Нежный фрукт

– Хорошо, я предупрежу ее, что ты здесь, – наконец заключила она. – Хотя я надеялась, что Люда приедет в свободную квартиру и очистит ее целиком и полностью.

– Боишься, что, после того как она ее очистит, я снова загажу все вокруг своей ужасной энергетикой? – поинтересовался Астраханцев ехидно.

– Что-то в этом роде, – бросила его жена через плечо. – Виктор сейчас поднимется за вещами. Если не хочешь с ним встречаться, иди в свой кабинет.

– Ложись на коврик и не гавкай, – пробурчал он себе под нос. – Поцелуешь меня перед отъездом?

– Не паясничай. Когда племянница съедет, я отправлю тебе смс-сообщение.

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Твой чемодан лежит в кладовке, на самой верхней полке. Будешь снимать, не поцарапай стену, там обои мягкие.

Астраханцев, ездивший в командировки со спортивной сумкой, уже и забыл, что у него есть большой чемодан. Ему никогда не хотелось брать в дорогу много вещей. Он любил свой дом и ненавидел скитаться по гостиницам, будь они хоть трижды комфортабельными. В маленьком кабинете хранились его любимые книги и дорогие сердцу вещи, к которым он стремился как можно скорее возвратиться. Не было только женщины, ждущей его днями и ночами. Той женщины, для которой он стал бы самым родным человеком на свете. Он уже начал думать, что после смерти матери такой женщины больше не найдется.

Удалившись в кабинет, Астраханцев сел у окна с книгой молодого писателя, которую ему рекомендовали друзья. Прежде чем начать читать, перевернул том и поглядел на фотографию автора. Там был изображен лысый молодой человек с маленькой серьгой в ухе, который смотрел на него насмешливо. Астраханцев открыл первую страницу и вчитался в текст. Начало было дерзким и ярким, книга вполне могла бы его захватить, однако, когда хлопнула входная дверь, настроение пропало. Амалия уехала. Еще одна глава его жизни закончилась.

Он вышел из кабинета и прошелся по квартире, пытаясь осознать, что в ближайшие дни покинет это место навсегда. Амалия ни слова не сказала про вещи. Разумеется! Она ведь убеждена, что порядочный муж не возьмет ничего, кроме своей одежды и библиотеки, которая ей самой совершенно ни к чему. «Времена дефицита прошли, – менторским тоном говорила она Дмитрию. – Совсем не обязательно иметь дома собрание сочинений Чехова. Если вдруг захочется почитать, можно зайти в магазин и купить любую книжку». С каждым годом читать Амалии хотелось все меньше и меньше. Для того чтобы чувствовать себя современной и умной, ей достаточно было журналов и новостей в Интернете.

Астраханцев терпеть не мог новую манеру скоростного потребления информации, эту нахватанность, которая вполне могла сойти за эрудицию, самовыражение молодых, оттачивавших свой ум во внелитературном пространстве. Он видел, что к книгам относятся теперь совершенно иначе и читают их иначе, не давая душе возможность прорасти, и страдал от этого.

Прогулявшись по комнатам, он отправился в кладовку и достал чемодан, о котором говорила его благоверная. Чемодан оказался настоящим монстром с металлическими углами. У него не было колесиков, к которым все давно привыкли, и длинной ручки. Если набить его вещами, он станет неподъемным.

Астраханцев оттащил чемодан в кабинет, водрузил на диван и щелкнул замками. Внутренности монстра пахли старой бумагой и клеем. Там лежали две пожелтевшие газеты и маленький черный блокнот, выглядевший незнакомым. Открыв его, он понял, что блокнот очень старый. Возможно, он принадлежал его отцу или матери. А может быть, и бабке, которая обожала сундуки, лари и большие коробки. Под обложкой были стихи, написанные от руки фиолетовыми чернилами. Почерк он не узнал и стихи не узнал тоже. «Всю жизнь играть и в одночасье сдаться: стереть с лица гримасы, пыль и грим. За все, что мы утайкой говорим, в итоге нам обязано воздаться. Как часто невозможно догадаться, какой в душе мы умысел храним. И груз предательств не обременим, когда он может тайным оставаться...»

