Пепел Снежной Королевы

Но владельцы (двоюродный брат и дядя матушки, предпочитавшие проводить время в поместьях или Лондоне) в них так редко появлялись, что Корки чувствовал себя здесь почти полновластным хозяином. Насколько это было возможно.

Эдинбург с опустевшим теперь Холируд Пэлис, с многоэтажными домами, скученными в ограниченном крепостными стенами пространстве, был довольно унылым местом.

В городе запрещались зрелища, спектакли, танцы, быстрая ходьба и праздное глазение из окон. Однако, несмотря на то что и пьянство было запрещено также, карета с приезжими в этот поздний час с трудом продвигалась среди разных компаний, торопливо, но не очень твердо разбредавшихся по домам.

Остановившись в самом узком месте улицы, Корки и мистер Ролли выбрались из кареты, продолжив путь среди пестрой толпы уже пешком.

Мистер Ролли, прижимая к себе неизменный узелок, с сундуком, притороченным к спине, все еще ворчал себе под нос, перечисляя многочисленные беды и несправедливости, щедро изливавшиеся на его несчастную голову в течение жизни.

– Берегись воды! – весело прокричала сверху служанка.

– Придержи руки, – поспешил ответить Ролли, торопливо отбегая в сторону от опасного окна, из которого не замедлил низвергнуться вниз на камни мостовой поток нечистот, скопившихся в доме за последние сутки.

К счастью, наши путешественники уже подошли к нужному зданию и, с облегчением вздохнув, стали подниматься на свой этаж. С улицы слышалась отменная брань, которой нерасторопные награждали жителей домов, выливавших на головы гуляк содержимое ночных горшков.

Еще бы не поупражняться в ругани, если учесть немалую стоимость громадных и дорогих париков, в первую очередь страдавших от этих дурных осадков.

Шотландские города больше походили на французские, чем на просторные английские поселения с широко раскинувшимися предместьями. В тех предместьях проживали в собственных домах при садах и парках благородные господа и зажиточные дельцы.

Тогда как в Шотландии джентльмену зачастую опасно было проводить ночь вне защиты городских стен. Эдинбург был типичным примером города французского типа, который держался своих границ. Ради большей безопасности и удобства обороны он рос ввысь, а не в ширину.

Корки скучал по тонким в обхождении европейским дворянам, многочисленным увеселениям и замысловатым новинкам последней моды блистательного Парижа. Вот уж где знали толк в хороших винах, прекрасных женщинах и ювелирной многогранности благородного искусства фехтования.

Справедливости ради требовалось признать, что, где бы он ни жил, его смутное происхождение внушало презрение истинным аристократам. Это заставляло Корки особенно трепетно относиться к вопросам чести и ни на секунду не забывать о пропасти, отделявшей его от всех остальных представителей круга, в котором он вращался.

Прелестнейшие дамы, ради интереса заводившие с ним кратковременные связи, ничуть не гнушались его общества наедине, но в свои дома и семьи вводили гостя на жалких правах шута или ловкого в исполнении различных поручений иностранца.

– Ролли, – опомнился от глубоких раздумий Корки, когда камердинер разложил вещи и разжег огонь в камине, весьма нелишний в этот прохладный весенний вечер, – немедленно раздобудь мне последние выпуски «Газетт» и «Курант».

– Но, господин… – Не ожидавший такого вероломства Ролли едва не выронил жустикорп [10] хозяина. Выглянув из гардеробной комнаты, он скорбно посмотрел на Корки. – Уже ночь, где же я достану вам газеты?

– Ступай-ступай. Заодно позаботься о нашем ужине. Я полагаю, Мэтти будет рада помочь тебе и с тем, и с другим.

– Ну, если уж вам так не терпится… Оно, конечно, не мешало бы подкрепиться с дороги. – Воспоминания о миловидной хозяйке, управлявшейся в квартире на одном из нижних этажей, приободрили камердинера.

Хотя, в общем и целом, Мэтти и по годам, и по красоте значительно уступала Мэри, бесспорной фаворитке в сердце Ролли. Но теперь он весьма нуждался в утешении. А его желудок – в сытном обеде.

Состроив мученическую мину, всем своим видом изображая покорность ударам судьбы, он поплелся к двери. Через секунды послышались звуки веселой песенки, которую напевал мистер Ролли, спускаясь по лестнице вниз.

