Операция "Фауст"

Куйбышевского райуправления внутренних дел

подполковник милиции Чернов И. И.

   Я закончил читать телефонограмму, чиркнул зажигалкой, закурил и дунул на длинный язык пламени:

   — Где сейчас Погорелов — на месте происшествия?

Грязнов прикурил от моей сигареты:

  — Думаю, что нет. Он у нас отличная ищейка, хотя и очень толстая. Валентин наверняка уже взял след и бежит за этими субчиками... Погорелов догоняет их, а мы должны догнать Погорелова. Айда в машину. Там я расскажу тебе кое-что интересное...

   — Сэр, это вы интересовались гражданином Тумановым Анатолием Андреевичем? — задал мне Грязнов вопрос уже в машине.

— Кто это?

Грязнов перегнулся с переднего сиденья:

  — Память у тебя, Сашок, девичья! Я же говорю про номерок, что нынче вы с Меркулычем надыбали в мешке Гудинаса. Вспомнил? То-то. Интересный, между прочим, типаж. Инвалид афганской войны, без обеих ног. Ходит на протезах не хуже Маресьева. Майор в отставке, наград полна грудь, дом открыт для офицеров, приезжающих из Афганистана. Лучший друг дорогого товарища Серого, когда тот бывает в Москве, к нему заезжает. Улавливаешь?

  Я улавливал. Этот безногий герой — явно из трагической сказки об «Афганском братстве».

  — И что интересного сообщает местное отделение?

  — Особенного ничего. Справку ведь наводил у участкового. А для того главное, чтоб до смерти не нажирался водкой, не хулиганил и жалоб чтоб не было от старшего по подъезду. Это ведь не диссидент тебе какой-нибудь. К нему отделение КГБ не прикрепляют и за каждым шагом не следят.

— Значит, надо самим заняться.  

— Извините, товарищ следователь, мы — скопские, не докумекали! Я уже разрабатываю эту жилу, Саша.

  Мы заезжаем на место происшествия — просто так, для общего развития. Народу здесь уйма. Это тогда, когда были нужны свидетели, их — шаром покати. Зато теперь — цирк. Еще бы, есть тема для трепотни. Чего только мы здесь не услышали: и то, что это орудует «Черная кошка» — внуки членов шайки решили продолжить дедовский бизнес, что это американцы, специально панику наводят — людей пугать, или китайцы, а может, чокнутые, которые третьего дня из Столбовой сбегли...

  К Грязнову подбежал мужичишка шпанистого вида, пошептал что-то в ухо, приподнявшись на цыпочки, и засеменил обратно, поправляя на ходу видавшую виды кепочку.

— Твой агент?

  — Подполковник Чернов, — улыбнулся Грязнов. — Сказал, что у Погорелова есть новости... Когда эти хмыри пересаживались в свою машину здесь недалеко, на Потепшой улице, обронили квитанцию на штраф от ГАИ за превышение скорости. «Москвич» принадлежит Московскому театру «Ромэн». Фамилия шофера — Бирюков. Имя — Игорь...

  Мы вернулись на Петровку. Теперь нас интересовали баллисты: гильза и пуля при определенных условиях могут рассказать многое.

  — Старик, а я должок принес, — сказал Грязнов немолодому эксперту с сизоватым носом.

   — Это ты вовремя, Славочка, — обрадовался эксперт, беря из рук Грязнова червонец.

  — Старик, есть результаты по нашему делу? Я имею в виду свежий случай с инкассатором на Преображенке.

Эксперт потер сизый нос и весело рассмеялся.

  — Ну, Славочка, ты у нас хохмач! Ишь как поднабрался у своей клиентуры — остришь. Баллистика— это тебе не девка с трех вокзалов, с нею за десять минут не управишься. Случай - то когда был? Всего ничего, пару часов назад. Когда же я успел приложить пульки? Их мне Погорелов всего минут двадцать как отдал, не боле... Приходи, Славочка, завтра, тогда и погутарим...

  — Что я, тебя не знаю? Ты уже все приложил. Говори давай, а то я тебя в ДЖ никогда больше пиво пить не возьму.

