Остров Русь 2, или Принцесса Леокады

— То, что нужно, — тихо подтвердил Грелкин и смачно щелкнул пальцами.

— Записано! — сообщил Перескоков, помахав телефоном.

— Придумал! — заявил носатый.

— Ну, что ты еще придумал? — уставился на него Шпулькин.

— Я придумал, какой гадости подпустить, чтобы уж наверняка.

— Ну? — обернулась к нему прима.

— Тема энуреза, — зловеще произнес тот.

— О! — даже на миг не задумавшись, блаженно закатил глаза Перескоков. — Вот что значит профессионализм. В десятку! Нельзя насилие и секс — пусть демонстрируют на сцене волеизлияние и мочеиспускание!

— И призывают к этому зрителей, — прозорливо кивая, добавила прима.

Внезапно глаза Перескокова округлились, и он вдохновенно промолвил:

— Борьба добра со злом. Хит всех времен и народов «Ночной позор»…

Тут только мы со Стасом осознали, что нелепая шутка заходит слишком далеко. Переглянувшись, мы заорали хором:

— Мы не будем мочиться на сцене!

Акулы шоу-бизнеса глянули на нас так, словно это пищали комары, и прима сказала Перескокову:

— Веня, ты пока уведи ребятишек.

— Все-все-все, мальчики, — вскочил продюсер, схватил нас за руки и куда-то поволок. — Вам спать пора, набираться сил надо, впереди большие свершения. А нам нужно делом заняться: подготовить репертуар, расписать гастрольный план, зарядить поэтов и аранжировщиков, договориться по поводу транспорта, организовать фанатов…

— Мы не будем делать этого на сцене! — твердо сказал я, остановившись перед дверью.

— Завтра, завтра поговорим, — ласково сказал Перескоков, впихивая нас в спальню, и захлопнул у нас перед носом дверь.

…Проснулся я от того, что в мобильном заверещал будильник. Первой мыслью было, как мне неохота переться в школу. Но миг спустя я осознал, что нахожусь не дома и никакая школа мне не грозит. Я лежал одетым и обутым на очень шикарной и мягкой трехспальной кровати с балдахином.

Рядом со мной, завладев единственным одеялом, безмятежно сопел укутавшийся почти с головой Стас. Вчера он не удержался и сделал по глоточку из нескольких красивых бутылочек, которые мы обнаружили у Перескокова в баре.

— Эй, — толкнул я его ногой. — Вставай, армахет[3]!

Он резко сел, осоловело осмотрелся и сказал:

— Интересно, кстати, нас завтраком кормить будут?

За что я люблю своего брата, так это за здоровый взгляд на жизнь.

— Мне тоже интересно, — сказал я. — Давай поищем кухню.

— Чего ее искать, мы ж там были, — напомнил Стас.

Точно. Я и забыл. Я же там миксер нашел. Мы сползли с кровати и направились туда. На кухне сидел Перескоков. Он был все в тех же кроссовках и в том же кислотном халате, что и вчера, только сильно порванном на спине. Перед ним на столе лежал сотовый телефон, а в руках он держал бутылку джина. В воздухе стоял отчетливый можжевеловый дух.

Я даже замер в дверях: Перескоков наливал в стакан прозрачную жидкость… Какое-то время он сосредоточенно смотрел на нее, а потом, к моему облегчению, аккуратно стал переливать обратно в бутылку.

— А, проснулись, драгоценные мои, — заметил он меня и приветливо качнул головой. — Проходите, присаживайтесь. А я вот так и не смог уснуть. — Вид у него был ужасный. Такой, будто бы он все-таки пил всю ночь. Его шахтерское лицо приняло синеватый оттенок и поросло жесткой щетиной. Красные глаза были полны отчаяния и доброты. — Зато я кучу дел по телефону переделал. Жизнь, кстати, налаживается. Жить будем бедненько, но добренько. Уже и транспорт ходит. Медленно, но ходит. Потому что, когда он не ходит, вреда получается больше, чем пользы. Люди это осознают потихоньку. И в магазинах уже торговля началась.

— Так ведь можно все без денег брать!

