурам мазурки политикой вьюсь,Убиваю, когда поцелую!Хороню, сторожу, отнимаю, даю —Раздробляю великую душу моюИ, могу утверждать, торжествую!..2. На прогулке
Мефистофель шел, гуляя,По кладбищу, вдоль могил...Теплый, яркий полдень маяЛик усталый золотил.Мусор, хворост, тьма опенок,Гниль какого-то ручья...Видит: брошенный ребенокВ свертке грязного тряпья.Жив! он взял ребенка в руки,Под терновником приселИ, подделавшись под звукиДетской песенки, запел:«Ты расти и добр, и честен:Мать отыщешь – уважай;Будь терпением известен,Не воруй', не убивай!Бога, самого большого,Одного в душе имей;Не желай' жены другого;День субботний чти, говей...Ты евангельское словоТак, как должно, исполняй,Как себя люби другого;Бьют – так щеку подставляй!Пусть блистает добродетельНесгорающим огнем...Amen! Amen![2] Бог свидетель,Люб ты будешь мне по нем!Нынче время наступило,Новой мудрости пора...Что ж бы впрямь со мною было,Если б не было добра?!Для меня добро бесценно!Нет добра, так нет борьбы!Нужны мне, и несомненно,Добродетелей горбы...Будь же добр! « Покончив с пеньем,Он ребенка положилИ своим благословеньемВ свертке тряпок осенил!3. Преступник
Вешают убийцу в городе на площади,И толпа отвсюду смотрит необъятная!Мефистофель тут же; он в толпе шатается;Вдруг в него запала мысль совсем приятная.Обернулся мигом. Стал самим преступником;На себя веревку помогал набрасывать;Вздернули, повесили! Мефистофель тешится,Начал выкрутасы в воздухе выплясывать.А преступник скрытно в людях пробирается.Злодеянье новое в нем тихонько зреет,Как бы это чище, лучше сделать, думает,Как удрать непойманным, – это он сумеет.Мефистофель радостно, истинно доволен,Что два дела сделал он людям из приязни:Человека скверного отпустил на волю,А толпе дал зрелище всенародной казни.4. Шарманщик
Воздуху, воздуху! Я задыхаюсь...Эта шарманка, что уши пилит,Мучает, душит... я мыслью сбиваюсь...Глупый шарманщик в окошко глядит!Эту забытую песню когда-тоСлушал я иначе, слушал душой,Слушал тайком... скрыл от друга, от брата!Думал: не знает никто под луной...Вдруг ты воспрянула, заговорила!Полная неги, мечте говоришь.Время ли, что ли, тебя изменило?Нот не хватает – а все ты звучишь!Значит, подслушали нас! УдареньяЯсны и четки на. тех же словах,Что и тогда, в эту ночь увлеченья...Память сбивается, на сердце страх!Злая шарманка пилит и хохочет,Песня безумною стала сама,Мысль, погасая, проклятья бормочет...Не замолчишь ты – сойду я с yма!Слышу, что тянет меня на отмщенье...Но ведь то время погасло давно,Нет тех людей... нет ee!.. Наважденье!..Глупый шарманщик все смотрит в окно!5. Мефистофель, незримый на рауте
В запахе изысканном,С свойствами дурмана,В волнах Jockey Club'aИ Ilang Ilang'a1На блестящем раутеЗнати светлолобойМефистофель движетсяСам своей особой!И глядит с любовиюНа одежды разные,Как блестят на женщинахКрестики алмазные!Общество сидело,Тараторило,Издевалось, лгало,Пустословило!..Чудилось: то былиЗмеи пестрые!В каждом рту чернелиЖала острые!И в роскошной залеУгощаючись,В креслах, по диванамИзвиваючись,Из глубоких щелей,Из земли сыройС сладостным шипеньемСобрался их рой...Чуть кто выйдет к двери —Как кинжалами,Вслед за ним стремятся,Блещут жалами!Занимались долгоС умилением,Часто чуть не плача,Поношением...А когда донельзяИззлословились,Задушить друг дружкуПриготовились!А когда хозяйка —Очень крупный змей —Позвала на ужинДорогих гостей, —Веселы все были,Будто собралисьВешать человекаГоловою вниз!..В запахе изысканном,С свойствами дурмана,В волнах Jockey Club'aИ Ilang Ilang'a[3]Мефистофель движется,Упиваясь фразами,И не меркнут крестики —Все блестят алмазами!!6. Цветок, сотворенный Мефистофелем
