Чужие уроки — 2009

«Моторола» и на этот раз согласилась с доводами турецких партнеров и подписала 29 сентября 2000 года Восьмую поправку к EFA на требуемую сумму. В этот момент тонким чутьем сельджуков Узуны уловили грань, за которой американский кабанчик гарантированно пожелает соскочить с лохотрона, и все же не погнушались запустить на шару финальную разводку из серии «Подайте бедным погорельцам». 14 декабря 2000 года Хакан Узан на встрече с представителями «Моторолы» Эдом Хьюзом и Уолтером Китингом пожаловался на жуткие последствия землетрясения и обвальную девальвацию турецкой лиры, после чего попросил пару сотен миллионов взаймы на том основании, что все деньги, полученные по Восьмой поправке к EFA, пришлось потратить не на закупку оборудования «Моторолы» для Telsim, а на покрытие убытков, которые карманные банки Узанов понесли из-за бегства вкладчиков.

Следствием этой невообразимой наглости стал не столько отказ «Моторолы» от дальнейшего финансирования Telsim, сколько внезапное прозрение и последовавший за ним панический ужас, охвативший руководство компании при мысли о судьбе уже совершенных вливаний (на 1,8 млрд долларов!). Прозрение, увы, наступило post mortem: в апреле 2001 года Telsim отказался произвести очередной регулярный платеж по задолженности в размере 728 млн долларов.

Одновременно с дефолтом по платежу Узаны провели 24 апреля 2001 года тайное собрание акционеров Telsim, на котором приняли решение о дополнительной эмиссии. После голосования у Rumeli Telefon оказалось не 73,63% акций Telsim, а 24,54%, и доля «Моторолы», соответственно, уменьшилась с 66% до 22%1. Контрольный пакет акций после допэмиссии перешел в руки Standart Telekom — очередной карманной структуры Узанов!

Как только результаты тайной контрреволюции достигли ушей «Моторолы», Узаны, закусив удила, перешли к заключительному этапу грандиозного кидалова. Условные названия последовавших операций:

— «Хреновое оборудование»: пытаясь оправдать в глазах общественности отказ от возврата кредитных денег, Узаны официально зарегистрировали в различных ведомствах Турции 392 акта с жалобами на качество оборудования «Моторолы» и «Нокиа». Навет сопровождался массированной атакой через подконтрольные СМИ, в которых Telsim изображался жертвой недобросовестных западных поставщиков, а Узаны — блюстителями национальных интересов.

— «Шпионаж»: Узаны организовали перевод из турецкого филиала «Моторолы» (Motorola Turkey) в ряды Global Telecommunications Solutions Sector (подразделение головного предприятия Motorola Inc) сначала Якупа Кава, а затем (после того как Якупа взяли с поличным) — Бариса Арикана, тайных осведомителей, которые занимались сбором информации и поиском возможного компромата на «Моторолу».

— «Грабим самих себя»: сразу после прекращения выплат по кредиту руководство и акционеры Telsim приступили к энергичному разорению родной компании. Узаны демонстрировали виртуозную технику: подписывали невыгодные для Telsim контракты по предоставлению несуществующих услуг со структурами, находящимися под контролем семейного клана; депонировали на беспроцентные счета в карманных банках наличность мобильного оператора; немыслимо завышали лизинговые цены для Telsim в офисах, принадлежащих опять же сторонним структурам Узанов; продавали по себестоимости карты оплаты подконтрольным контрагентам и посредникам, которые получали возможность аккумулировать у себя всю прибыль от продаж; наконец, банально сливали оборотные средства на офшоры по фиктивным контрактам для последующего покрытия личных расходов почтенного турецкого семейства (шесть яхт, два вертолета, Боинг 737, огромный парк автомобилей, недвижимость по всему миру и проч.)

— «Засудим вусмерть»: турецкие суды оказались заваленными уголовными исками, которые члены семьи Узанов состряпали едва ли не на всех топ-менеджеров «Моторолы», с кем им приходилось общаться. Лейтмотив: «угроза убийства, шантаж, устрашение оружием, вымогательство, угроза похищения» и прочая невообразимая чепуха, которая, как надеялось Узанам, могла, тем не менее, отбить у «Моторолы» охоту бороться за украденные деньги.

Эндшпиль

Реакция облапошенного американского кабанчика оказалась для Узанов неожиданной: вместо того чтобы покорно топать в Швейцарский арбитражный суд (именно он был указан во всех соглашениях), а затем годами выколачивать из турок 1,8 млрд долларов, «Моторола», предварительно переговорив с «Нокиа» и скоординировав усилия, инициировала атаку в совершенно непредсказуемом направлении: подала иск против Узанов в Нью-Йорке. Причем обвинение выдвигалось не по нарушению контрактных обязательств, а по умышленному предварительному сговору с целью завладеть чужим имуществом! Все четыре уголовных преступления, перечисленных «Моторолой» в иске, который был зарегистрирован в суде Южного округа Нью-Йорка 28 января 2002 года, подпадали под действие т. н. RICO (Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, Закон о подпавших под влияние рэкетиров и коррумпированных организаций), который предусматривал не только возврат утраченных средств, но и материальную компенсацию на сумму, в два-четыре раза превышающую потери!