Глава 13

Дом все больше выбивается из-под контроля. Двери стучат, окна сами по себе открываются и закрываются, ну как здесь не поверить в привидения? Хорошо хоть призраки не очень возражают против тех ролей, которые им определил я.

Только девочка слишком уж упряма. Ну что она нам напишет? И почерк у нее непослушный. Три листка испортил, пока получилась записка.

Чашку надо склеить во что бы то ни стало. Уже почти восстановленная, она стоит, ожидая, пока найдется осколок с проклятой буквой «б». Но осколок куда-то закатился и никак не желает отыскиваться.

Пирог удался, только как он оказался в духовке? Не сам же он туда забрался… Странно, что сроки годности у продуктов в брошенных хозяевами магазинах не прошли.

Сколько же времени назад мир лишился людей? Как давно уже я остался единственным из живых? Может, я не один, может, кто-то есть еще?

– Папа, что ты делаешь? – Куки стояла на пороге кухни и наблюдала, как отец на четвереньках скрупулезно обследует пол.

– Да так, понимаешь… э-э-э… – Неуклюже поднявшись, он с независимым видом уселся за стол и спрятался за утренней газетой. – Пей кофе, пока не остыл. Я сделал тосты…

– Спасибо. – Озадаченная Куки, наполнив свою чашку, села к столу.

– Куки, можно спросить? – прочистив горло, неловко приступил отец. Они оба старательно отводили глаза от недоклеенной чашки, стоявшей рядом с корзиной яблок. – Почему ты перестала рисовать?

– Потому что у меня нет таланта. Тосты вкусные, спасибо. Я, пожалуй, пойду сегодня пораньше. У меня… встреча с подругой.

– А что за подруга?

– Роузи, ты ее не знаешь, – соврала наобум Куки.

– Ах, прекрасная Розамунд. Как же не знаю, вы вместе учились в колледже, не так ли?

– Папа! – Куки была изумлена. – Не помню, а разве вы знакомы?

– Ну конечно! Ты забыла, как мы втроем пили чай, когда она приходила сюда однажды. Вы тогда готовились к какому-то зачету, – старательно вспоминал отец. – Приятная, воспитанная девочка. Помню, она считала, что у моей маленькой Куки есть настоящий талант.

Роузи считала, что у Куки талант. Вот это да! Куки попыталась припомнить, по каким же признакам ее отец мог прийти к выводу, что Роузи, умница и красавица, считала талантливой ничем не примечательную, серую и нескладную Куки.

Таинственная записка! Вспомнив о вчерашнем недоразумении с пирогом, Куки бросилась в свою комнату в поисках записки. Та лежала на столике.

Медленно подойдя, Куки дрожавшими от чего-то руками взяла маленький клочок бумаги. Еще не прочитав ее, она поняла, что писала сама. Почерк принадлежал ей, вне всяких сомнений.

«Привет, капитан! Мне надо срочно вернуться на работу. Если я не успею к семи – поставь, пожалуйста, пирог в печь, температуру и режим я уже установила. Пока-пока!»

«Хотя видно, что я торопилась, когда писала эту странную записку, почерк бесспорно мой. Что за чушь! Куда я могла торопиться? Это писала не я. Или я сошла с ума. Я сумасшедшая?»– Смяв блокнотный листок, Куки в растерянности опустилась на кровать.

Посидев в полном оцепенении без единой мысли несколько минут, она вспомнила о работе и, схватив свитер, побежала к дверям. Выскочив на улицу, тут же завернула обратно. Дождь лил как из ведра, выходить на улицу без зонта нечего было и думать.

В последнюю минуту, спасая свою безупречную до недавнего времени репутацию, Куки ворвалась в лавку и обрадовалась, не увидев в зале Питера. Торопливо повязав фартук, она принялась за свои ежедневные обязанности.

Поливая цветы, разбирая заготовки для букетов, переплетая рамочки из гибких прутьев, она неустанно размышляла о странной записке и ее таинственном авторе.

Думать, что автором этих строк может быть она сама, Куки себе не позволяла. Хотя кто еще мог знать, как она в детстве называла своего отца?

Еще в те далекие времена, когда мама была рядом, когда папа читал дочери на ночь сказки и страшные истории про пиратов и острова сокровищ, она называла отца капитаном. А он ее юнгой.

Но это было так давно, что она и сама об этом забыла, не говоря уж о том, что никто, кроме них с отцом, не был посвящен в такие подробности их частной жизни.