Когда мороз зимы наляжетХолодной тяжестью своейИ все, что двигается, свяжетЦепями тысячи смертей;Когда над замершею степьюСиянье полночи горитИ, поклоняясь благолепьюНебес, земля на них глядит, —В юдоли смерти и молчанья,В холодных, блещущих лучахС чуть слышным трепетом дрожаньяЦветок является в снегах!..Нежнейших игл живые ткани,Его хрустальные листыОгнями северных сияний,Как соком красок, налиты!Чудна блестящая порфира,В ней чары смерти, прелесть зла!Он – отрицанье жизни мира,Он – отрицание тепла!Его, рожденного зимою,Никто не видит и не рвет,Лишь замерзающий пороюСквозь сон едва распознает!Слезами смерти он опрыскан,В нем звуки есть, в нем есть напев!И только тот цветком тем взыскан,Кто отошел, окоченев...7. Мефистофель в своем музее
Есть за гранью мирозданьяЗаколоченные зданья,Неизведанные склады,Где положены громадыВсяких планов и моделей,Неисполненных проектов,Смет, балансов и проспектов,Не добравшихся до целей!Там же тлеют ворохамиС перебитыми венцамиЗакатившиеся звезды...Там, в потемках свивши гнезды,Силы темные роятся,Свадьбы празднуют, плодятся...В том хаосе галереяВьется, как в утробе змея,Между гнили и развалин!Щель большая! Из прогалинБоковых, бессчетных щелей, —От проектов и моделейВеет сырость разложеньяВ этот выкидыш творенья!Там, друзьям своим в потеху,Ради шутки, ради смеху,Мефистофель склад устроил:Собрал все свои костюмы,Порожденья темной думы,Собрал их и успокоил!Под своими нумерами,Все они висят рядами,Будто содранные шкурыС демонической натуры!Видны тут скелеты смерти,Астароты и вампиры,Самотракские кабиры,Сатана и просто черти,Дьявол в сотнях экземпляров,Духи мора и пожаров,Облик кардинала РецаИ Елена – lа Belezza![4]И в часы отдохновеньяМефистофель залетаетВ свой музей и вдохновеньяОт костюмов ожидает.Курит он свою сигару,Ногти чистит и шлифует!Носит фрачную он паруИ с мундиром чередует;Сшиты каждый по идее,Очень ловки при движеньи...Находясь в употребленьи,Не имеются в Myзee!8. Соборный сторож
Спят они в храме под плитами,Эти безмолвные грешники!Гробы их прочно поделаны:Все-то дубы да орешники...Сам Мефистофель там сторожемХодит под древними стягами...Чистит он, день-деньской возитсяС урнами и саркофагами.Ночью, как храм обезлюдеет,С тряпкой и щеткой обходит!Пламя змеится и брызжетТам, где рукой он проводит!Жжет это пламя покойников...Но есть такие могилы,Где Мефистофелю-сторожуВызвать огонь не под силу!В них идиоты опущены,Нищие духом отчитаны:Точно водой, глупой кротостьюЭти могилы пропитаны.Гаснет в воде этой пламя!Не откачать и не вылить...И Мефистофель не можетНищенства духом осилить!9. В вертепе
«Милости просим, – гнусит Мефистофель, – войдем!Дым, пар и копоть; любуйся, какое движенье!Пятнами света сияют где локоть, где грудь,Кто-то акафист поет! Да и мне слышно пенье...Тут проявляется, в темных фигурках своих,Крайнее слово всей вашей крещеной культуры!Стоит, мошной побренчав, к преступленью позвать:Все, все исполнят милейшие эти фигуры...Слушай, мой друг, но прошу – не серчай, сделаймилость!За двадцать три с лишком века до этих людей,Вслед за Платоном, отлично писал Аристотель;За девятнадцать – погиб Иисус Назарей...Ну, а скажи мне, кто лучше: вот эти иль те,Что, безымянные, даже и бога не знают,В дебрях, в степях неизведанных стран народясь,Знать о себе не дают и тайком умирают.Ну, да и я, – заключил Мефистофель, – живуТолько лишь тем, что злой сон видит мир наяву,Вашей культуре спасибо!..» Он руку мне сжалИ доброй ночи преискренне мне пожелал.10. Полишинели