«Моторола» выдвинула Узанам претензии почти на пять миллиардов долларов! Поначалу Узаны и их адвокаты смеялись, крутили пальцем у виска, демонстративно не являлись на судебные заседания, апеллировали во все мыслимые и немыслимые инстанции, акцентируя невозможность рассматривать дело в Нью-Йоркском суде и требуя перенести его в Швейцарию. Стоило, однако, окружному судье Джеду Ракоффу безоговорочно поддержать иск «Моторолы» и потребовать немедленно перевести акции Telsim в Нью-Йорк для условного депонирования, как положение Узанов радикально изменилось во всем мире.

После победы в Нью-Йорке «Моторола» инициировала судебные иски во всех странах мира, где по агентурным сведениям (постаралось легендарное агентство Kroll Associates!) у Узанов имелось хоть какое-нибудь имущество или банковские счета. В мгновение ока Узаны лишились собственности в Англии, Швейцарии, Германии, Франции. Одна за другой судебные инстанции Европы поддержали решение Нью-Йоркского суда и наложили арест на самолеты, дворцы, яхты и банковские авуары турецких олигархов. Лондонский суд даже приговорил Кемаля и Хакана Узанов к тюремному заключению за неуважение к британской Фемиде.

Напрасно возмущался новоиспеченный политик национал-патриотического толка Чем Узан на голубом глазу семейных телеканалов: «Ракофф — антитурецки настроенный судья!», «Англичане ведут себя так, будто управляют миром!» Машина уничтожения была запущена, и уже ничто не могло ее остановить.

Смертельный удар Узанам был нанесен там, где они меньше всего его ожидали, — со спины! 14 февраля 2004 года премьер-министр Речеп Эрдоган распорядился об аресте и конфискации имущества всех 219 компаний Узанов, коммерческая деятельность которых была расценена как угроза национальной безопасности страны! Патриарх Кемаль и сын Хакан подались в бега — империя Узанов прекратила существование!

Кирдык

Никак не удавалось понять: откуда же берутся на свете такие «бизнесмены» и такие «бизнесы»? Речь ведь идет не о частной турецкой семье, а о могучей тенденции, которая гнилым пустоцветом пронизывает и уродует все рынки неофитов капитализма — от России до Индонезии. Сколько ни размышлял на эту тему, ничего более убедительного, чем давно полюбившаяся теория «корпоративной генетики», не сыскал. Вот и в нашей сегодняшней истории: патриарх семейного клана Узанов Кемаль был сыном боснийского крестьянина, эмигрировавшего в Турцию накануне Первой мировой войны!

Примечания

1 Доля «Нокиа», с которой Узаны вели параллельно точно такую же игру, что и с «Моторолой», уменьшилась с 7,5 до 2,5%.

Шведская иллюзия

Опубликовано в журнале "Бизнес-журнал" №3 от 10 марта 2009 года.

К «шведскому опыту» администрация Барака Обамы апеллирует постоянно. А как же иначе? Вот она, история удачного выхода из тяжелейшего финансового кризиса, который охватил скандинавскую страну в начале 90-х годов прошлого столетия! Поначалу казалось, что Белый Дом собирается использовать «шведский опыт» при разработке собственной концепции т. н. «плохого банка» (bad bank) в позитивном ключе, то есть, если уж не заимствует в полном объеме, то хотя бы возьмет на вооружение главное положение шведской стратегии — потребует от банков в обмен на санацию покрыть убытки в первую очередь за счет акционерного капитала. Но обнародование деталей «плана Гейтнера» развеяло иллюзии. «Шведская модель» понадобилась администрации исключительно для роли общественного пугала.

Дружными усилиями СМИ в сознание нации внедрили параллель между «шведским опытом» и «национализацией», эдаким экономическим большевизмом, на который и реакция последовала однозначная: «Слово «национализация» в американском словаре не числится. Национализация — это то, что с нами делают иностранцы, а не то, что мы добровольно делаем сами с собой»1.

Поскольку «план Гейтнера» смотрится полной калькой «плана Полсона», можно предположить, что сегодня в Америке разыгрывается не шведский, а японский сценарий — тот самый, что на протяжении всех 90-х поддерживал в коматозном состоянии банки Японии (легендарное «потерянное десятилетие»). Но неужели идеологическая аргументация столь принципиальна для американских властей, что заставляет отказаться от успешного сценария в пользу заведомо проигрышного? Верится с трудом.

Сомнения эти подтвердились: внимательное изучение исторических подробностей «шведского опыта» выявило целый ряд весьма забавных обстоятельств. Во-первых, комплекс мер по разрешению тройного кризиса — производственного, банковского и валютного, задействованный в 1991–1994 годах правительством Карла Бильдта, был целиком и полностью заимствован из... американского опыта! Эти меры не только вытекали из теоретических разработок американских ученых-экономистов, но и координировались американскими советниками и экспертами. Что, в общем-то, не удивительно: в начале 80–х Швеция энергично адаптировала неолиберальную модель монетаризма, основанную на доминировании в экономике банковского капитала. Поэтому американские отцы-учредители были кровно заинтересованы в успешном разрешении эксперимента с подопытным кроликом.

