Операция "Фауст"

  Он выдернул страницу из каретки, налил мне стакан квасу.

  —   Фу-у-у... Отписываюсь вот... Сутки работал ногами, а сейчас руками приходится. До головы уж дело не доходит... — Погорелов подкрепил свой не злобливый юмор смачным ругательством. — У меня, знаешь, от этого бюрократизма бумажного шерсть на загривке встает, как у волка! Больной хожу!

  И как бы в подтверждение своих слов он начал энергично шевелить пальцами ног.

  — Беда вот, ноги преют, а ничего не поделаешь, придется из-за этого паршивца носки надевать. Он, видишь, вор и убийца, а ты не можешь быть самим собой.

  Он сидел в позе роденовского мыслителя, держа в руке ботинок. Потом решительно отставил ботинок в сторону и стал натягивать рубашку.

— Пробеги пока, — кивнул он головой в сторону стола. Я взял густо напечатанный лист и сел в кресло в углу кабинета. Перед тем как углубиться в чтение, я посоветовал майору:

  — А ты не надевай носков. Сунь ноги в ботинки я сиди себе.

  — Ценная идея,— на полном серьезе сказал Погорелов и позвонил в ДПЗ1.

«ОБЗОРНАЯ СПРАВКА-УСТАНОВКА

   ...С целью раскрытия особо опасного преступления, предусмотренного ст. 77 УК РСФСР (бандитизм), моей бригадой проведены определенные мероприятия, в результате которых задержан один из трех членов банды, совершившей нападение на инкассатора Гарусова с целью завладения деньгами, а именно—Игорь Бирюков, 23 лет...

   Биографические данные. ...Рос и воспитывался нормально. Служил полтора года в Афганистане и последние полгода в хозобслуге Министерства обороны СССР. После демобилизации устроился по лимиту на Трехгорку, потом на автобазу. Сейчас работает шофером в цыганском театре «Роман». Снимает временное жилье у актеров, уехавших на гастроли... Ранее не судим...»

  Конвоир ввел в кабинет высокого привлекательного блондина. Короткая стрижка, светлые глаза, загорелый... Я мысленно сравнивал его с уже сложившимся образом убийцы Ким. Схож, ничего не скажешь.

1 ДПЗ —дом предварительного заключения.

Только вот на гомосексуалиста все-таки не похож. Парень как парень...

  Погорелов начал задавать вопросы, и сразу стало ясно, что отвечать на них Бирюков не собирается.

  Я продолжил чтение погореловской справки. Временами я останавливался, но слышал только: «Не знаю... нигде я не был... ничего я не брал... никуда не ездил...»

  «Задержан был Бирюков поздним вечером на квартире у директора театра Иванова И. И., которого он возит по долгу службы. При задержании сопротивления не оказал, но на допросах ведет себя замкнуто, свое участие в нападении на инкассатора отрицает. Обыск его жилья ничего не дал, однако в багажнике автомобиля «Москвич-412» МОГ 33-34 обнаружена мужская спортивная куртка, кожаная, черного цвета, в кармане которой находилась нераспечатанная пачка денег в количестве десяти тысяч рублей (сторублевыми купюрами). В гараже, принадлежащем театру «Ромэн», в тайнике (ремонтной яме) найден завернутый в тенниску пистолет «Вальтер» калибра 9 мм, а также две обоймы с патронами...»

  — Да это мне цыгане подложили! Наши, из театра! У них шутки такие — цыганские!

  — Зачем же актерам такие деньги подкладывать? У них что они—липшие?

  — Не знаю. — Пожимает плечами.

  «...Бирюков был предъявлен мною для опознания очевидцам убийства Гарусова. Свидетель Росс заявила, что один из двух мужчин, подходивших к автомобилю «Волга», был Бирюков. Свидетель Фильченко опознал Бирюкова и пояснил, что один из преступников обращался к Бирюкову, называя его «Валетом»...»