Есть в продаже на рынках, на тесьмах, на пружинкахКартонажные полишинели.Чуть за нитку потянут – вдруг огромными станут!Уменьшились, опять подлиннели...Вот берет Мефистофель человеческий профиль,Относимый к хорошим, к почтенным,И в общественном мненье создает измененьеПо причинам, совсем сокровенным.Так, вот этот! Считают, что другого не знают,Кто бы так был умен и так честен.Все в нем складно – не худо, одним словом, что чудо!Добр и кроток, красив и прелестен!А сегодня открыли, всех и вся убедили,Что, во всем он и всюду ничтожен!Что живет слишком робко, да и глуп он как пробка,Злом и завистью весь растревожен!А вот этот! Сегодня, как у гроба господняБесноватый, сухой, прокаженный,И поруган, и болен, и терпеть приневолен,Весь ужасной болезнью прожженный!Завтра – детище света! Муж большого совета,Где и равный ему не найдется...Возвеличился профиль! Дернул нить МефистофельИ кривлянью фигурки смеется...Из дневника одностороннего человека
«Из Каира и Ментоны...»
Из Каира и Ментоны,Исполняя церкви чин,К нам везут мужья и женыПрах любимых половин...В деревнях и под столицейИх хоронят на Руси:На, мол, жил ты за границей —Так земли родной вкуси!Бренным телом на подушкеВсе отдай, что взял, назад...За рубли вернув полушки,Русский край, ты будешь рад!«Да, нынче нравятся „Записки“, „Дневники“...»
Да, нынче нравятся «Записки», «Дневники»!Жизнишки глупые, их мелкие грешкиПолзут на свет и требуют признанья!Из худосочия и умственных расстройств,Из лени, зависти и прочих милых свойствСлагаются у нас бытописанья —И эта пища по зубамБеззубым нам!«Что, камни не живут? Не может быть! Смотри...»
Что, камни не живут? Не может быть! Смотри,Как дружно все они краснеют в час зари,Как сохраняют в ночь то мягкое тепло,Которое с утра от солнца в них сошло!Какой ужасный гул идет от мостовых!Как крепки камни все в призваниях своих, —Когда они реку вдоль берега ведут,Когда покойников, накрывши, стерегут,И как гримасничают долгие века,Когда ваятеля искусная рукаУвековечит нам, под лоском красоты,Чьи-либо гнусные, проклятые черты!«Не стонет справа от меня больной...»
Не стонет справа от меня больной,Хозяйка слева 'спорить перестала,И дети улеглись в квартире надо мной.И вот, кругом меня так тихо, тихо стало!Газета дня передо мной раскрыта...Она мне не нужна, я всю ее прочел:По-прежнему в ходу ослиные копытаИ за клочок сенца идет на пытку вол!И так я утомлен отсутствием свободы,Так отупел от доблестей людей,Что крики кошек и возню мышейГотов приветствовать, как голоса природы.«Если вспомнить, сколько всех народов...»
Если вспомнить, сколько всех народов,От начала и по этот год,Сном могилы смерть угомонилаИ сложила к мертвым в общий счет...Если вспомнить: сколько грез, мечтанийВ этих людях, из глубокой мглы,Зарождалось, и они, несметны,Поднимались в небо, как орлы! —Чем тогда является в сравненьеЛичной жизни злая суета,Тот. порыв, такое-то стремленье,Та иль эта бедная мечта?«Дни и ночи жизни...»