Во-вторых, масштаб государственного вмешательства в частные банки Швеции безмерно преувеличен: так, санации подверглись лишь три (!) банка — Nordbanken, F.o.rsta Sparbanken и Gota Bank. Львиная доля прямых денежных инвестиций пошла в Nordbanken, в котором еще до начала кризиса доля государства составляла 70%! F.o.rsta получил от государства кредит в 1991 году, Gota — в 1992-м. В обоих случаях речь шла не о каком-то системном кризисе, а о неспособности банков удовлетворить государственное же требование поддержать 8-процентный минимум оборотного капитала.

Четыре остальных крупнейших банка Швеции — F.o.reningsbanken, S-E-Banken, Swedbank и Svenska Handelsbanken — предусмотрительно отказались от «дружественной руки помощи», протянутой государством, изыскав возможность повысить оборотные средства за счет внутренних резервов (акционеров) и частных инвестиций.

В-третьих, и это самое пикантное: т. н. «национализация», лежащая в основе «шведского опыта», на практике ознаменовала собой полное и окончательное уничтожение самого, наверное, ценного и оригинального завоевания маленькой скандинавской страны — модели «шведского социализма», служившего долгие годы путеводной звездой и несбыточным идеалом отечественных экономистов и политиков посткоммунистической эпохи. Как бы то ни было, в результате мнимой «национализации» начала 90-х Швеция полностью адаптировала неолиберальную модель финансового капитализма со всеми вытекающими из этого обстоятельства долгоиграющими последствиями. Стоит ли удивляться, что сегодня скандинавская экономика благополучно отдает богу душу, наряду с остальными адептами Великого Американского Финансового Мифа — Исландией, Ирландией, Великобританией, Германией, Японией, странами Восточной Европы, Россией и еще дюжинами других доверчивых идеалистов.

Сдержанное отношение американских властей к «шведской модели» объясняется не только знанием доморощенных корней и подлинной сути скандинавского эксперимента начала 90-х. Начнем с того, что шведская иллюзия была представлена в американском экономическом поле задолго до того, как федеральные СМИ раздули ее в идеологических целях в начале осени 2008 года. За долгое десятилетие до этого (в 1997-м) руководитель шведского Центробанка (Sveriges Riksbank) Урбан Бэкстрём объездил Соединенные Штаты с лекцией, посвященной успехам шведского правительства по преодолению экономического кризиса в 90-х годах. Удивится ли читатель, когда узнает, что Бэкстрём выступал по приглашению Федерального Резерва?

Лекция Бэкстрёма называлась «Какие уроки можно извлечь из недавнего финансового кризиса? Шведский опыт». Вот забавная выдержка: «Работая в министерстве финансов над проблемами банковского сектора, мы изучали исторические международные источники по финансовым кризисам. Мы черпали вдохновение из знаменитой работы Ирвинга Фишера 1933 года «Теория долговой дефляции в Великих Депрессиях», а также нового исследования «Риск экономического кризиса» под редакцией Мартина Фельдштейна, в котором содержатся ценные разработки Вениамина Фридмана, Пола Крюгмана, Лоренса Саммерса и нашего сегодняшнего председателя Джеральда Корригана».

Готовность шведского правительства к вероятному экономическому коллапсу, вытекающему из адаптированной модели монетаризма, была потрясающей: «Было, конечно, множество признаков надвигающихся проблем, но я лично узнал об остром и грозном финансовом кризисе из телефонного звонка. В начале октября 1991 года, всего через несколько дней после вступления в должность (госсекретаря министерства финансов — С.Г.), мне позвонил глава Ведомства Финансового Контроля (Financial Supervisory Authority), выполняющего в Швеции вместо Центробанка функцию банковского наблюдения, и сообщил о намерении информировать правительство о том, что крупный шведский банк полностью исчерпал свои резервы и неминуемо обанкротится, если не будет незамедлительно проведена его реконструкция», — делится опытом Урбан Бэкстрём с коллегами на симпозиуме Федерального Резерва («Поддержание финансовой стабильности в глобальной экономике», Вайоминг, 29 августа 1997 года).

«Множество признаков надвигающихся проблем», о которых догадывался почтенный руководитель шведского Центробанка, проявились во всем своем многообразии задолго до телефонного звонка осенью 1991 года. В далеком 1982-м в Швеции была резко обесценена национальная валюта — действие, обеспечивающее, по всем канонам теории либерального монетаризма, рост прибыли местных производителей и скачок экспорта. Следующим закономерным шагом, напрямую вытекающим из девальвации, явилась полная финансовая дерегуляция: в 1985 году правительство социал-демократов сняло ограничения с размера кредитования и процентных ставок.

В 1988-м объем предоставляемых кредитов в стране увеличился на 31%. В 1990 году процент частного долга по отношению к НВП вырос с 85 до 135%. На фоне современного американского ужаса шведские симптомы смотрятся, конечно, бледными цветочками2, но и их с лихвой хватило для запуска необратимой цепной реакции.