  — Вообще-то не положено, — сказал Козлов и посмотрел по сторонам—не идет ли начальство. — Я посмотрел, конечно, стреляли из двух пистолей. Один — «Вальтер», импортная штука, другой наш, отечественный. — «ТК», экспериментальная модель, из таких же стреляли по инкассаторам в Ленинграде. Я уже звонил в Питер, завтра пули мне доставят, тогда точно скажу. Вот пока и все, Славочка...

  Мы сидели у Грязнова, дожидались Погорелова, который рыскал по городу в поисках Игоря Бирюкова. Позвонил Женя Жуков, он тоже «охотился» всю вторую половину дня по различным инстанциям и был на приеме у министра. Теперь у него созрела очень нестандартная идея — сообразить на троих, и мы стали разрабатывать план операции, по очереди брали трубку и вносили конструктивные предложения по претворению этой идеи в жизнь. И тогда в кабинет заглянул помощник дежурного по МУРу:

  —   Грязнов, кончай трепаться! К тебе не дозвонишься. Там у меня парень на проводе, из рязанского управления. Просит тебя к телефону. Срочно...

14

  Труп курсанта Рязанского высшего воздушно-десантного училища Альберта Морозова лежал в канавке, похожей на окопчик и прикрытой пышной елкой. Оперативники из Рязанского областного управления терпеливо дожидались нашего прибытия и не начинали осмотра. Увидев Грязнова, старший в группе — следователь—крикнул шоферам:

— Эй, ребята, включите-ка фары!

  Фары трех автомобилей осветили полянку, и следователь махнул рукой — пора начинать осмотр. Рязанская группа — следователь, судмедэксперт и криминалист —направились к трупу.

  Морозов лежал на боку, вцепившись правой рукой в землю. Рука крупная, крестьянская. Почему крестьянская, — одергиваю я сам себя, это уже суждение, основанное на знании: я нахожусь под впечатлением его письма к Ким, по-деревенски составленных фраз. Я чувствую себя непривычно, не на своем месте — не принимаю участия в осмотре, а наблюдаю со стороны. Трава в свете фар кажется синей, а ели чуть колышут, фиолетовыми ветвями. И это похоже на спектакль, разыгрывающийся на сцене передо мною, зрителем.

   Я тут лазил—свидетелей искал. Зашел в сельпо, с ребятами болтал, с пенсионерами. Пенсионеров здесь полно: дачи у них тут, правда, летнего типа, — рассказал мне местный оперативник. Мы сидели с ним на поваленном дереве, а Грязнов присоединился к следственной группе и ползал по траве с фонариком. — Старичок один, Варавва — фамилия, сказал, что вроде бы видел этого парня с девкой, незнакомой, нездешней, в зеленой косынке. И как раз в тот день, когда он исчез... Я записал себе в записную книжку адрес этого Варавы. Вопросов оперативнику задавать не надо, он старый волк, все сам знает.

  —...Еще вот у меня курсант на примете, он в одной комнате с Морозовым проживал и уехал в отпуск к родным, как раз в тот день. Я проверял — сел на поезд в семь часов вечера, еще когда Морозов был жив. Завтра должен вернуться...

  Заношу в книжку фамилию этого курсанта и слышу голос Грязнова:

  — Товарищи криминалисты, я пульку нашел! Вот она блестит — под милицейским «газиком»!

  Я вижу по лицу оперативника, что он еще не все мне поведал, поэтому остаюсь на месте,

  — Да. Ребятишки тут одни, близнецы, значит, озорные очень, ну это ничего, в нашем деле даже лучше, во все щели свои курносые носы суют. Сегодня вечером, то есть уж это вчера, когда, значит, труп нашли, ну, сразу разговоры... Так вот эти близнецы вроде видели ту деваху, но только с другими парнями. Вроде бы «чужая тетя» была в зеленой косынке. Ну, для десятилетних ребятишек все «тети» и «дяди», кому больше шестнадцати... Вот, значит, тоже пометочку сделайте... А так вроде все...

  Маленькая пожилая женщина — судмедэксперт — выносит первое заключение: проникающее пулевое ранение в височную часть черепа, выстрел произведен с близкого расстояния — волосы обожжены, опалена кожа вокруг раны, смерть наступила около семи суток назад.