Дни и ночи жизни,Шли они, плодились,Все молчком куда-тоСловно провалилисьИ,. нырнувши в волныКамнями, не споря,Спят под гул и грохотВзявшего их моря!С проблеском денницыСутки, чуть родятся,Думают: «Вот мы-то,Нам-то удивятся!Нас-то вот признают!Мы...» С мечтой такоюСутки вглубь ныряютДумать под водою...«И они в звуках песни, как рыбы в воде...»
И они в звуках песни, как рыбы в воде,Плавали, плавали!И тревожили ночь, благовонную ночь,Звуками, звуками!Вызывала она на любовь, на огонь,Голосом, голосом,И он ей отвечал, будто вправду пылал,Тенором, тенором!А в саду под окном ухмылялась тайкомПарочка, парочка, —Эти молоды были и петь не могли,Счастливы, счастливы...«Смотрите: после свистопляски...»
Смотрите: после свистопляскиИ царства шаржей и сатирНачнут у нас меняться краски,Преобразится взгляд на мир!Польются слезы бедной Лизы,Раздастся снова ритурнель,Мы будем спорить за девизыИ пререкаться – за свирель!«Еду по улице: люди зевают...»
Еду по улице: люди зевают!В окнах, в каретах, повсюду зевки,Так и проносятся, так и мелькают,Будто над лугом весной мотыльки.Еду... И сам за собой замечаю:Спал я довольно, да будто не впрок!Рот мой шевелится... право, не знаю:Это улыбка или зевок?«Проповедь в храме одном говорилась...»
Проповедь в храме одном говорилась.Тяжкое слово священника мощно звучало.Нервною стала толпа, но молчала...Слезы к глазам подступили, дыханье стеснилось...Все же молчала толпа! Только вдруг бесноватый,С улицы в церковь войдя, зарыдал, —Так, ни с чего! Храм, внезапно объятыйСтрахом как будто, – стенаньем ему отвечал!Это томление слез, тяготу ожиданья —Вдруг разрешило не слово, порыв беснованья.«Вот новый год нам святцы принесли...»
Вот новый год нам святцы принесли.Повсюду празднуют минуту наступленья,Молебны служат, будто бы ушлиОт зла, печали, мора, потопленья!И в будущем году помолятся опять,И будет новый год им новою обидой...Что, если бы встречатьИначе: панихидой?«Я сказал ей: тротуары грязны...»
Я сказал ей: тротуары грязны,Небо мрачно, все уныло ходят...Я сказал, что дни однообразныИ тоску на сердце мне наводят,Что балы, театры – надоели...«Неужели?»Я сказал, что в городе холера,Те – скончались, эти – умирают...Что у нас поэзия – афера,Что таланты в пьянстве погибают,Что в России жизнь идет без цели...«Неужели?»Я сказал: ваш брат идет стреляться,Он бесчестен, предался пороку...Я сказал, прося не испугаться:Ваш отец скончался! Ночью к срокуДоктора приехать не успели...«Неужели?»«Мы все немножко скакуны с рожденья...»
Мы все немножко скакуны с рожденья!У нас любой Хома становится пророком;Паясничаем мы со святостью моленья,Но молимся зато вприсядку или скоком...«Каких-нибудь пять-шесть дежурных фраз...»
Каких-нибудь пять-шесть дежурных фраз;Враждебных клик наскучившие схватки;То жар, то холод вечной лихорадки,Здесь – рана, там – излом, а тут – подбитый глаз!Талантики случайных содержаний,Людишки, трепетно вертящие хвостыВ минуты искренних, почтительных лизанийИ в обожании хулы и клеветы;На говор похвалы наставленные уши;Во всех казнах заложенные души;Дела, затеянные в пьянстве иль в бреду,С болезнью дряблых тел в ладу...Все это с примесью старинных, пошлых шуток,С унылым пеньем панихид, —Вот проявленья каждых суток,Любезной жизни милый вид...Песни из «Уголка»
1895 – 1901
Посвящаются А. А. Коринфскому и Н. А. Котляревскому
«Мы – разных областей мышленья...»