В высшей степени необычное дело. Может, ее папа и написал? Шутка, желание наладить отношения, сильно испортившиеся со времен ее детства…

А может, это у него из-за возраста. Старческий маразм или что там бывает? Но почерк! Почерк был Куки. Тогда это Куки сошла с ума. Двинулась. А что, почему бы и нет? Остается еще один вариант. Автор записки тот, кто испек пирог…

– Куки, Куки, – уже в который раз пытаясь привлечь ее внимание, Питер терял терпение. – Да что с тобой, девушка!

– Что? – Очнувшись Куки уронила рамку из веток, которую крутила в руках в течение последних двадцати минут. – Слушаю, Питер.

– В самом деле? С трудом верится. У тебя все нормально? Дома, со здоровьем? – Трогательно, он, кажется, всерьез обеспокоен. – Помощь требуется?

– Нет, все хорошо, правда.

После работы забежав в городскую библиотеку, она взяла подшивку старых газет и медицинский справочник. Когда пришел отец, Куки вскочила с кресла, на котором сидела, укутавшись в плед и обложившись газетами. Минуту назад она, наконец, нашла то, что так долго искала.

– Всех свистать наверх, юнга! Капитан на палубе. А это что? – Отец поднял упавшую книгу. – Некрофилия. Это древнегреческая богиня, что ли?

Глава 14

– Некрофи… Некрофилия. А, знаю, это какая-то греческая богиня. – Мистер Ролли, стоя за спиной Корки с полотенцем в руках, заглядывал через плечо хозяину, читавшему свежий утренний номер «Газетт».

– Болван, – без выражения отозвался Корки.

– Слушаю.

Обиженный Ролли скрылся в спальне и стал приводить в порядок комнату и постель. Зазвонил колокол у главного входа в дом. Ролли бросился к окну и, выворачивая шею в попытках рассмотреть посетителя, стал глядеть на улицу.

За время отсутствия мистера Ролли в Эдинбурге Мэтти вполне могла завести какого-нибудь другого претендента на ее чудесные ячменные лепешки и славную маленькую ямочку на щеке.

Ухо надо держать востро, имея дело с такими вкусными, чистыми да гладкими хозяйками, как смешливая и ухватистая Мэтти.

Вчера она намекала камердинеру, что в последнее время, мол, к ней частенько захаживает бэйли [11]. Вот бы этому бэйли бока-то и намять. Чтобы не зарился на чужое.

Но посетителем оказался не злокозненный бэйли. Это был посыльный для лорда Корки. Он принес увесистый сверток и конверт. Явно не деньги.

«А золота бы не помешало», – с досадой подумал Ролли. Он не любил частые, хоть и непродолжительные периоды безденежья, которые постигали его хозяина.

«Впрочем, от миледи звонких гиней не дождешься», – вздыхая, признал Ролли, когда передавал в руки хозяина сверток и пакет.

– Уже возвратила книгу? – Удивленный встречей с Гитхелем, с которым так недавно распрощался, Корки вернул увесистый том камердинеру. – Надо отослать его сиятельству в замок. Распорядись, Ролли.

– Конечно, у миледи меньше средств на посыльных. – Недовольный новыми расходами, не учтенными в их бюджете, Ролли обернул книгу в бумагу и убрал ее в сундук.

– Немедленно, мистер Ролли, – приказал Корки, в душе признавая некоторую долю справедливости в ироничных сетованиях слуги.

Сломав печать, он открыл конверт, из которого выпал пригласительный билет на королевский бал, обещанный леди Фрэнсис, и с нетерпением развернул надушенный лист бумаги, исписанный изящным почерком матери.

«Здравствуй, Корки!

Надеюсь, тебя застанет обещанный мной билет. В этом году, говорят, ее величество соизволит осчастливить Эдинбург своим посещением (пока Холируд Пэлис еще совсем не развалился от редкого использования).

Вчера прибыла леди Марч, моя бесценная подруга, аккуратно поставляющая последние новости двора. Новости все те же. Ими заботливо снабжает нас чрезвычайно активная леди Мэри Бомонт, опять не удовлетворенная своей креацией [12] (не забудь поздравить ее с „графиней“).

Ч. недаром писал о ней как об „имеющей дело до всего“. Т., вторя ему, говорит, что „эта женщина имеет обыкновение вмешиваться во все дела, причем так, что всегда виден ее дьявольский нрав и дурные манеры“.