  Я присоединяюсь к рязанскому коллеге, и мы осторожно — метр за метром — осматриваем еле заметный след волочения трупа, Он ведет к другой поляне, более открытой, где валяется пустая бутылка из-под кагора, два бумажных стаканчика.

  — Кто нашел его? — спрашиваю я следователя, пользуясь тем, что он ждет, пока схватится гипс — слепок со следа ноги преступника.

  — Пенсионер один гулял с собакой. Она вытащила из-под куста пиджак, в кармане — удостоверение курсанта Морозова. Он принес его в отделение милиции, а там ваша ориентировка. Ну, мы выехали на место, нашли вот его в канавке. Вам позвонили — вроде дело-то ваше. И потом ждали часа четыре. Зачем ждали — неизвестно...

  Я сочувствую рязанскому собрату по оружию и понимаю его недовольство. Сейчас-то ясно, что они могли произвести осмотр и без нас. На расстоянии всегда кажется, вдруг сделают что-нибудь не так.

  — Завтра все равно повторный осмотр при дневном свете будем производить. Если останетесь ночевать, то прошу ко мне, у меня мезонин пустой и как раз три кровати.

  Часам к трем утра следственно-оперативная группа начала складывать свои пожитки.

  — Слава, — обратился я к Грязнову — ты поезжай домой, если хочешь. Я завтра поездом доберусь. Мне тут нужно кое-что проверить. Хорошо?

  — Никак нет, ваше благородие. Ничего хорошего. Вас одних оставь, так ведь умыкнут, поди. Я слышал, следователь чердачок предлагает для ночлега, да и водитель наш подустал.

  — Я-то ничего, Вячеслав Иванович, я часа три поспал, пока вы тут ползали, но рулить сейчас, по правде говоря, не в дугу...

  Ребятишек-близнецов и пенсионера с фамилией Варава взял на себя Грязнов. Я же в общежитии Рязанского высшего воздушно-десантного училища беседовал с соседом Альберта Морозова по комнате. Я задавал ему одни и те же вопросы по нескольку раз, и он терпеливо на них отвечал. Потом мы вместе с ним осматривали тумбочку и шкаф, перетряхивали постель. Затем я снова задавал вопросы начальнику курсам телефонистке на телефонной станции,преподавателям, начальнику училища и его замполиту и опять соседу Морозова. И слушал ответы до тех пор, пока не вернулся Грязнов, и мы уже вместе с ним заезжали на автобусную станцию, в магазин и в клуб, и по дороге в Москву повторяли всё заданные нами вопросы и полученные ответы, и старались нарисовать себе картину беды, случившейся с курсантом Морозовым...

  Около часу дня 18 июня, во вторник, Морозова вызвали к телефону. Звонила женщина, голос молодой, судя по выговору — московский. Откуда звонили — сказать трудно, телефонная связь со многими городами, в том числе с Москвой, автоматическая. Начальник курса ответил, что курсант Морозов на занятиях, но женщина настаивала, чтобы его пригласили к телефону, сказала, что дело очень важное. Морозова вызвали с урока по электротехнике, он был очень взволнован этим звонком и сразу же обратился к начальнику курса с просьбой разрешить увольнение в город, сказал, что ему необходимо встретиться в пять часов с одним человеком, что это дело не только личное, но он сейчас не может ничего рассказать. Морозов хотя и прибыл в училище недавно, был уже на хорошем счету, да и характеристики из Афганистана у него прекрасные, и отзывы других курсантов положительные. Начальник курса пошел ему навстречу и разрешил внеочередное увольнение.

  Соседу по комнате Морозов сказал, что к нему в пять часов приедет девушка из Москвы и что она — подруга его погибшего друга. Без двадцати пять он ушел, а приблизительно в половине шестого вернулся, очень расстроенный, искал какие-то бумаги. На вопрос — «что-нибудь случилось?» — махнул рукой и продолжал поиски. Потом сказал, что та девушка не приехала, но ему надо найти одно письмо, а он куда-то его задевал, а там был один очень важный телефон. Около шести часов он ушел, и больше они не виделись.