Мы – разных областей мышленья...Мы – разных сил и разных лет...От вас мне слово утешенья,От вас мне дружеский привет.Мы шли различными путями,Различно билось сердце в нас,И мало схожими страстямиМы жили в тот иль в этот час.Но есть неведомые страны,Где – в единении святом —Цветут, как на Валгалле, раныБорцов, почивших вечным сном.Чем больше ран – тем цвет их краше,Чем глубже – тем расцвет пышней!..И в этом, в этом – сходство наше,Друзья моих последних дней.«Здесь счастлив я, здесь я свободен...»
Здесь счастлив я, здесь я свободен, —Свободен тем, что жизнь прошла,Что ни к чему теперь не годен,Что полуслеп, что эта мглаСвоим могуществом жестокимМеня не в силах сокрушить,Что светом внутренним, глубокимМогу я сам себе светитьИ что из общего крушеньяВсех прежних сил, на склоне лет,Святое чувство примиреньяПошло во мне в роскошный цвет...Не так ли в рухляди, над хламом,Из перегноя и трухи,Растут и дышат фимиамомЦветов красивые верхи?Пускай основы правды зыбки,Пусть все безумно в злобе дня, —Доброжелательной улыбкиИм не лишить теперь меня!Я дом воздвиг в стране бездомной,Решил задачу всех задач, —Пускай ко мне, в мой угол скромный,Идут и жертва и палач...Я вижу, знаю, постигаю,Что все должны быть прощены;Я добр – умом, я утешаюТем, что в бессилье все равны.Да, в лоно мощного покояВошел мой тихий «Уголок» —Возросший в грудах перегноя,Очаровательный цветок...«Как ты боишься привидений...»
Как ты боишься привидений!Поверь: они – твой личный бред;Нам с миром мертвых нет общений,И между двух миров – запрет.Когда б я мертвого увиделХоть миг один, как видел ты,Я 6 этот миг возненавидел, —Он сжег бы все мои мечты.Нельзя из моря снова в рекуБылые волны обратить;Нельзя свершившемуся векуВернуться и грядущим быть.Умерший сгинул безвозвратно,Земное в нем завершено...Что дальше? Людям непонятно;Бессмертье – плод, а мы – зерно!«Какая ночь! Зашел я в хату...»
Какая ночь! Зашел я в хату,Весь лес лучами озаренИ, как по кованому злату,Тенями ночи зачервлен.Сквозь крышу, крытую соломой,Мне мнится, будто я цветокС его полуночной истомой,С сияньем месяца у ног!Вся хата – то мои покровы,Мой цветень и листва моя...Должно быть, все цветы дубровыТеперь мечтают так,. как я!«Воспоминанья вы убить хотите...»
Воспоминанья вы убить хотите?!Но – сокрушите помыслом скалу,Дыханьем груди солнце загасите,Огнем костра согрейте ночи мглу!..Воспоминанья – вечные лампады,Былой весны чарующий покров,Страданий духа поздние награды,Последний след когда-то милых снов.На склоне лет живешь, годами согнут,Одна лишь память светит на пути...Но если вдруг воспоминанья дрогнут, —Погаснет все, и некуда идти...Копилка жизни! Мелкие монеты!Когда других монет не отыскать —Они пригодны! Целые банкетыВоспоминанья могут задавать.Беда, беда, когда средь них найдетсяСтыд иль пятно в свершившемся былом!Оно к банкету скрытно проберетсяИ тенью Банко сядет за столом.«Дайте, дайте мне, долины наши ровные...»