Он бродил с блокнотом по дому, доставал из холодильника сыр, помидоры и колбасу, жевал, размышлял о свой жизни и в конце концов не заметил, как уснул. Проснулся ночью в кресле и едва смог пошевелиться – руки и ноги затекли, голова отваливалась. Перебравшись на диван, он долго смотрел в потолок, по которому скользили тени с улицы, и снова отключился.

Разбудило его наглое солнце, прогуливающееся по комнате. Все вокруг казалось пыльным и блеклым, кружевные занавески порхали над дверью распахнутого балкона, откуда доносилось исступленное чириканье. В этом чириканье было столько жизни, что захотелось немедленно отрастить крылья и вылететь наружу.

Астраханцев вскочил, соображая, сколько сейчас времени. Узнав, что больше полудня, он расстроился, как ребенок, проспавший поход в зоопарк. Все ушли без него, и он остался дома один. Лелея сладкую обиду неизвестно на кого, он отправился в душ, потом выбрился до синевы и достал из холодильника куриную ногу, всю в застывшем желе из бульона, остро пахнущую чесноком и петрушкой. В тот момент, когда его зубы вонзились в упругое мясо, раздался звонок в дверь.

«Наверняка та самая экспертша, которой поручено восстановить в квартире хорошую энергетику», – решил он и быстро прожевал все, что было во рту. Ему до смерти хотелось проверить, угадал ли он, рисуя в своем воображении образ этой штучки. Не раздумывая, он отправился в коридор, отпер замок и распахнул дверь.

Глава 5

Улица называлась Весенней. Любе очень понравилось, как это звучит, и она подумала, что ее авантюра обязательно должна закончиться счастливо. Конечно, она согласилась на авантюру, по-другому и не назовешь.

Она еще раз заглянула в бумажку, которую сжимала в руке. За время ее путешествия до Москвы бумажка помялась, и на месте одного из заломов оказался номер дома, написанный кое-как. То ли это дом десять, то ли шестнадцать. Вторая цифра была изображена небрежно и странно разрывалась наверху. Люба сама записывала адрес Грушина, который диктовала подруга, и винить, кроме себя, было некого.

Завернув на автобусную остановку, она поставила дорожную сумку на скамейку и достала мобильный телефон. Толком ей Лена ничего про своего двоюродного дядю не рассказала – ей было не до того. Ее захлестнули чувства, и она, сдав ребенка свекрови, упорхнула со своим новым возлюбленным. Еще неизвестно, ответит ли она.

– Ленка, привет.

– Алло! Люба, это ты? Ты уже добралась? – Лена была где-то далеко, вокруг нее все шумело, гудело и лязгало. Возможно, она сейчас находилась в порту или на автостраде. – Ты встретилась с Димой?

– Я как раз возле его дома! – прокричала Люба, испугав какую-то старушку, которая сердито зашевелила губами и забормотала что-то себе под нос. – Лена, какой у него номер дома? Десять или шестнадцать?

– Я ничего не слышу! – прокричала Лена издалека. Возможно, с другого конца земли. – Когда вернусь, сразу позвоню, поняла?

После этих ее слов все звуки исчезли, в телефоне воцарилась гулкая тишина. Досадуя, Люба захлопнула крышку, вздохнула и огляделась по сторонам. Перед светофором, дрожа от нетерпения, стояли рычащие автомобили, из-за них воздух над шоссе казался синим. Позднее лето катило по небу тяжелый шар солнца, напитанный спелым соком. Оранжевые дворники гонялись за первыми опавшими листьями, собирая их в яркие пакеты. Любе стало жалко листьев, жалко уходящего тепла, жалко себя.

Почему все так несправедливо? Почему именно она оказалась той женщиной, которой отказано в простом человеческом счастье? Все другие влюбляются, крутят романы и выскакивают замуж, а ей пришлось соглашаться на брак вслепую. Еще на вокзале, стоя на перроне в кашемировых сумерках, она слушала мерное сопение поезда и ощущала утрату чего-то важного. Наверное, это была мечта о настоящей любви, о неожиданно вспыхнувшей страсти, о случайной, незапланированной встрече с единственным мужчиной, который смог бы сделать ее безоглядно счастливой.

