Пепел Снежной Королевы

– Нет. Пожалуй, нет. Хотя, вроде бы… нет, не знаю.

– Теперь прочти эту статью.

Бросив отцу газету, она прошла к буфету и достала бутылку с виски. Налив себе в стакан на целых два пальца, она выпила залпом и, добавив еще, вернулась к отцу.

Тот застыл с газетой в опущенных руках. Ступор все больше походил на полное отключение сознания. Куки, тяжело вздохнув, бросилась обратно к буфету и налила виски уже для отца.

– Итак?

Он, не глядя на дочь, опрокинул свой стакан и, резко выдохнув, встал.

– Не знаю, что и сказать. – Он мерил широкими шагами гостиную, которая стала очень маленькой для этой морской походки.

– Правда вполне подойдет. Я, знаешь ли, непривередлива. – Куки исподлобья следила за маневрами отца.

– Я знал ровно столько же, сколько и ты, – мрачно откликнулся на враждебность дочери Рэйли. – Вильгельмина увезла твоего брата в клинику и спустя два года сообщила, что он умер. Утонул в реке… Но сообщила она мне об этом через полгода, так что я даже на похоронах не был. Потом она уехала, кажется, в Лондон. Больше я о ней ничего не слышал.

– Выходит, он вовсе даже не тонул. Как она могла бросить его одного в этой клинике?!

– Но… ведь это же хорошо… Это получается настоящее чудо! Кристофер жив и даже оказался в конце концов дома. Поверить не могу… – Он потер лоб и налил себе еще виски. – Парень замечательный, если бы не его любовь к Шекспиру, – отец радостно улыбнулся. – Зато в числах разбирается о-го-го!.. Он же мне новый вариант лотерейной формулы предложил, знаешь? Нормальный парень, а дома и вовсе в себя придет!

– Да он тебя даже не слышит! – разозлилась Куки – Чему ты радуешься? Он сбежал из клиники, и, если бы не Мишель, кто знает, что с ним могло произойти.

– Но все ведь образовалось. – Рэйли отмахнулся от слов дочери. – И мы будем дальше жить все вместе. Как настоящая семья, слышишь, малышка, настоящая семья!

Он, вдруг подскочив к Куки, схватил ее и закружил по комнате в диком танце.

– Малышка?! – Куки закричала, вырвавшись из его объятий. – Я уже давно не мала. Ты посмотри на меня, ты меня видишь? Ты видишь именно меня?

Резко отвернувшись от него, Куки распахнула настежь стеклянные створки двери и выскочила в сад.

Дождь все еще лил, но то ли Куки не способна была слышать что-то кроме сумбурного внутреннего гула, то ли она вообще лишилась чувств – ничто не казалось ей более тихим и пустым, чем этот бушующий зимней бурей сад.

Яблоня. Я – яблоня. Дерево в зиме. Пальцы на ногах, удлиняясь, зазмеились и укоренились в земле – все глубже и глубже.

Кожа мягкая и рыхлая, как пудинг, огрубела, утолщаясь, изошла трещинами и бороздами, превратилась в кору. Волосы, ранее безвольно висевшие, встали колом и, разрастаясь в упругую крону, зацокали круглыми ветвями.

Я не цвету, не пробуждаюсь. Для меня самое главное – удержаться на месте в бурю. Яблоня в зимнем саду. Всеми корнями в мерзлую землю вживаясь, Куки из последних сил пыталась удержаться в этом странном и чужом мире.

Как легко было бы отпустить такую ненадежную, такую обманчивую землю, упасть в тугое и сильное течение ветра.

– Куки, что ты делаешь? Вернись домой, дочка! – С грохотом непогоды ворвался в сознание Куки надрывный голос отца. – Пожалуйста, не мучай так меня! Теперь Кит с нами, и все будет хорошо…

Она оглянулась на отца, не узнавая его седую крупную голову, сведенные в мольбе брови, разверстый навстречу непогоде черный рот и такие же черные глаза в глубоких глазницах над угловатыми скулами.