На волне доступного и безответственного кредита устремились к небесам котировки ценных бумаг и цены на недвижимость. Особенно впечатляли последние: в период с 1985-го по 1990-й они разбухали ежегодно аккурат на четверть. В конце 80-х правительство отменило ограничения на обмен валюты, и предприниматели ринулись энергично одалживаться за рубежом (более низкая процентная ставка). В то время шведские бизнесмены являли собой зеркальную копию исландских «викингов» образца начала XXI века (вернее, конечно, наоборот — это исландцы подражали своим скандинавским братьям-первопроходцам): пугали старушку Европу нуворишскими замашками, скупали сети розничной торговли, гостиницы, офисные центры и роскошные пентхаусы — почему-то все больше в центре Лондона (ну разве не мистика?!)

За пять лет цены на недвижимость в Швеции более чем удвоились (125%) — по сегодняшним меркам, опять же — детская забава, однако в 1990 году ее хватило для того, чтобы вызвать на рынке сначала краткосрочную стагнацию, а затем и обвал. Здесь следует помянуть загадочный демарш, который предприняло социал-демократическое правительство перед тем, как проиграть выборы (кто бы сомневался — после всех-то финансовых реформ!) и уйти в отставку. Оно зачем-то провело ревальвацию кроны, которая сразу же ослабила экспорт, а затем отменила фиксированный курс обмена валюты. В результате процентная ставка в стране стала расти и, как следствие, объем кредитования за рубежом зашкалил реальные возможности шведской экономики по возврату долгов.

В 1992 году в Европе случился валютный кризис, шведская крона — при отсутствии ограничений по колебанию курса — резко обесценилась, а вместе с ней растворились надежды на успешный возврат кредитов, ранее полученных в валюте. Пытаясь спасти крону, правительство Бильдта в какой-то момент повысило процентную ставку до 500% (!), что еще больше усугубило положение заемщиков: если раньше у них были сложности с валютными кредитами, то теперь эти проблемы распространились и на заимствования в национальной валюте. Плательщики дружно перестали платить, и шведские банки один за другим испытали резкую нехватку оборотных средств (волна bad loans достигла 12% НВП).

19 августа произошло катастрофическое обесценивание кроны — заключительная точка в финальной саге скандинавского эксперимента с неолиберальным монетаризмом. Именно в этот день директор Ведомства Финансового контроля позвонил Урбану Бэкстрёму и порадовал серьезными неприятностями у банка Gota — уже третьего по счету (после Nordbanken и F.o.rsta Sparbanken, которых санировали годом раньше).

Осенью 1992-го правительство Карла Бильдта предприняло ряд мер, которые, собственно, и вошли в историю как «шведский опыт». Вот что было сделано: 

— На совместном заседании правящей либерально-консервативной Умеренной Партии (Moderata Samlingspartiet) и социал-демократической оппозиции было достигнуто единодушное решение о полной гарантии всей банковской системы (114 банков). Это решение, формально одобренное парламентом в декабре 1992 года, предоставляло защиту государства от убытков всем кредиторам, кроме акционеров. Самое поразительное, что гарантия предоставлялась безо всяких ограничений по объему, то есть на всю сумму возможных дефолтов по платежам. В экономической истории нового времени этот шаг сохранился как пример беспрецедентного гэмблинга, который, тем не менее, по счастливому стечению обстоятельств закончился благополучно.

— Для санации банковской системы было создано специальное ведомство — Агентство по поддержанию банков (Bank Support Authority), которое занялось сегрегацией банковских активов: «хорошие» сохранялись на балансе, а «плохие» изымались для последующего слива в единый «плохой банк». Роль «плохого банка» исполняли две учрежденных Bank Support Authority специализированных структуры — «Securum» и «Retriva». Идея заключалась в том, что безнадежные кредиты вместо того, чтобы ликвидироваться в авральном порядке и по бросовым ценам, могут быть реструктурированы в финансовой компании, которая обладала бы неограниченными финансовыми возможностями, а значит, могла спокойно переждать кризис и после восстановления платежеспособности должников вернуть кредиты на рынок по достойной цене.

— С банками, пожелавшими воспользоваться поддержкой государства, BSA заключило соглашение, по которому первый транш убытков покрывают акционеры, а последующие убытки обмениваются на долевое участие государства (в лице BSA). Как уже было сказано, в условную «национализацию» со шведским правительством согласились сыграть только три банка. Государство выкупило у частных акционеров Nordbanken последние 30% акций, реструктурировало банк, слило его с банком Gota и в 1995 году передало в «добрые» руки частному капиталу, выйдя по убыткам практически на нуль. Nordbanken и банк Gota получили 98% всех денежных инвестиций государства. Остальные банки отделались льготными кредитами либо выпутались собственными силами.