  Погорелов старался изо всех сил уличить Бирюкова во вранье, но тот и не думал «раскалываться». Он вел себя точь-в-точь, как Ивонин. «И не подумаю», «Вот уж не помню», «Путаете вы все». Нет, с ним так нельзя. С ним нельзя по-человечески. Собственно, мне его признания были не нужны. Его опознали уже несколько человек, на «Вальтере» его отпечатки, иными словами, доказать участие Бирюкова в трех преступлениях, безусловно, возможно, но это дело времени и кропотливого труда. Нам же с Меркуловым нужно доказанное дело о существовании террористической организации сейчас, пока не поздно, пока еще можно спасти Геворкяна от расстрела за не совершенный им взрыв в метро.

  И этот Бирюков — единственная нить, за которую можно уцепиться.

  Я сделал Погорелову незаметный знак из своего угла, и майор, сверкая белыми щиколотками, вышел из кабинета.

  Я сел на место Погорелова. Я собирался играть спектакль. Спектакль одного актера для единственного зрителя, которого необходимо было втянуть в игру, заставить поверить, что я с ним заодно, что принадлежу к банде Серого и Ивонина, я такой же, как он, Игорь Бирюков по кличке «Валет». Я еще не знаю, что я должен говорить, но мне предстояло перевоплотиться в свою противоположность, следователь должен стать преступником.

  Я не смотрел на Бирюкова. Я сосредоточился на припоминании того бреда, который нес Ивонин, собираясь меня прикончить, и я начал говорить очень медленно и тихо, повторяя каждую фразу по нескольку раз:

  —   Интеллигент — раб мертвого разума, а солдат — господин жизни... Интеллигент — раб мертвого разума, а солдат — господин жизни... Надо возродить ведущий к истинному бессмертию культ солдата... Надо возродить ведущий к истинному бессмертию...

  Главное — не останавливаться, вот так монотонно, чуть прибавляя темп, чуть громче...

  —...Надо возродить культ солдата, прошедшего испытание огнем и мечом в Афганистане...

  Я скорее почувствовал, чем увидел, как у Валета дернулось лицо. Еще чуть-чуть громче...

  —...Мы должны уничтожить это быдло. Мы выполним приказ. Придет Сталин и отдаст приказ: приготовиться...

  Теперь я смотрел Бирюкову прямо в глаза и молол ахинею об освобождении населения от шлаков, преобразовании жизненного пространства и еще черт знает о чем. Он не понимал, что происходит. Он был растерян от своего непонимания. Я же думал только об одном — как бы не остановиться, не сбиться с темпа. Я начал все сначала, и я уже орал.

— Мы выполним заветы нашего устава! Мы с тобой, брат, да, мы — братья! Никто не победит наше «Афганское братство»! Соберем быдло, и трах-тарарах — нет их! Долой подлых мыслителей!

  Бирюков смотрел на меня как загипнотизированный. Глаза его расширились и уставились в одну точку не мигая.

  — Мы взорвем этот мир, разнесем его на куски, как мы взорвали бомбу в московском метро! Мы - будем убивать их, как убили этого предателя — курсантка из Рязани! Пистолет к виску — и нет его! Ножом в спину —рраз! И нет этой девчонки —Ким! Она была против нашего братства! Мы будем убирать всех, кто против «Афганского братства»! Мы будем убивать и грабить! Нам нужны деньги! Деньги — для нашей революции! Мы господа жизни! Мы победим!

  Бирюков схватился руками за голову и начал мотать ее из стороны в сторону, подбородок у него трясся, как в лихорадке, на лбу выступили капли пота, Комедия подходила к концу.

  — И ты, Валет, ты тоже быдло! — заорал я истошным голосом. — Они тебя в висок — бах! — и нет тебя! Кому ты нужен? Сталину?! Ты не Валет, ты — шестерка! На тебя им и пули будет жалко! Бутылкой по черепу, и хватит с тебя!

  Валет взвыл страшно и повалился головой на стол. В дверь вломился Погорелов с каким-то оперативником. Тот держал пистолет на изготовке. Я замахал руками, сам готовый грохнуться в обморок.