Кто он? Как мог этот человек украсть у своей маленькой девочки, своей малышки – мать, брата, полжизни в придачу?

Но уже через несколько секунд Куки пришла в себя. При чем здесь отец? Он не виноват… Но и «хорошо» наступит не скоро. Кристофер вовсе не в порядке, зато Куки знает, что надо сделать. У Куки есть план.

Глава 16

– Дуглас! – Корки на время оставил свой томный вид и сделался обычным человеком, возможно, лишь слегка более циничным, но вполне терпимым для своего старого друга. – Рад видеть тебя. Так рано закончилась охота?

– Ты же знаешь, что единственный спорт, который я одобряю, это сельское хозяйство, – Дуглас Денвер, граф Нортамберлендский, улыбнулся, – а на подобные мероприятия приезжаю исключительно ради встреч с министром и секретарем лорд-канцлера. Их крайне редко можно застать в кабинетах.

– Все осушаешь свои болота, – кивнул Корки. – Зайдем в кофейню. Мне так не хватает кондитерской Уайта и тех «…несчастных сельских дворян с кошельками, полными денег, которых там развращают и обдирают светские игроки и распутники». Видишь, я тоже читаю газеты. Наконец и Эдинбург приобщился к цивилизации. Уехав из Лондона, я вдруг почувствовал себя как в дикой пустыне.

– Ты несправедлив, друг! Мой главный садовник родом из горной страны, и он с тобой мог бы поспорить по этому поводу. Ручаюсь, ты бы проиграл, а я бы обогатился, поставив на него несколько гиней.

– Мой бесценный друг, ты, конечно же, прав, – сдался Корки, окончательно оставив презрительный тон. – Но не только садовниками богата Шотландия. Братья Хантер многому научили лондонских врачей, показав им разницу между брадобреями-костоправами и хирургами. А Прингль? Да если бы не его реформа военной гигиены, английская армия продолжала бы терять солдат в госпиталях больше, чем на полях сражений!

– Узнаю Корки! Как и прежде, увлечен медициной и математикой? – усмехнулся Дуглас, усаживаясь за столик в кофейне и беря газету со столика. – Комитету по реконструкции госпиталя Святого Фомы тебя не хватает… а вот это ты тоже прочел? – Дуглас обратился к газете: – «Как сообщают, Нэд Гудйир убил щеголя Фелдинга и бежал. Ссора началась в театре Друри-Лейн. В ту же ночь некий капитан оказал подобную дружескую услугу молодому Фулвуду, так что теперь здесь будет двумя уорикширскими франтами меньше. Капитан – в Ньюгейте».

Закончив чтение вслух заметки в «Газетт», Дуглас со значением посмотрел на Корки. Тот, нимало не смущаясь, наслаждался ароматом кофе и оглядывал оживленную и пеструю публику. Здесь, в отличие от лондонских кофеен, пока не было четкого разделения посетителей по сословиям и интересам.

– Не волнуйся, я далек от мысли составить компанию Нэду, а тем более щеголю Фелдингу и молодому Фулвуду. История с кузеном не более чем шутка, игра. Разминка.

– Вот как? Не заметил на ваших клинках пуговиц [14].

– Все было под контролем. – Решительно меняя направление беседы, Корки спросил: – Как поживает прелестная леди Катерина?

– Все хорошо, – сдался Дуглас, по опыту зная, как сложно заставить Корки объясняться о том, о чем он предпочитает молчать. И улыбнулся, заговорив о своей жене: – С последней вашей встречи она загорелась идеей организовать школу для детей. Теперь же она занята выбором достойной кандидатуры на почетную должность врача для фермеров и работников нашего поместья.

– Она поистине чудо. Кто бы мог предположить, что вы будете так счастливы, когда епископ Бернет венчал четырнадцатилетнего Дугласа и тринадцатилетнюю Катерину больше двадцати лет тому назад. Надеюсь, ты примирился с дедом перед его кончиной?