На днях она угрожала своему сыну, что примет католичество, если он не женится по ее выбору. Подумаю сама над такой перспективой – только дай мне повод и не исполни какой-нибудь моей причуды!

Воистину, стоит порадоваться обилию дураков при дворе, иначе где бы мы нашли столь богатую пищу для поддержания бодрого духа в нашем сыром климате, если бы не эти непрестанные курьезы?

Невольно замечаешь за собой тоску по добрым прежним временам, когда „старая“ знать не дулась в обиде на корону и не позволяла занимать свое законное место подле нее новым выскочкам, подбирающим у трона выморочные титулы, как собаки в обеденном зале подбирают кости у стола.

Но, увы, тот же граф Энгус все никак не покинет свои скалистые утесы для радостей света. А вспомнить, каковы были Хантли и братья Ботуэлы!

Впрочем, ты говорил, что Энгус серьезно болен? Надо бы навестить его, он в последнее время все упорнее зазывает к себе в гости.

Но не будем о грустном, Корки, мы ведь с тобой птицы радости и веселья и не позволим скучным делам, бедам и (сохрани Господь!) болезням мешать нашим наслаждениям. Прощай, мой друг, увидимся на балу и вместе посмеемся над суетами сильных мира сего.

Адье, мон ами».

Городская стража Эдинбурга с устрашающим грохотом старинных локаберов [13] промаршировала по каменным улицам.

Однако не мешало бы с пользой провести время, оставшееся в избытке до бала. Развлечения, доступные в будние дни, были скудными и немногочисленными.

Скачки на песках Лиса, гольф да петушиные бои. Ничто из этого не привлекало Корки и в более спокойные дни. А уж теперь, в преддверии событий, могущих решить если не жизнь его, то судьбу…

– Мистер Ролли, – властно крикнул Корки. – Собираться!

– Куда это еще? – подозрительно высказался в духе строптивого неповиновения Ролли, намеревавшийся провести этот день в теплой кухне Мэтти.

– В университет.

– Опять анакомикческий театр, – кисло протянул камердинер. Добро же некоторым людям тратить время (и деньги!) на созерцание распахнутых утроб мертвецов. Привыкший ко многому и многое повидавший, Ролли не очень боялся этого. Но, право же, зачем честному человеку знать, что у него там внутри?

* * *

– Сэр Энгус. – Крысолов старался говорить тихо, но отчетливо, чтобы больной не тратил сил излишне. – Вы, как вождь ближайших кланов, имеющий право на производство суда, под чьей юрисдикцией находятся местные жители, должны арестовать этого человека.

– Уже двадцать лет я не пользовался частной курией для суда, – слабым голосом протестовал Энгус. – Ты уверен, что без этого не обойтись?

– Милорд! Более десятка девушек от восьми до шестнадцати лет погибли за последний год. Погибли страшной смертью, никем не оплаканные, никем не защищенные. Их кровь, злодейски украденная, вопиет об отмщении. Теперь, когда нам известен человек, несомненно причастный к этим ужасным событиям, когда мы можем пролить свет истины на их судьбы, вы сомневаетесь? Вы, полноправный властитель судеб и вершитель законов!

– Я вынужден думать не только о справедливости, но и о благополучии местных жителей, моего, – Энгус подчеркнул последнее слово, – народа. Кругом доносчики, я в опале у ее величества и не должен совершать скоропалительные и недальновидные поступки, которые могут сказаться на судьбах моих людей. К тому же ваши подозрения насчет светлейшей особы совсем не нравятся мне лично.

В воцарившемся молчании Крысолов, упрямо выдвинув подбородок, взирал на распростертого на подушках графа. От него зависела сейчас и справедливость, и торжество Божьего суда на земле, и жизнь презренного – Юбер почти уверен был в его виновности – убийцы.

Глава 15

Перечитав статью, Куки подняла глаза на отца. Тот, углубившись в том по клинической психиатрии, с увлечением разыскивал диагнозы, которые легко можно было бы приписать многим из его друзей – да чего там греха таить, и ему самому.

– Ну вот, например. Забывчивость, рассеянное внимание, переменчивое настроение… Так что там это у нас, вернее, у них обозначает? Склероз. Старческий маразм – о, это про Дэниэла! Какая занятная книжонка. Куки, а зачем тебе это?

– Что? – очнулась Куки от задумчивости.

– Ну вот эта медицина?

– Неважно. Скажи, тебе никого не напоминает друг Мишель?