Поставив ногу на железное кружево ступеньки, она еще раздумывала, стоит ли ехать. Но потом вспомнила все, что проделал с ней Алекс, встряхнула головой и быстро прошла на свое место. В купе никого не было, и она обрадовалась – ей хотелось остаться один на один с собственными чувствами. Вагон бежал сквозь ночь по льющимся рельсам, и таинственные постукивания и пощелкивания усыпили Любу. Она уснула, как была – в одежде, склонив голову на плоскую подушку. Проснувшись рано утром, долго приводила себя в порядок: несмотря ни на что, ей хотелось произвести на Грушина хорошее впечатление.

Она никак его себе не представляла. Лена сказала ей, что Грушин одинок, несчастлив и абсолютно беззащитен. Он не умеет обращаться с женщинами, боится их и поэтому страдает. Зная, что Грушин – профессор, Люба убедила себя, что у него есть лысина и очки, и решила на этом остановиться.

И вот теперь она стояла на остановке, держа в руке мобильный телефон, который готов был соединить ее с кем угодно, если этот кто угодно находился в зоне действия сети. Ее подруга из этой зоны совершенно точно исчезла. Люба некоторое время размышляла, что делать, затем еще раз изучила бумажку и решила, что ей все-таки нужен дом десять, а не шестнадцать. И ошиблась.

В доме номер десять по Весенней улице, в квартире семнадцать стоял возле холодильника профессор литературы Дмитрий Астраханцев и собирался съесть куриную ногу.

Люба прижала палец к кнопке звонка. Кнопка была холодной, и этот холод, словно ток, прошел по Любиному позвоночнику, сковав шею и спину. Заслышав шаги и возню с замком, она заставила себя глубоко вдохнуть. Воздух на лестничной площадке отдавал хлоркой и мокрой побелкой. Ее затошнило от страха. Нужно было срочно что-то придумать, как-то взять себя в руки. Люба вспомнила, что ведь Грушин тоже отчего-то согласился на этот слепой брак. Может быть, он боится и волнуется даже больше, чем она. Всего несколько секунд потребовалось ей на то, чтобы приободриться. В эти секунды она дала себе клятву: во что бы то ни стало сделать Грушина счастливым. Или хотя бы устроить его жизнь так, чтобы он ни разу не раскаялся в том, что позвал ее к себе.

Дверь отворилась, и на пороге появился высокий мужчина в сером спортивном костюме. У него не оказалось ни лысины, ни очков. Лицо было живым, броским, с крупными чертами и сухой улыбкой. А вот выражение лица совершенно не соответствовало моменту. Оно было ехидным.

– Дмитрий? – растерянно спросила Люба.

– Да, – ответил тот с веселым вызовом. – А вы, полагаю, Люда?

– Люба, – поправила она.

Астраханцев про себя чертыхнулся, решив, что или Амалия все перепутала, или он неожиданно стал тугоухим.

– Ну, проходите, Люба, – пригласил он и отступил в сторону. – Значит, вот вы какая. А я все гадал, как вы выглядите.

Он гадал, да не угадал. Разве мог он предположить, что шарлатанка, разъезжающая по чужим домам и очищающая их непонятно от чего, похожа на маленькую фею? И не то чтобы она отличалась особой красотой. Просто в ней было что-то особенное, что-то такое, что отвлекало от лица и заставляло смотреть на нее всю, целиком. Впитывать ее взглядом, словно женщину с картины Ренуара.

«Наверное, она наводит на меня чары», – в панике подумал Дмитрий и решил изо всех сил сопротивляться. Он полагал, что насмешка и ирония будут действенной защитой от попыток обольстить его или что она там задумала с ним сделать. В том, что она что-то задумала, Дмитрий не сомневался. Достаточно было поймать ее взгляд. Она смотрела на него так, словно решала, в кого его превратить – в жабу или в медведя.

Со своей стороны, Люба обрадовалась, что ее будущий муж так легко завел разговор о том, что ей самой казалось неловким обсуждать.

– Если честно, я точно так же гадала, как выглядите вы.

– И как я вам?

– Симпатичный, – хмыкнула она, доконав Астраханцева своей улыбкой.

– О, смотрю, у вас большая сумка, – сказал он ненатуральным тоном. – Там что, всякие принадлежности?

– Принадлежности для чего? – удивилась гостья, глядя на хозяина во все глаза.

Глаза у нее были удивительными – грозными и нежными одновременно. Астраханцев сроду не видел таких глаз.

– Ну, я не знаю... Вы ведь приехали с определенной целью, – пожал он плечами.