  Пенсионер Варава подтвердил свои показания, что как будто бы Морозов стоял на автобусной остановке в семь часов с минутами, как раз возле дома, где этот Варава проживает, с девицей в яркой зеленой косынке и темных очках и брюках. Лица ее он не  разглядел, но здоровенная вроде девка. У него в руках была газета, в которую была завернута бутылка, а у девицы — белая сумочка и два пакета.

  Продавщица магазина сельпо, расположенного около автобусной остановки, подобострастно доложила, что молодой человек в синем в полосочку костюме купил у нее во вторник, восемнадцатого, бутылку кагора, колбасы и еще чего-то. Она это запомнила, потому что было уже семь часов вечера и спиртные напитки не отпускались, но он сказал, что к нему девушка из Москвы приехала, и просил продать хоть кагор.

  Водитель автобуса по маршруту номер шесть припомнил, что пара—парень лет двадцати трех в темном пиджаке и девица в зеленой косынке и в темных очках— просила остановить автобус на остановке «по требованию» возле поселкового клуба. Это в десяти километрах от Рязани (и в двухстах метрах от того места, где был найден труп).

   Работники клуба парня в синем пиджаке и девушку в зеленой косынке не приметили, зато видели двоих ребят в черных куртках возле машины «Москвич» красного цвета с московским номером, не то МОГ, не то МОЕ.

  Близнецы видели «чужую тетю» в зеленой косынке и в темных очках в половине пятого недалеко от клуба. Она вышла из красного «Москвича» и с нею были два «дяденьки», в руках у них были мотоциклетные «куртки».

  — Убрали все-таки суки парнишку, — сказал Грязнов после долгого молчания. — Значит, твой Халимов был не в курсе. Эти «афганские братья» знали, что Морозову известно о Дубове и... ФАУСте.

  — Тогда почему они не убрали его сразу, Слава? Ведь сам Ивонин был одним из тех, кто подписал ему направление в училище. Следовательно, он его не подозревал...

  — Да, Сашок, судьба наша копейка. Жил себе парень в таежной деревне, родители дали ему заграничное имя—он у них, мол, особенный будет, и вот тебе...

  Грязнов продолжал невесело философствовать, а я сопоставлял факты.

  В понедельник, семнадцатого июня, мы с Моисеевым открыли почтовый ящик Лагиных. До ночи мы сидели в его квартире, а утром Меркулов дал мне читать газеты, и перед тем как ехать в военную прокуратуру, я дал секретарше Меркулова Клавдии напечатать поручение Грязнову.

  — Слава, ты можешь вспомнить, когда ты получил от меня задание найти Халилова, Смирнова и Морозова? Я имею в виду — точное время.

  — Пакет пришел с нарочным сразу после обеда, часа в два с минутами. На плохую память пока не жалуюсь, гражданин начальник. Засургученный пакет с грифом «Совершенно секретно», все честь по чести.

  Звонили Морозову около часу дня, еще до того, как Грязнову стали известны имена разыскиваемых.

  — Только почему ты говоришь—«от меня»? Поручение в порядке статьи 127 УПК было подписано Гречанником.

  Гречанником! Ну да, мы с Меркуловым спешили, и он сказал — пусть Клава перепечатает черновик и даст это поручение подписать Гречаннику... Гречанник ведет дело о взрыве в метро вместе с КГБ, они там химичат с доказательствами, агент ГРУ Сержик у них на подхвате, а спецназ подчинен ГРУ. Я был уверен — почти уверен — это Гречанник!

  У Жозефа Гречанника было озабоченное лицо — он разговаривал по телефону. Я наблюдал игру его пухлых губ, надбровных дуг, совершенно не вникая в смысл его слов. По-моему, он пробовал достать какое-то лекарство. Во всяком случае, это звучало как лекарство. Наконец он положил трубку и начал мне объяснять, что появилось изумительное средство производства ГДР, но его абсолютно (в слове «абсолютно» среднее «О» было чересчур круглым) нельзя достать, а оно великолепно и для ночного и для дневного употребления, и запах бесподобный...

— О чем ты говоришь, Жозеф?!

  — Как о чем?! О лосьоне (уже оба «о» круглые) для волос, конечно! Он укрепляет корни и приостанавливает облысение. И гораздо лучше бриллиантина и крема «Золотой петушок»...