– От души. Но я долго не мог простить ему то, с какой легкостью он распоряжался моей жизнью. Я никак не мог понять, почему я должен расплачиваться за опрометчивость моего отца, добровольно сложившего голову на эшафоте за «доброе, старое дело».

– Да, старый сэр Ричард отличался гораздо большей политической умеренностью. И дальновидностью. Выбирая тебе в жены наследницу одного из правителей Ост-Индской компании, он заботился о твоем будущем и о будущем вашей земли.

– Ты говорил мне это тогда, в Оксфорде. Но услышать и понять все эти доводы я смог только спустя много лет. – Очнувшись от воспоминаний, молодой граф внимательно посмотрел на Корки. – Тогда я был ожесточенным и неопытным юнцом. Так же, как и ты. Но почему же ты понимал тогда больше, чем я? И почему теперь ты повторяешь ошибки моего несчастного отца?

– Дуглас, ты подозреваешь во мне заговорщика?

– Корки, не шути с этим. Из грязных политических игр никто не выходил без потерь. И неизвестно, что проще потерять, занимаясь ими, – честь или жизнь.

– Поскольку в моем распоряжении только этот капитал и есть, позволь мне самому распоряжаться им, – холодно ответил Корки на горячие слова Дугласа.

– Как знаешь. Однако мне будет искренне жаль потерять такого хорошего друга и разумного советчика, как ты, Корки.

– Уверяю вас, милорд, я еще долго намерен пользоваться вашим расположением, столь лестным для такого скромного и простого человека, как я, – с серьезным видом поклонился ему Корки.

– Никого менее подходящего под определения скромности и простоты, чем ты, Корки, мне встречать не доводилось! – не выдержав, рассмеялся Дуглас, глядя на расфранченного Корки. – «Мститель» в будущем месяце выходит в рейс. Ты и на этот раз участвуешь?

– Нет, друг. На сей раз тебе придется обогащаться без меня.

– Я могу ссудить средства для участия в этом предприятии, оно сулит большую выгоду.

– Благодарю, нет.

– Значит, все уже решено, – печально вздохнул друг. – Ну да ладно. Ты знаешь, к кому можешь обратиться в случае нужды.

– Знаю. Итак, я надеюсь увидеться с леди Катериной на балу, – вопросительно взглянул Корки на Дугласа. – Право, друг мой, вы чересчур редко радуете свет вашим обществом.

– Ну, свету вполне довольно и всех остальных. А я не большой любитель отрываться от дел. Мое поместье требует меня ежечасно, как и мою леди. Кстати, мне и теперь пора на деловую встречу с «Бертисон, Вульрич и K°». Для строительства отводных каналов нужен лес.

– Не смею больше отрывать вашу милость от сих достойных господ. Прощай, Дуглас. – Корки, встав, раскланялся с товарищем и, снова заказав кофе, принялся рассеянно оглядывать публику, толпившуюся в кофейне. «Пожалуй, сегодня мне должно повезти в игре», – решил он.

* * *

– Милорд, прежде чем допустить к вам владельца труппы, нам надо обговорить судьбу Олафа Лимерика. – Крысолов отвернулся от окна, у которого стоял, пока Энгуса удобнее устраивала на подушках Дженни, а ее муж, личный камердинер графа, брил, пудрил и надевал парик на своего хозяина.

После недавнего приступа, казавшегося последним, Энгус довольно легко оправился, в который раз изумляя врача и друга своим спокойствием и жизнеспособностью.

Став только немногим более слабым, он все же в состоянии был самостоятельно управлять делами, ежедневно встречался с бейлифом поместья, домоправителем и представителями подвластных ему кланов.