— Льготное кредитование банков обеспечивал Центробанк Швеции (Riksbank), который также взял на себя обязательства покрыть задолженность местных банков по кредитам, полученным за рубежом. Общие затраты государства по выведению национальной экономики из кризиса в период с 1991-го по 1995 годы составили 65 миллиардов крон, или 4% от НВП (эквивалент 11,7 миллиарда долларов в ценах 1995-го, или 18,3 миллиарда в ценах сегодняшних). Эти цифры соответствуют уровню затрат американского правительства по одному только «плану Полсона» (700 миллиардов долларов, или 5% от НВП). С учетом того, что сейчас на подходе «план Гейтнера» с его 838 миллиардами, а в перспективе администрация Барака Обамы запланировала еще полтора триллиона, можно догадаться, что трудности современного американского правительства не идут ни в какое сравнение со шведскими неприятностями первой половины 90-х годов.

Принимая пакет решительных мер по санации экономики, правительство Карла Бильдта делало ставку в первую очередь на преодоление паники на внутренних рынках Швеции, а также на возврат доверия международного инвестиционного капитала к стране. Обе цели были достигнуты в кратчайшие сроки — на мой взгляд, по двум причинам. Во-первых, шведский финансовый кризис носил выраженный локальный характер и никоим образом не дестабилизировал ни европейский, ни американский финансовые рынки.

Во-вторых, объемы «плохой задолженности» шведских заемщиков в абсолютном выражении являлись каплей в море на фоне свободного капитала, который в 90-е энергично искал выход на новые рынки. Единственное, чего недоставало этому свободному капиталу для счастья, так это гарантии безопасности, которую шведское правительство тут же ему и выдало. Напоминаю читателям: выдало в неограниченном объеме, поручившись за любые потенциальные убытки по кредитам в будущем. Интересно, рискнул бы Карл Бильдт взять на себя подобную ответственность, не заручившись заранее безоговорочной поддержкой своих экономических учителей?

В общем и целом, после ознакомления с деталями «шведского кризиса» у меня создалось стойкое впечатление, что разыгрывался некий лабораторный эксперимент, в котором столпы неолиберального капитализма тестировали на прочность собственную теорию монетаризма. Считается, что эксперимент удался: из финансового кризиса первой половины 90-х Швеция вышла с полностью реструктурированной банковской системой. Сегодня контроль над этой системой осуществляют четыре международные группы, на которые приходится 80% национальных активов: это Nordea, возникшая из слияния Nordbanken с банком Gota, а затем — присоединения финского, датского и норвежского банков; Handelsbanken, Sparbanken и S-E-Banken (финансовый бастион семейства Валленбергов, контролирующих 40% всей шведской промышленности).

Для полноты картины нам осталось рассмотреть скрытый аспект шведского «эксперимента», проливающего свет на реальную цену, которую шведское общество заплатило за банковские игры неолибералов в 90–е годы. Параллельно с разрекламированными и широко известными мировой общественности мерами по «тотальной гарантии банковской системе» и сливу неликвидов в «плохой банк» правительство Карла Бильдта, а затем и Ингвара Карлссона (социал-демократическая партия) радикально урезало пенсии, ввело дополнительные налоги для покрытия расходов на компенсацию безработицы, качественно сократило социальные инвестиции. Доля расходов государства на социальные нужды уменьшилась с 70 до 50% (от НВП). В 1990 году Швеция занимала первое место в Европе по расходам на здравоохранение, в 2007-м — уже 13-е. В период с 1992-го по 2000 годы 1,8 миллиона шведов (40% трудоспособного населения) прошли через полную или частичную безработицу сроком в два года и более. Сокращения в сфере здравоохранения составили 100 тысяч мест. Ну и так далее.

Реквием по «шведскому социализму» можно продолжать до бесконечности, однако это не входит в задачи нашего обозрения. Главное, что мне хотелось продемонстрировать читателям: т. н. «шведский опыт» и «шведская модель» выхода из финансового и банковского кризиса — не более чем распиаренная иллюзия, несостоятельность которой простирается далеко за рамки карликовости эксперимента.

К слову, последнее обстоятельство играет не первую скрипку в списке аргументов, к которым прибегают сегодня американские аналитики, демонстрируя неприемлемость «шведского опыта» для разрешения современного кризиса. Весь национальный валовой продукт Швеции в 2008 году составил 333 миллиарда долларов, примерно как у штата Массачусетс (351 миллиард). Для сравнения: НВП Калифорнии — 1,8 триллиона долларов, Техаса — 1,14 триллиона. Ясно, что сравнивать нечего, но не это главное: неприменимость «шведской модели», повторюсь, не в объеме, а в локальности кризиса.

Вокруг Швеции в 90-е толпилась куча наставников, готовых вызволить прилежную ученицу из затруднительного положения в благодарность за правильное поведение. У Америки сегодня нет никого.

Примечания

1 Чарльз Гейсст, финансовый историк Манхэттенского колледжа.

2 Для сравнения: уровень частного долга в США сегодня превышает 350% от НВП. Такого пузыря не существовало даже в годы Великой Депрессии: 170% — в 1929 году, 260% — в 1935-м.

Частичная беременность

Опубликовано в журнале "Бизнес-журнал" №3 от 10 марта 2009 года.

Вступление Барака Обамы в президентскую должность Уолл-Стрит отметил лихим обвалом, будто в предвкушении грядущих неприятностей: январский результат — минус 9% — явился худшим за всю историю американской биржи. По статистике в 75% случаев первый месяц задает направление для всего последующего годового движения рынка — тем символичнее обвал и незавиднее участь нового хозяина Белого Дома.