Дайте, дайте мне, долины наши ровные,Вашей ласковой и кроткой тишины!Сны младенчества счастливые, бескровные,Если б были вы второй раз мне даны!Если б все, – да, все, – что было и утрачено,Что бежит меня, опять навстречу шло,Что теперь совсем не мне – другим назначено,Но в минувший срок и для меня цвело!Если 6 это все возникло по прошедшему, —Как сумел бы я мгновенье оценить,И себя в себе негаданно нашедшемуДовелось бы жизнь из полной чаши пить!А теперь я что? Я – песня в подземелии,Слабый лунный свет в горячий полдня час,Смех в рыдании и тихий плач в веселии...Я – ошибка жизни, не в последний paз...«Часто с тобою мы спорили...»
Часто с тобою мы спорили...Умер! Осилить не могСердцем правдивым и любящимМелких и крупных тревог.Кончились споры. Знать, правильнейЖил ты, не вкривь и не вкось!Ты победил, Галилеянин!—Сердце твое порвалось...«Пред великою толпою...»
Пред великою толпоюМузыканты исполнялиЧто-то полное покоя,Что-то близкое к печали;Скромно плакали гобоиВ излияньях пасторальных,Кружевные лились звукиВ чудных фразах музыкальных...Но толпа вокруг шумела:Ей нужны иные трели!Спой ей песню о безумье,О поруганной постели;Дай ей резких полутонов,Тактом такт перешибая,И она зарукоплещет,Ублажась и понимая...«В темноте осенней ночи...»
В темноте осенней ночи —Ни луны, ни звезд кругом,Но ослабнувшие очиВидят явственней, чем днем.Фейерверк перед глазами!Память вздумала играть:Как бенгальскими огнямиНачинает в ночь стрелять:Синий, красный, снова синий...Скорострельная пальба!Сколько пламенных в ней линий, —Только жить им не судьба...Там, внизу, течет Нарова —Все погасит, все зальет,Даже облика ПетроваНе щадит, не бережет.Загашает... Но упорнаПамять царственной руки:Царь ударил в щеку Горна,И звучит удар с реки.«Еще покрыты льдом живые лики вод...»
Еще покрыты льдом живые лики водИ недра их полны холодной тишиною...Но тронулась весна, и – сколько в них забот,И сколько суеты проснулось под водою!Вскрываются нимфей дремавших семена,И длинный водоросль побеги выпускает,И ряска множится... Вот, вот она, весна, —Открыла полыньи и ярко в них играет!Запас подземных сил уже давно не спит,Он двигается весь, прикормлен глубиною;Он воды, в прозелень окрасив, породнитС глубоко-теплою небесной синевою...Ты, старая душа, кончающая век, —Какими ты к весне пробудишься ростками?Сплетенья корневищ потребуют просек,Чтобы согреть тебя весенними лучами.И в зарослях твоих, безмолвных и густых,Одна надежда есть, одна – на обновленье:Субботний день к концу... Последний из твоих...А за субботой что? Конечно, воскресенье.«Вот – мои воспоминанья...»
Вот – мои воспоминанья:Прядь волос, письмо, платок,Два обрывка вышиванья,Два кольца и образок...Но – за теменью былого —В именах я с толку сбит.Кто они? Не дать ли слова,Что и я, как те, забыт!В этом – времени учтивость,Завершение всему,Золотая справедливость:Ничего и никому!..«С простым толкую человеком...»
С простым толкую человеком...Телега, лошадь, вход в избу...Хвалю порядок в огороде,Хвалю оконную резьбу.Все – дело рук его... КакаяВ нем скромных мыслей простота!Не может пошатнуться вера,Не может в рост пойти мечта.Он тридцать осеней и весенК работе землю пробуждал;Вопрос о том, зачем все это, —В нем никогда не возникал.О, как жестоко подавляетМеня спокойствие его!Обидно, что признанье этоНе изменяет ничего...Ему – раек в театре жизни,И слез, и смеха простота;Мне – злобы дня, сомненья, мудростьИ – на вес золота мечта!«Старый дуб листвы своей лишился...»
Старый дуб листвы своей лишилсяИ стоит умерший над межою;Только ветви кажутся плечами,А вершина мнится головою.Приютил он, будучи при жизни,Сиротинку-семя, что летало,Дал ему в корнях найти местечко,И оно тихонько задремало.И всползла по дубу повилика,Мертвый остов зеленью одела,Разубрала листьями, цветами,Придала как будто облик тела!Ветерок несется над межою;Повилика венчики качает...Старый дуб в обличии забытомОживает, право – оживает!«Мельчают, что ни день, людские поколенья...»