– Даже если он только пособник главного злодея, он заслуживает самой суровой кары. – Черты лица графа, обострившиеся от страданий, причиняемых болезнью, при упоминании преступников ожесточились, сделав его похожим на широкоскулых горцев, которые ничего не прощали и мстили за обиды до последней капли крови. – Ты должен проследить, чтобы ему было не легче, чем остальному «черному народу» [15].

– Возможно, для него было бы лучше погибнуть от руки палача, чем быть сосланным в рудники, – кивнул Крысолов. – Но что я должен делать с главным убийцей?

– Если я не доживу до тех времен, когда справедливость восторжествует, тебе надлежит самому казнить его. Невзирая ни на какие преграды.

– Даю вам в том мое слово, милорд.

– А теперь зови сюда комедианта.

Выходя из покоев графа, Крысолов посторонился, пропуская маленького толстого человечка с лицом, которому многочисленные глубокие морщины нисколько не придавали благородства и степенности – так сильно было на нем выражение лукавства и подобострастия.

Облачен он был в кафтан, некогда богато расшитый золотом, но за давностью лет настолько истертый, что бархат местами обнажался до простого сукна.

Парик его был напудрен не рисовой пудрой, а простой мукой, обильно осыпавшейся на полинялые плечи его изношенной одежды.

– Милорд, милорд. – Вошедший вычурно раскланивался, стараясь изящнее отставлять ногу в разваливающемся башмаке и широченных рингравах [16], вышедших из моды лет сорок назад. – Какая честь, милорд, предстать перед вами, поистине…

– Вам сообщили, для чего приглашена ваша труппа? – прервал Энгус излияния актера.

– Весьма лестно, милорд, перед столь просвещенною публикой…

– Достаточно ли в вашей труппе актеров для классического представления, и каково их мастерство?

– Сама блистательнейшая Нэлл Гвин [17] просилась в нашу труппу… однако скромность налагает печать на мои уста, и я не могу сказать, милорд, отчего она была не с нами. – Он притворно опустил глаза и бойко продолжал: – Друри-Лейн [18] неоднократно пытался сманить моих актеров самым бесчестным способом, но они знают разницу между высоким искусством и современными штучками. «Дидона и Эней» величайшего Перселла [19] в нашем исполнении истинное наслаждение для просвещенного и знающего…

– Что из драмы вам знакомо? Надеюсь, никакого Уичерли? [20] – подозрительно перебил Энгус.

– О, нет, как можно! – брезгливо поморщился человечек и с достоинством перечислил: – Джон Драйден [21], Бен Джонсон [22]. Из молодых у нас только Конгрив [23] и Фаркер [24]. Разумеется, Шекспир.

– Сейчас не играют Шекспира. То, что мне доводилось видеть, лишь унизительное и преступное усекновение величайших произведений до позорного фарса.

– О, сэр, – с чувством воскликнул актер, – как я вас понимаю! Я так и слышу своего батюшку. Он был учеником великого Марло [25], времен, когда в Саутворке собиралась самая знающая и благодарная публика, для которой и творил великий гений.

Они увлеченно углубились в беседу о театре, о великих драматургах. О тех временах, когда в театре понимали и актеры, и публика, когда солнце было теплее и вода мокрее.

Глава 17

– Вот раньше жизнь была – людей было много даже в таких небольших городках, как этот. И погода была правильнее, зимой была зима, по крайней мере.

Куки забыла, когда в последний раз высыпалась. Все ночи напролет она проводила, прислушиваясь к бессвязному бормотанию брата.

Вел он себя все так же странно, говорил все так же непонятно и все так же не признавал ее в качестве своей публики. Куки пыталась задавать ему вопросы, он делал вид, что не слышит ее.

– Ты совсем ничего не помнишь? – в который раз повторяла Куки.

– И бабушка на месте, вот странно-то!

Девушка, вздрогнув, похолодела. Бабушкой называлось старое заслуженное кресло в большой гостиной. Оно страшно не вязалось со всей остальной мебелью, но Куки, оставшись почти единоличной хозяйкой (отец обращал на мебель внимания еще меньше, чем на дочь), не допускала даже мысли, чтобы с ним расстаться.