Поначалу казалось, что президент решил соответствовать серьезности исторического момента: настроил общественность на жесткий разговор о «национализации» банков, припугнул даже «шведским опытом», от одного воспоминания о котором у теоретиков laissez-faire капитализма волосы вздымаются на загривке. Не успела, однако, корпоративная Америка испугаться по-настоящему, как пламенная риторика Обамы переключилась на привычную волну: президент заклеймил биржевиков позором за то, что они выписали себе в 2008 году премиальных на 18 миллиардов долларов, а затем — оцените революционность! — пригрозил ввести ограничение на материальную компенсацию финансовым работникам — 500 тысяч долларов годовых, и ни цента больше!

В ответ финансовые и биржевые работники вздохнули с облегчением, симулировав для приличия фиктивное раскаяние. Оно понятно: наезжая ad personam, президент Обама продемонстрировал самое безопасное для корпоративной Америки качество — преемственность политического курса. Помнится, последней яркой инициативой уходящего республиканского правления, направленной на спасение гибнущей на глазах национальной экономики, стал разнос, учиненный бедолаге Рику Вагонеру, управляющему General Motors, — тот посмел прилететь на слушания в Вашингтон на реактивном лайнере, принадлежащем компании. Неслыханная наглость!

«Раз уж налогоплательщики вам помогают, нужно проявлять какую-то ответственность и хотя бы не жировать в открытую!» — гневно пожурил биржевиков и финансистов Барак Обама в интервью NBC Nightly News. И ведь пожурил по делу: из 700 млрд долларов, которые Хенк Полсон выбил из Конгресса прошлой осенью, к началу 2009 года половина средств уже благополучно рассосалась по банкирам-корешам министра финансов республиканской администрации. Это не считая 125 млрд, которые Полсон вручил девяти банкам («родному» Goldman Sachs перепало 10 млрд) еще до того, как в сентябре на Капитолийском холме утвердили его криминальный «План». Дотошные экономисты из американского сталелитейного профсоюза1 посчитали, что в обмен на 125 млрд долларов правительство США (вернее, налогоплательщики, чьи деньги были использованы) получило от банков ценные бумаги, стоимость которых на рынке не превышает 62,5 млрд долларов.

Куда подевались остальные 62,5 млрд (ровно половина выделенных средств)? У президента Обамы нет сомнений: пошли на покупку самолета для Рика Вагонера и премиальные нью-йоркским биржевым клеркам!

Наблюдая за разворачивающейся сегодня в Америке инфантильной охотой на банковских ведьм, невозможно избавиться от ощущения, что разыгрывается какой-то зловещий спектакль, и направлен он на сознательное умолчание подлинных причин катастрофы и реальных способов исправить ситуацию. Между тем эти способы давно витают в воздухе, периодически прорываясь в поле общественной дискуссии. Читателям будет интересно узнать, что идея создать «плохой банк» (bad bank), которую администрация Обамы заимствовала из т. н. «шведского опыта» борьбы с финансовым и экономическим кризисом, витает в воздухе даже не с конца прошлого лета, а больше двух лет. Удивительная закономерность: всякий раз, как поднимается вопрос о целесообразности, пусть временной, однако полной и бескомпромиссной, национализации банков, тема убалтывается патриотической риторикой — для Америки неприемлемы «марксистские методы» решения кризиса.

Схемы, адаптированные за последние полгода в Соединенных Штатах и Великобритании, объединяет одно: государство предоставляет умирающим банкам колоссальные финансовые вливания и гарантии, получая взамен все что угодно, но только не полноценный контроль за менеджментом и распределением средств. «План Томпсона», заимствованный по своей сути у британского премьера Тони Блэра, предусматривал прямые финансовые инвестиции в обмен на т. н. preferred stocks, привилегированные акции.

Обратите внимание: привилегированные, а не обыкновенные (common stocks), которые, собственно, и торгуются на биржах. Обоснование, на первый взгляд, звучит убедительно: дивиденды по привилегированным акциям не только выше, чем по обыкновенным, но и выплачиваются зачастую в ситуациях, когда по обыкновенным акциям они не предусмотрены. Помимо того, привилегированные акции пользуются приоритетом при погашении относительно акций обыкновенных. Но убедительность эта — липовая.

Не будем заниматься софистикой и доказывать, что финансовые учреждения Америки (типа Bank of America, AIG, Citigroup), получающие сегодня от государства вливания в десятки миллиардов долларов, технически давно уже обанкрочены, поскольку обладают активами в разы меньшими, чем требуется для покрытия обязательств (с учетом реального состояния и объема т. н. «плохих кредитов»). Скажу больше: банкротство финансового учреждения — понятие вообще виртуальное и определяется общественным представлением о банке, а не реальным положением дел в нем. Для технического банкротства банка даже не требуется никакого кризиса, поскольку законодательство всего мира позволяет любому банку постоянно одалживать (а значит — и зарабатывать) деньги, которых у него нет. Закинь в любой момент слух о неблагополучии (та самая виртуальность!), создай панику и запусти run — вот тебе и техническое банкротство банка. В любой момент.