Мельчают, что ни день, людские поколенья!Один иль два удара в них судьбы, —Как паралитики, лишаются движенья,Как неврастеники, являют исступленья,И спины их сгибаются в горбы.О, сколько хилости и вырождений с детства!И им-то, слабым, в будущем грозятТакие страшные задачи и наследстваОсобых способов и видов людоедства,Каких не знали сорок лет назад.Простите, дети, нас, преступных перед вами...Природа-мать, призвав отцов любить,Их незаметными опутала сетями,И вы, несчастные, рождались матерями,Не знавшими, как вам придется жить...«Нет, никогда, никто всей правды не узнает...»
Нет, никогда, никто всей правды не узнаетПозора твоего земного бытия.Толпа свидетелей с годами вымираетИ не по воле, нет, случайно, знаю я.Оправдывать тебя – никто мне не поверит;Меня ..сообщником, пожалуй, назовут;Все люди про запас, на случай, лицемерят,Чтоб обелить себя, виновных выдают!Но если глянет час последних показаний,Когда все бренное торжественно сожгутПожары всех миров и всех их сочетаний, —Людские совести проступят и взойдут,И зацветут они не дерзко-торопливо,Не в диком ужасе, всей сутью трепеща;Нет, совести людей проступят молчаливо,В глухом безмолвии всем обликом крича!Тогда увидятся такие вырожденья,Что ты – в единственной большой вине своей —Проглянешь, в затхлости посмертного цветенья,Чистейшей лилией, красавицей полей.«Да, да! Всю жизнь мою я жадно собирал...»
Да, да! Всю жизнь мою я жадно собирал,Что было мило мне! Так я друзей искал,Так – памятью былых, полузабытых дней —Хранил я множество незначащих вещей!Я часто Плюшкиным и Гарпагоном был,Совсем ненужное старательно хранил.Мне думалось, что я не буду сир и наг,Имея свой родной, хоть маленький, очаг;Что в милом обществе любезных мне людей,В живом свидетельстве мне памятных вещейСебя, в кругу своем, от жизни оградив,Я дольше, чем я сам, в вещах останусь жив;И дерзко думал я, что мертвому воследВсе это сберегут хоть на немного лет...Что ж? Ежели не так и все в ничто уйдет,В том, видно, суть вещей! И я смотрю вперед,Познав, что жизни смысл и назначенье в том,Чтоб сокрушить меня и, мне вослед, мой дом,Что места требуют другие, в жизнь скользя,И отвоевывать себе свой круг – нельзя!«Все чаще говорить приходится – „забыл“...»
Все чаще говорить приходится – «забыл»,И все яснее мне, что я совсем «устал»;Все чаще слышат те, с кем говорю, – «я был»,И, что ни день, твержу все чаще – «я желал».Все реже сознаю, что «радость ждет меня»,Совсем не говорю – «я жажду, я ищу»;И в слабых проблесках темнеющего дня,Оскудевающий, надеюсь и молчу...«Ты не гонись за рифмой своенравной...»
Ты не гонись за рифмой своенравнойИ за поэзией – нелепости оне:Я их сравню с княгиней Ярославной,С зарею плачущей на каменной стене.Ведь умер князь, и стен не существует,Да и княгини нет уже давным-давно;А все как будто, бедная, тоскует,И от нее не все, не все схоронено.Но это вздор, обманное созданье!Слова – не плоть... Из рифм одежд не ткать!Слова бессильны дать существованье,Как нет в них также сил на то, чтоб убивать...Нельзя, нельзя... Однако преисправноЗаря затеплилась; смотрю, стоит стена;На ней, я вижу, ходит Ярославна,И плачет, бедная, без устали она.Сгони ee! Довольно ей пророчить!Уйми все песни, все! Вели им замолчать!К чему они ? Чтобы людей морочитьИ нас, то здесь – то там, тревожить и смущать!Смерть песне, смерть! Пускай не существует!Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..А Ярославна все-таки тоскуетВ урочный час на каменной стене...«Ни слава яркая, ни жизни мишура...»