  Если бы Меркулов видел сотворенный мною спектакль, это были бы мои последние минуты работы в Мосгорпрокуратуре. Для него не существовало понятия «моральный выбор». Недопустимость морального компромисса в повседневной жизни он целиком и полностью переносил в практическую сферу уголовной юстиции и выступал против тактических приемов, основанных на использовании низменных побуждений у допрашиваемого. И то, что я совершил сейчас, было безнравственно и противозаконно, но у меня не было другого выхода. Потому что я знал: если мы найдем истинных преступников и докажем их вину, мы спасем Геворкяна. Но главным для меня было не это: еще ходил по земле другой убийца Ким. И цель — найти его —оправдывала средства.

  Погорелов включил магнитофон на запись и слушал Валета, не перебивая. Лишь дважды, меняя кассету, он пытался остановить Бирюкова, но тот не обращал на майора никакого внимания. Обращался он лишь ко мне, своему «брату». Я же внимал ему без остатка — незаметно дирижировал его показаниями —этой симфонией кошмаров, задавая ему наводящие вопросы. Сейчас мне нужно было вытащить из этого безумца информацию об «Афганском братстве» и о деле Морозова, а сведения о двух других убийствах я оставлял на десерт — товарищу Погорелову...

  — И в Ленинграде этого нацмена я не убивал. Я стоял на стреме.

  — Брат, послушай, а кто для тебя самый главный солдат в нашем братстве? — наводил я его на нужную тему.

  — Главный? Брат? Солдат? Да Цезарь — главный. Я вместо него добровольно три раза «закал духа» принимал. Ну, это удары по телу, они — это розги, лучший учитель, закал духа...

  — Кто это — Цезарь? Как зовут, какая у него фамилия?

  — Цезаря зовут Цезарь. А фамилия у него — Куркин. Валера Куркин, он был мой первый командир... там... в Афганистане. Цезарь меня и в братство привел, и командиром нашей тройки был. И пил со мною первый бокал шампанского... с моей кровью. Мы поклялись тогда, что всегда будем вместе. Вместе добьемся победы над этими... над мыслителями и быдлом.

  — Валет! А кто тебя в Москву перевел... из Афганистана? Ты же в обслуге самого Министерства обороны работал перед самой демобилизацией?

  — Цезарь перевел. Сначала его самого взяли в академию. Потом он меня в Москву перетащил. Это нелегко. Но он мой брат. Он меня любит!

  Мне, конечно, хотелось сказать Бирюкову, что и этот твой «брат» Валерий Куркин, наверное, такой же оболтус, как и ты сам. Небось тоже выступает за уничтожение восьмидесяти процентов населения. Но любая реплика могла сейчас испортить все дело, и я спросил:

— В какой академии учится сейчас Цезарь?

  — В академии Дзержинского. Не которая военно-инженерная, а специальная — для разведки и спецназа.

  — И на деле он был, Цезарь, когда надо было расправиться с предателем, с Морозовым, — в Рязани? — сказал я и внутренне весь подобрался.

  — Ага, был. Он и ухлопал этого дурака, быдло это — курсанта. Он предать хотел наше братство. Цезарь говорил — наш устав хотел обнародовать. А это нельзя, секрет — наш устав.

  — А девушка? Что за девушка ездила с вами в Рязань?

— В зеленой косынке которая?

— Ну да.

  — Не знаю. С ней имел дело не Цезарь, а наш главный.

— Кто — главный?

  — Да ты же знаешь, что мы действуем в тройке. Главный — Малюта Скуратов, потом — Цезарь, потом — я, Валет...

  —   И ты не знаешь ничего о девушке этой? Кто она? Откуда? Как зовут и где живет?

  — Не-е... Не знаю я. И не положено, а я устав соблюдаю. Тогда меня тоже главным назначат, в другую тройку.

  — А что ты знаешь про Малюту Скуратова? Кто он?

— Ничего не знаю.

— А уколы тебе делали — в Афганистане?