Главное же не это. Главное, что preferred stock, на которые обмениваются живые деньги американского и британского правительств, не дают реального контроля над банками. Preferred не дают, а вот common stock дают! Именно обыкновенные акции позволяют назначать или увольнять управленцев компании, определять ее инвестиционную политику, тактику и стратегию. Такого контроля нет ни в одной из схем, которые реализуются сегодня в США и Великобритании, — ни в первоначальном варианте «Плана Полсона», ни в прямых банковских инъекциях Тони Блэра, ни в утвержденной Конгрессом в октябре 2008 года Troubled Assets Relief Program (TARP)2.

Хрестоматийный пример того, как правительство обменивает живые деньги на дырку от бублика, демонстрирует Citigroup, облагодетельствованный в ноябре 2008 года. Накануне исторического «бэйлаута» акции некогда крупнейшего американского учреждения под умелым руководством индуса Викрама Пандита самоуничтожились до 3 долларов 77 центов. Капитализация Citigroup в этот момент составила 21 млрд долларов (для сравнения: в начале 2007 года она равнялась 240 млрд). План американского государства по спасению Citigroup предусматривал следующее:

• Citigroup сразу получает 20 млрд долларов для поддержания текущей ликвидности.

• Помимо этого, государство гарантирует 306 млрд (!) ненадежных активов, находящихся на балансе Citigroup. В случае дефолта неплатежей по этим активам Citigroup обязуется покрыть первые 29 млрд убытков и 10% всех последующих убытков. Остальное ложится на плечи государства: первые 5 млрд покроют из денег, выделенных на TARP, следующие 10 млрд выплатит FDIC3, остальное — Федеральный Резерв.

Иными словами, из денег налогоплательщиков Citigroup получил 20 млрд наличными и еще 306 млрд — в форме государственных гарантий. Теперь самое интересное: знаете, что получил Дядя Сэм в обмен на свои щедрые подарки? Привилегированные акции Citigroup на сумму в 27 млрд долларов!!! 20 млрд живых денег и 306 млрд гарантий по будущим убыткам (которые случатся с вероятностью 100%) в обмен на 27 млрд пустых бумажек!!! Именно пустых, поскольку стоимость preferred stocks, переданных государству, никаким местом не учитывает реального положения дел в компании (об этом поговорим через минуту).

Мистификаторы из «друзей банкиров» в американской власти апеллируют к высоким дивидендам, выплачиваемым по привилегированным акциям Citigroup, — 8 процентов годовых. Согласно договоренности, банк должен будет предоставить государству в 2009 году 3,4 млрд долларов одних лишь процентных начислений. И что с того? Ведь 306 млрд «ненадежных активов», находящихся на балансе Citigroup, с учетом текущей неизбежной динамики дефолтов по кредитным обязательствам практически гарантированно дадут в том же 2009 году убытков на порядок больше, чем любые дивиденды по preferreds.

Но и это еще не всё. 306 млрд «ненадежных активов» были выделены из совокупных активов, находящихся на балансе Citigroup, на общую сумму в два триллиона долларов. Хотите верьте, хотите нет, но у Citigroup есть еще 1 триллион 230 миллиардов активов, которые, благодаря техническим лазейкам в бухгалтерской отчетности, банк сумел легально и официально вывести из баланса! Из этих 1,23 триллиона долларов 667 млрд представлены в виде производных ценных бумаг, обеспеченных ипотечными закладными (наши старые знакомые — Mortgage Backed Securities, MBS!). Ни одна из этих бомб замедленного действия, заложенных во внебалансовых активах Citigroup, не учитывалась при заключении сделки между банком и государством.

Напоминаю также читателям, что триумфальным бантиком на волшебном подарке, сделанном Дядей Сэмом системообразующему (и частному!) банку, стало приобретение именно preferred stocks, а не обыкновенных акций, что автоматически лишило государство малейшей возможности установить прямой контроль над коматозным заведением. При том, что правильное решение лежало на поверхности: вся капитализация Citigroup (то есть 100% обыкновенных акций компании) на момент заключения «бэйлаута» составляла 21 млрд долларов! Вместо того чтобы выкупить по текущим котировкам контрольный пакет акций Citigroup (для этого, кстати, не нужно приобретать все бумаги — достаточно 51%), правительство обменяло аналогичную сумму живых денег (20 млрд) на филькину грамоту preferreds, к тому же без права контроля!

Почему так? Потому что — пора назвать вещи своими именами — все усилия американского правительства по т. н. спасению экономики направлены на сохранение status quo — существующих акционеров! Если у кого-то из читателей сохранились иллюзии, почерпнутые из политических деклараций и пропаганды СМИ, то сейчас самое время их развеять: реальными собственниками (акционерами) корпоративной Америки выступают не карамельно-сусальные mums & pops4 и прочие рядовые инвесторы, а финансовые инвестиционные структуры. Никаких конспирологических домыслов и догадок не требуется, достаточно взглянуть на тривиальный индикатор — Institutional Holdings: 61,53% у Citigroup, 61,24% у Bank of America (еще один облагодетельствованный по программе TARP любимец власти), 67,29% у Goldman Sachs, 68,40% у Morgan Stanley и т. д.