– Думаете, для этого мне нужны какие-то принадлежности? – продолжала недоумевать Люба, поставив сумку на пол и поворачиваясь к Астраханцеву лицом.

Он совершенно точно не был похож на человека, у которого не складываются отношения с женщинами. В желто-коричневых глазах с тяжелыми веками таился веселый и хищный блеск. Любу неожиданно пробрала дрожь.

– Хм, – сказал ее визави, дернув щекой. – Разувайтесь, вот вам тапки с помпонами. Значит, вы будете пользоваться исключительно руками? Собственными токами? Энергией, да?

– Послушайте, – сказала Люба, запнувшись на пороге комнаты, по направлению к которой он ее теснил. – У меня нет намерения как-то на вас влиять. Ни руками, ни токами.

– Хорошо-хорошо, – противным голосом согласился он. – Может, мне вообще уйти и оставить вас одну?

– Нет, зачем это? – испугалась Люба, решив, что подруга скрыла от нее одну маленькую деталь: Грушин слегка того. Говорят, у ученых бывают некоторые завихрения в мозгах. Впрочем, он умный и порядочный, так что к его завихрениям наверняка можно привыкнуть. – Не уходите, пожалуйста.

– Ладно, не уйду, раз вы просите. Слушайте, что вы замерли на пороге? Располагайтесь, осматривайтесь. Даже не верится, что женщина, которая взяла на себя такую миссию, столь нерешительна.

– Миссия – это очень сильно сказано, – не согласилась Люба, надевая предложенные тапки.

Ей было не по себе оттого, что Грушин оказался таким напористым. Она-то думала, что придется брать инициативу в свои руки, что профессор – рохля, каких поискать, и с ним надо будет возиться, как с ребенком.

– В любом случае, я уверен, что вы справитесь, – покровительственно сказал тот. – Хотя квартира довольно большая, а вы довольно маленькая. Но квартиры – это ведь ваша стихия, верно?

– Считаете, у меня есть интерес к вашей квартире? – обиженно спросила Люба. – Если вы так думаете, нам лучше сразу расстаться, пока мы еще толком не познакомились.

Астраханцев повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Она пылала негодованием, у нее даже щеки разрумянились, сделавшись такими красными, как будто она перемазалась гранатовым соком.

– Ладно, – сказал он недовольно. – Будем считать, что вы приехали, потому что так... – Он покрутил руками с растопыренными пальцами у себя перед носом. – Потому что так планеты сошлись.

– Вообще-то, я приехала ради вас.

– Ну да? – не поверил Астраханцев. – Что значит: ради меня? Вы наверняка узнали о моем существовании накануне приезда.

– Вас это оскорбляет? – живо откликнулась Люба. – Думаете, нужно было полгода переписываться?

– Нет, я бы не хотел тратить столько времени. Ужас какой – полгода! За это время можно написать диссертацию.

– И состариться, – поддакнула Люба. – В конце концов, вам это нужно не меньше, чем мне, так что не придуривайтесь, ладно?

Вслед за хозяином она вошла в большую гостиную и сразу удивилась тому, как все здесь напоказ великолепно: и воздушные шторы, и ласкающая взгляд обивка дивана, и монументальный шкаф, и диковинные вазы с сухими цветами...

– Ну что? – спросил Астраханцев все тем же вредным голосом. – Чувствуете что-нибудь? Какие-нибудь миазмы? Сгустки отрицательной энергии? Тучи, зависшие под люстрой?

– Я же не Гидрометцентр, – ответила Люба, призвав на помощь чувство юмора. – А где вы меня поселите?

Он посмотрел на нее с таким изумлением, словно она спросила, где тут телепорт для отправки на Марс. Подняв повыше свою сумку, Люба пояснила:

– Мне нужно переодеться с дороги. И вещи гденибудь разложить.

– В самом деле? Ну, хорошо, я сейчас соображу... – Он растерянно огляделся по сторонам.

«Вот ведь мужчины! – подумала Люба. – Предложил жениться и при этом даже не подумал, где меня поселит. Или он планировал, что мы сразу будем жить как муж и жена? Странно. Ленка сказала, ему нужно очень долго привыкать к женщине, прежде чем дотронуться до нее. Вроде бы в этом и состоит его проблема».

– А где я буду спать? – для верности уточнила она.

– Спать? – все с тем же изумлением спросил Астраханцев. – Зачем вам спать?