О том, что скособоченное и облезлое кресло носило такое же уютное, как и оно само, прозвище, знала только Куки. И Кристофер.

Обретя таким странным и внезапным образом брата, Куки размышляла, что делать. Как помочь человеку, который не понимал, да и вряд ли когда осознает, кто именно он такой?

Она прочла, что в случаях аутизма помогали встречи пациента с объектом, который послужил толчком к заболеванию. Воссоздание травмировавшей ситуации помогало вытащить аутистов из их собственного мира в реальность. Куки в крайней степени волнения бегала из угла в угол своей комнаты.

«Что мне о нем известно? Ничего или почти ничего. Еще меньше, чем было известно о миссис Кассандре Фэйрфакс. И, тем не менее, вот же история ее жизни, вот она сама аккуратно сложена в коробке под кроватью. Хотелось бы мне, чтобы мой брат был настолько же реальным. Настолько же доказанным и… живым. Пусть когда-то давным-давно, но живым и существовавшим!»

Куки, остановившись на мгновение, кинулась к столу и, достав из него папку, распахнула ее пустое бумажное нутро. Посомневавшись, вложила в нее первый раритет – газетную статью.

Папка уже не пуста – и это как-то воодушевляло. Перевернув обратно титульный лист, она зачеркнула НЕИЗВЕСТНЫЙ и вывела твердой рукой КРИСТОФЕР.

Да, но с чего начать? Обычно с другими клиентами все начиналось с ближайших родных, семьи, друзей. Куки виновато оглянулась на запертую дверь, за которой, громко вздыхая, ходил отец. Первый свидетель уже есть. Но прежде будет логичнее перетряхнуть свои собственные воспоминания.

«Мне было… не меньше семи-восьми лет. Ему около четырех. Когда случилось ЭТО». Вообще, как ни странно, первые воспоминания Куки были связаны с появлением в ее жизни младшего брата.

Обычно люди помнят себя с более раннего возраста, но, сколько Куки ни старалась, вспомнить что-либо из своей жизни до появления в ней брата она не могла.

А вот яркий летний день, в который ей предъявили белоснежный мягкий сверток, в который, как конфета, был завернут ее брат, – включался электрической лампочкой, реагируя на затребованные «самые первые воспоминания».

Папа, огромный, усатый и шумный, подозвал ее к себе, сорвав с клумбы как цветок. Сказал, что это ее братик и ей следует любить его, если она хочет быть хорошей девочкой.

Куки очень захотела быть хорошей девочкой. Так как думала, что до этой благосклонно предоставленной возможности она сидела на грядке, одинокая и возможно даже зеленеющая.

На самом деле Куки подозревала, что до рождения брата не была хорошей девочкой. Вовсе не была никакой девочкой, если точнее. А была, предположим, гладиолусом. Таким розовым с желтой сердцевиной, с длинными изрезанными листьями и прозрачными волосинками на стебле.

Были у нее корешки – целый клубень. Поливали ее нерегулярно, и растеньице выходило довольно чахлым.

Поэтому, когда отец воззвал ее из этого цветочного небытия, она с радостью откликнулась и, переступив через грядку выросшими из тонкого стебля крепкими ножками в синих лаковых башмачках, торопливо подбежала к этому всемогущему и богоподному хозяину вселенной, открывшейся ей с нового ракурса.

Передвигаться, а тем более сразу на двух конечностях, было очень непривычно. Приходилось спотыкаться и, едва удерживаясь на ногах, преодолевать это немалое, как оказалось, расстояние.

Подойдя к отцу, Куки все же растянулась почти у самых его ног. Одной ручищей-клешней помогая ей подняться, он громогласно смеялся, не выпуская из второй руки нарядный конверт из одеяльца, отороченного кружевами.