Вот и получается, что безвозмездная помощь гибнущим банкам со стороны государства — это пожалуйста! Зато передача контроля за бизнесом — это табу! По той же причине все разговоры о «шведском опыте», «шведской модели» и заимствованной из нее концепции «плохого банка» — не более чем иллюзия и самообман. Подробнее о финансовом кризисе начала 90-х годов в Швеции и успешных мерах, предпринятых правительством для выхода из него, читатель узнает из нашей второй статьи, опубликованной в текущем выпуске журнала. Здесь же мы ограничимся констатацией принципа, лежащего в основе «шведской модели». Принцип этот — не только радикальный перехват контроля над компанией у существующих корпоративных управленцев и акционеров, но и прямое изъятие акционерной собственности по остаточным (а значит — реальным!) ценам.

В контексте «шведской модели» государство должно было выкупить все обыкновенные акции Citigroup у текущих акционеров в принудительном порядке по текущей рыночной цене — за 3 доллара 77 центов. Таким образом, за 21 миллиард долларов Citigroup полностью становится собственностью государства (то есть налогоплательщиков, на чьи деньги осуществляется сделка). А государство затем передает банк в управление профессионалам, не запятнанным чудовищной безответственностью, результатом которой стала неслыханная в истории финансовая катастрофа. Лишь при таком сценарии идея тотальной государственной гарантии «ненадежных активов» обретает практический смысл, потому что только в полностью подконтрольном банке менеджмент, заинтересованный в дальнейшем сокрытии убытков, не сможет заниматься гешефтами, а будет беспрекословно выполнять инструкции по санации.

Не должно возникать сомнений, что руководство банка и стоящие за ним акционеры максимально заинтересованы в том, чтобы скрывать истинное положение дел и реальный объем «ненадежных активов». Ведь от этого целиком зависит их выживание. Утаивая убытки по де-факто невозвратным кредитам, оттягивая декларацию этих убытков, насколько позволяет (и не позволяет) бухгалтерский учет, перенося убытки на будущие периоды, выводя самые скандальные активы за рамки баланса, текущее руководство полуживых американских банков поддерживает капитализацию хоть и на мизерном уровне, однако все же на плаву. Три доллара за акцию Citigroup — конечно, позор на фоне 56 долларов начала 2007 года. Но все же эти три доллара несопоставимо лучше, чем окончательное обесценивание бумаг и биржевой делистинг, которые последуют на другой день после официального анонса реального состояния дел в компании. С тремя долларами и суммарной капитализацией в 21 миллиард еще можно симулировать деятельность: брать кредиты у государства и Федерального Резерва, реструктурировать задолженность, надеяться на светлое будущее.

Пассаж о подлинных интересах текущих акционеров и менеджмента американских банков нам необходим для иллюстрации антагонизма, делающего невозможным симбиоз акционерного управления с любой формой государственного контроля. Понимание этого антагонизма предельно важно в ситуации, когда администрация Барака Обамы энергично пытается превратить идею «плохого банка» (bad bank), заимствованную из «шведской модели», в химеру т. н. «агрегационного банка» (aggregator bank), с инициативой которого выступила Шейла Беир, знакомая нашим читателям по ее загадочной роли в любовном треугольнике Citigroup — Wachovia — Wells Fargo5.

29 января 2009 года госпожа Беир, председатель Федеральной корпорации страхования депозитов, рассказала журналистам о новаторских идеях, оплодотворивших совещание, в коем накануне участвовали президент Обама, новый казначей Тимоти Гейтнер и председатель Федерального Резерва Бен Бернанке: «Агрегационный банк будет находиться в совместном владении (mutually owned) правительства и банков, которые продадут агрегационному банку свои ненадежные активы»!

Химеричность «агрегационного банка» администрации Обамы заключается именно в кастрации основополагающего принципа «шведской модели»: по форме — это вроде как «плохой банк», зато по содержанию — все тот же «План Полсона», стратегия Тони Блэра и TARP! Банки сливают государству свой неликвид, а взамен предоставляют даже не дырку от бублика (как было в ситуации с привилегированными акциями), а... просто ничего! В благодарность за государственную защиту интересов текущих акционеров и менеджмента банки, так уж и быть, станут вместе рулить в «агрегационном банке»!

В сухом остатке получаем потрясающую ситуацию с частичной беременностью — «национализацию» банковского сектора а-ля Citigroup. Сегодня у государства 6% акций Citigroup (и 7,8% акций Bank of America). Все остальное (включая полный контроль над компанией) у акционеров и текущих управленцев — тех самых, что довели эти банки до катастрофы. Подобная ситуация с гибридной собственностью означает, что Citigroup и дальше будет сидеть, широко разинув рот: проглотил 20 миллиардов, проглотит и 306 миллиардов, и 2 триллиона.

Изгнать всех акционеров, заставить их заплатить по долгам компании и до того, как налогоплательщики внесут по обязательствам свой первый цент, передать управление банками специальному агентству — вот «шведская модель» и настоящий «плохой банк», который никогда не применят в США.