  Я не мог этого отрицать, и в то же время мне трудно было согласиться, поскольку я обходился без всяких этих необходимых предметов всю свою сознательную жизнь.

  Гречанник так утомил меня своим лосьоном, что я взял быка за рога:

  — Слушай, Жозеф, в прошлый вторник ты по просьбе Меркулова подписал одну бумажку, адресованную в МУР. Тебе ее дала Клава, секретарь Меркулова...

  Лицо Гречанника вдруг вытянулось, и он зашипел:

  — Как ты мне надоел, Турецкий. Что тебе от меня надо? Сами написали, сами и подписывайте. Вечно ты меня в какие-то авантюры втаскиваешь, а потом ваши ошибки расхлебывай...

— Эй, Жозеф! Ты что несешь? Какие ошибки?! Да он не читал этой бумажки! Ей - Богу, не читал!

— А что ты ко мне пристал?

— Да успокойся ты... золотой петушок! Я направился к двери.

— Дурак! — донеслось мне вслед.

  Я уже было закрыл дверь, но потом снова сунул голову в его кабинет и сказал угрожающе:

  — Я бы так решительно этого не утверждал на твоем месте.

  «Проверить все-таки не мешает», — подумал я и двинул к Меркулову.

  Секретарь Меркулова Клава сидела за своим столом и подводила глаза ярко-голубой тушью. Покончив с ресницами, она достала из сумки другую коробочку и стала накладывать на веки серебряную пыль. Потом она отставила зеркало на край стола и увидела меня.

— Ой, Александр Борисович...

  — Очень красиво. Вам очень идет. Почему вы всегда так не делаете?

  — Сегодня Константина Дмитриевича не будет. Мне кажется, ему не нравится, когда я крашусь. У него настроение портится, и он начинает меня шпынять по пустякам.

  — Вы знаете, Клава, я не крашу глаза, но меня он тоже шпыняет довольно часто. Так что я думаю, это совпадение... Кстати, вы бы не могли припомнить одну вещь... Только это должно остаться между нами...

  Я постарался придать своему лицу таинственное выражение. Мне кажется, что это должно действовать на секретарей начальников.

  — ...На прошлой неделе во вторник я попросил вас отпечатать и дать на подпись Жозефу Алексеевичу маленькое послание в МУР. Постарайтесь вспомнить, когда Гречанник его подписал, точно по часам. Можете?

— Я что-нибудь не так сделала?

  — Клавочка, вы совершенство. Мне надо знать только время.

  — Значит, так... Вы с Константином Дмитриевичем уехали, а я пошла к Жозефу Алексеевичу. А он ушел обедать... Потом он пришел и... Я все никак не могла его допроситься... Ой, Александр Борисович, я вам сейчас точно скажу... Вот смотрите: 13 часов 50 минут— курьер взял почту для Петровки, 38, и я как раз Жозефа Алексеевича поймала, а он даже и не читал...

  Мне стало немножко легче дышать, несмотря на жару. И хотя я терпеть не мог Гречанника, я был рад, что хотя бы на этот раз мои подозрения не оправдались. Но мне не верилось и в совпадение: как же все-таки получилось, что Альберту Морозову звонила какая-то женщина (явно назвавшаяся Ким Лапшой) сразу же после того, как я отдал Клавдии напечатать мое поручение? Надо бы еще раз спросить ее, читал ли эту бумажку кто-нибудь, кроме нее. Но я уже сидел в вагоне метро, когда это пришло мне в голову, двигаясь по направлению к Петровке, где майор Валентин Погорелов второй день возился с Игорем Бирюковым, водителем красного «Москвича», возможно, соучастником убийства Ким и сержанта Морозова.

  Погорелов сидел в своем кабинете и изнывал от жары, несмотря на «дачные условия» — жужжащий вентилятор и уполовиненную четверть кваса. Майорская рубашка валялась на соседнем стуле, сам же майор сидел в майке неопределенного цвета и шевелил пальцами босых ног. Все это не мешало ему сосредоточенно стучать на машинке указательным пальцем со скоростью пулемета.

— Привет, Валентин!

— Привет. Квасу хочешь? — спросил он, не прерывая машинной дроби.

— Еще бы!