Ни слава яркая, ни жизни мишура,Ни кисти, ни резца бессмертные красоты,Ни золотые дни, ни ночи серебраНе в силах иногда согнать с души дремоты.Но если с детских лет забывшийся напевКоснется нежданно притупленного слуха, —Дают вдруг яркий цвет, нежданно уцелев,Остатки прежних сил надломленного духа.Совсем ребяческие, старые тона,Наивность слов простых, давным-давно известных,Зовут прошедшее воспрянуть ото сна,Явиться в обликах живых, хоть бестелесных.И cчacтьe прежних дней, и яркость прежних сил, —То имeнно, что в нас свершило все земнoe,Вдруг из таинственно открывшихся могилCквозь песню высится: знакомое, живое...«На конe бpабантском плотном...»
На конe бpабантском плотномИ в малиновой венгеркеЧасто видел я девицуУ отца на табакерке.С пестрой свитой на охотеЧудной маленькой фигуройРисовалася девицаНа эмали миньатюрой.Табакерку заводилиИ пружинку нажимали,И охотники трубилиИ собак со свор спускали.Лес был жив на табакерке;А девица все скакалаИ Меня бежать за неюЧудным взглядом приглашала.И готов я был умчатьсявслед за нею – полон силы —Хоть по небу, хоть по Морю,Хоть сквозъ вечный мрак Moгилы...А тenepь вот здесь, недавно, —Полстолетья миновало, —Я опять девицу видел,Как в лесу она скакала.И за ней, как тощий призракуС котелком над головоюИстязался на лошадкеБарин, свесясь над лукою.Я, девицу увидавши,Вслед eй бешено рванулся,Вспыхнув злобою и местью...Но, едва вскочил, запнулся...Да не шутка полстолетья...Eсть вceмy границы, мерки...Пусть их скачут котелочкиЗа девицей с табакерки!..«Полдень пpeкpaceн в лазури...»
Полдень пpeкpaceн в лазуриМалого облачка нет,Даже и тени прозрачны, —Так удивителен свет!Ветер тихонько шевелитЛистьев. Подвижную сеть,топчется будто на Месте, .Mыслит: куда полететь?Он, направленье меняя,Думает думу свою:Шквалом ли мне разразитьсяИли предаться нытью?«Гуляя в сияньи заката...»
Гуляя в сияньи заката,Чуть видную тень я кидал,А месяц – в блистании злата —навстречу ко мне выплывал.С двух разных сторон освещаем,Я думал, что нами окруженТем миром, что нами незнаем,Где нет ни преград, ни сторон!Под тeплою мягкою черньюВ листве опочивших ветвейСияла роса мелкой зерньюНeдвижных, холодных огней.Мне вспомнились чувства былые:Полвека назад я любилИ два очертанья живыеВ одном моем сердце носил.Стоцветные чувства светились,И был я блаженством богат...Но двое во мнe нe мирились,И месяц погас, И закат!«Нет, нe от всех предубеждений...»
Нет, нe от всех предубежденийЯ и поныне отрешен!Но все свободней сердца генийОт всех обвязок к пелен.Бледнеет всякая условность,Мельчает смысл в любой борьбе...В душе великая готовностьСвободной быть самой в себе;И в этой правде – не слащавость,Не праздный звук кpacивых слов,А вольной мысли величавостьПод лязгом всех зeмных оков...«Любо мне, чуть с вечерней зарей...»
Любо мне, чуть с вечерней зарейСолнце, лик свой к земле приближая,взгляды Искоса в землю бросая,Cыплет в корни свой свет золотой;Багрянистой парчой одеваетЛистьев матовый, бледный испод...Это – очень не часто бывает,И вечернее солнце – не ждет.«Я видел Рим, Париж и Лондон...»