  — От трусости? Чтобы храбрый был? Делали! Я же в гражданке трусливый был — факт. Крови очень боялся, плакал, когда ребята в нашем совхозе кошку били или собаку. В Афганистане таким быть нельзя. Там смелые люди нужны. Поэтому нам и уколы сделали...

— И что? После уколов — ты смелым стал?

— Спрашиваешь! Конечно!

У него появилась улыбочка, как тогда у Ивонина.

  — Я всю дорогу тренировался. Все нормы сдал, у нас в братстве для того, чтобы звание получить «солдат доблести и чести»,— надо проползти 36 метров за 25 секунд, попасть в десятку из пистолета, поразить мишень «в сердце», кидая нож.

  — А ты в метро был, когда в вагон бомбу подложили? —спросил я, нервно почесывая подбородок.

Бирюков хмыкнул и покачал головой.

  — Цезарь там был. А меня не взяли. Там были специалисты по взрыву.

  — Тогда откуда ты знаешь, что ваша работа, если ты не был? — спросил я, оторвавшись от блокнота, в который записывал основные факты из показаний Бирюкова.

— Нам объявили...

  Бирюков осекся, потому что, видимо, не хотел говорить о сборищах братства.

  — Скажи, брат, а где вы собирались? Я имею в виду собрания «Афганского братства».

  — Точно не знаю... В каких-то катакомбах, под землей. Я приезжал на платформу «Москворечье». Там меня ждал Цезарь. Он усаживал меня в машину, надевал повязку и вез куда-то. Нужна конспирация. Это потом, когда победим, мы выйдем из подполья. А сейчас — конспирация. Мы в катакомбах сидели в темноте, чтобы не видеть друг дружку.

  — И что, говорили вам в катакомбах? Когда Сталин отдаст свой самый главный приказ?

  — Сказали, что скоро отдаст! Может, даже в этом месяце отдаст!

  — О чем приказ? Что вы должны будете делать? Конкретно?!

  — Конкретно — не знаю! Знаю, что будем убивать быдло и мыслителей! Совершать революцию! А конкретно приказ Сталина объявят нашим тройкам накануне! Накануне нашей революции!

Я в упор смотрел на Бирюкова, крикнул:

— Брат! Смотри мне в глаза!

— Я смотрю!

  — Отвечай! Отвечай! Честно, только честно, как солдат! Когда Сталин отдаст приказ «Афганскому братству»? Отвечай!

— Не знаю! Не знаю я!

— Врешь!

  — Нет. Не вру! Я не знаю. Все тогда взлетит на воздух и придет наше время. Придет наш час! Больше я ничего не знаю.

  — Хорошо. Успокойся. Я тебе верю. Скажи, кому вы отдали инкассаторскую сумку с деньгами?

  — Я не знаю его клички. После Преображенки мы пересели в мой «Москвич» — бросили ихнюю «Волгу». Потом я доехал с братьями до метро «Варшавская», и Малюта отнес чемоданчик (мы переложили деньги в чемоданчик, а инкассаторскую сумку выбросили по дороге) какому-то мужику, Я не видел его лица, клянусь! Мужик этот взял чемоданчик и понес к «Запорожцу».

  — Что за мужик? Какие у него были приметы? Только не ври!

  — Шел он странно, как пьяный. Больше ничего не запомнил.

— Почему ты решил, что он пьяный?

  — Качался из стороны в сторону, но равномерно как-то. Чудно.

  — Последний вопрос. — Я напрягся и смотрел в его глаза с расширенными, словно от белладонны, зрачками. — Кто убил Ким!

  — Ким?! Я не знаю такой клички! Я его не убивал! Я не знаю!

  — Ты был в доме «Тысяча мелочей» с Ивониным, в ночь с 13-го на 14-е июня. И один из вас ударил ножом девушку по имени Ким.

  — Я не знаю Ивонина! Я никогда не был в этом доме!

  — Вспомни, где ты был и что делал в ночь с 13-го на 14-е, с четверга на пятницу.

— Я не знаю! Я так не могу! Я не помню!

— Успокойся, брат. Это было десять дней тому