– Если честно, я иногда сплю, – ответила она, улыбнувшись уголками губ.

– То есть вы полагаете, дело затянется?

– Точно не на полгода, не расстраивайтесь. Вы что, хотите поминутный отчет? Вы вообще как-то странно на меня реагируете. Мне кажется, пока я до вас добиралась, вы передумали. И это ужасно обидно, потому что отступать мне некуда.

– Ладно, ладно, – быстро сказал Астраханцев и поднял руки вверх, словно сдавался в плен. – Спать вам, судя по всему, придется вот на этом диване. Не против?

– Нет, конечно. Как вы распорядитесь, так и будет.

– Шкаф я для вас освобожу. Я просто не предполагал, что вы приедете с вещами.

– Но я же собираюсь здесь жить, – на всякий случай сказала Люба, чтобы проверить его реакцию. – Как же без вещей?

«Ну, Амалия! – с досадой подумал Астраханцев. – Как всегда, накрутила целый клубок лжи. А я теперь чувствую себя дураком. Значит, она собирается здесь жить. Да я тут с ней с ума сойду!»

– Можете смотреть телевизор, сколько вздумается, – вслух сказал он, вытаскивая из шкафа ворох одежды и прижимая его к животу двумя руками. – Дверь запирается на защелку. Ванная и туалет там, – он мотнул подбородком в сторону коридора.

После чего ретировался в кабинет и швырнул принесенное барахло на свою кровать. «Фу-у... Вот это приключение на мою голову, – подумал он, свалившись в кресло и раскинувшись в нем без сил. – Может быть, взять и уехать? Напроситься на дачу к Павлику Пущину... Ну ее, эту бабу!» Он тут же понял, что обманывает сам себя. Никуда он не уедет. Во-первых, потому, что его отъезд будет похож на бегство, а это унизительно. А во-вторых, потому, что ему не хочется уезжать. Шарлатанка она или фея – неважно. Она его заинтересовала, причем до такой степени, что он готов был возиться с ней столько, сколько потребуется. Сейчас он ни за что бы не ушел. Ему было дико интересно, что она собирается здесь делать. Положа руку на сердце, она ему понравилась. И он не хотел с ней расставаться, хотя, по сути дела, вообще ее не знал. «Что это со мной? – подумал он раздраженно. – Я только что ее увидел. Впервые в жизни. А она так на меня подействовала... одурманивающее. У нее фиалковые глаза, восхитительно чистые, без примеси всякой житейской гадости».

Он не знал, сколько сидел так, взволнованно размышляя о том, что может с ним приключиться, но спустя какое-то время она позвала его:

– Дима! Где вы?

– Я здесь, – сказал он, мигом вскочив и нарисовавшись на пороге.

Комнаты были раздельными, и дверь кабинета выходила в коридор. Люба переоделась, облачившись в уютные брюки и кофточку со скромным вырезом. Но даже если бы она завернулась в одеяло, он все равно охватил бы ее жадным взором. Обычно он себя контролировал, но сегодня в него вселился какой-то бес. Рассердившись на себя, он даже застонал от досады. Ну нельзя же так реагировать на женщин! В конце концов, восемнадцать ему было уже бог знает сколько лет назад.

– У вас что, зуб болит? – с тревогой спросила Люба.

– Нет. – Астраханцев помотал головой. – У меня ничего не болит.

– Это хорошо, что ничего не болит. – Знаете, не сочтите за наглость, но я ужасно хочу есть. В поезде нам давали только чай. Ни тебе печенья, ни кексов.

– Надо было запастись чем-нибудь питательным, – сказал он просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Я запаслась! Но завтрак, который я взяла с собой, пришлось отдать.

– Кому отдать? – обалдело спросил Астраханцев, не трогаясь с места.

– Мальчику, которого пересылали от одной тетки к другой. Та, которая отправляла, не накормила его в дорогу. Знаете, он сидел напротив и весь состоял из одного аппетита. И веснушек!

Люба смотрела на Астраханцева не отрываясь, и от ее взгляда у него прямо в центре солнечного сплетения рождалась новая галактика.

– Тогда нам нужно на кухню, – сказал он. – У меня есть холодная курица и помидоры.

– А черный хлеб? – тотчас спросила Люба, загораясь.

– Бородинский. С тмином.