— Можно, но почти никто уже не берет, потому что это дурно, и народ это понял. Да ты садись, — пригласил он вновь.

Я присел, а Стас куда-то исчез, видимо, вернулся в спальню. Перескоков взял бутылку и вновь наполнил стакан на треть.

— Костик, я не могу больше пить, — вдруг трагично сообщил он. — Налить могу, а выпить — никак. Только поднесу стакан ко рту, как душит меня совесть, так, будто я собираюсь кого-нибудь топором зарубить. Вот, глянь! — Дрожащей рукой он медленно поднес стакан ко рту, но та затряслась еще сильнее, заходила ходуном, и в какой-то момент пахучий джин выплеснулся ему на халат.

— Пятнышко будет! — взволнованно воскликнул Перескоков и, быстро поставив стакан на стол, принялся, чавкая, сосать махровый подол. Кого он решил обмануть? Себя, что ли?

— И сколько вы так уже насосали? — спросил я.

Перескоков затравленно на меня посмотрел и буркнул:

— Зови брата завтракать. Он добрее.

Я вернулся в спальню, но Стаса там не было. И тут же я услыхал шум и гам со стороны прихожей. Я заглянул в гостиную, в ту самую, из которой продюсер вчера выпрыгнул, и увидел Стаса, пятящегося от целой оравы журналистов с камерами.

— Скажите, сколько вам лет?! Это правда, что вы внебрачные отпрыски президента?! Вы — близнецы? Ваши ближайшие планы?! Какой вы ориентации?! Так все-таки «кто кого»? — кричали они наперебой. — Кто придумал девиз «Энурез против армии»?

— Это придумали задолго до нас, — пролепетал Стас, обернулся и беспомощно посмотрел на меня. Уж не знаю, чего он так растерялся, но было ясно, что его надо спасать. Я метнулся обратно на кухню, схватил со стола джин, плеснул немного Перескокову на халат, чтоб ему не обидно было, и побежал к брату на выручку.

— Куда-а?.. — плаксиво крикнул мне вдогонку продюсер, но я уже был в гостиной. Замахнувшись бутылкой, как гранатой, я заорал:

— А ну, пошли вон! Убирайтесь!

В прихожей началась давка. Продолжая выкрикивать вопросы, толпа папарацци стала медленно выдавливаться через узкий тамбур за дверь. Когда исчез последний, Стас, бормоча: «Ноу комментс, ноу комментс», — захлопнул ее. Стало тихо, как в бункере. Не соврал хозяин про звукоизоляцию.

— Так вот как она приходит, эта пресловутая слава, — многозначительно сказал Стас. — Помнишь, мы книжку читали, как ее там? «Огрызки хлеба»?.. Нет… «Обломки неба»?.. Короче, что-то такое. Про «Битлз». С ними было примерно так же. Встали утром, голова гудит, а пресса беснуется. А что вчера делали, что творили?.. Ничего не помнят.

— Они-то хоть петь умели, — прервал я его.

— Так ведь и шоу-бизнес на месте не стоит, — парировал он.

— Ты лучше скажи, на кой нам все это? Нам Леокадию искать надо, а эти уроды нам теперь проходу не дадут. Всюду будут лезть с камерами и вопросами мучить.

— Ты что, забыл гениальный план Перескокова? — возмутился Стас. — Именно благодаря славе мы и привлечем ее внимание.

— Так-то оно так… — сказал я, царапая подбородок. — Но что-то не нравится мне все это…

— А мне — нормально, — заявил Стас. — Мы, кстати, завтракать все-таки будем?

— Пойдем, пойдем, — кивнул я, — Перескоков тебя заждался.

Не успели мы поесть, как в продюсерские апартаменты ворвалась Клавдия Самогудова.

— Внимание! — с порога объявила она. — Вечером вылетаем на гастроли! Шумиху уже подняли, пиар-кампанию закрутили, рекламу пустили по всем СМИ. А наступать начнем, — она революционно взмахнула кулаком, — из провинции! С самых окраин! С Владика!

— Но мы же еще не репетировали! — испугался Стас.

— Еще чего не хватало! — сделала большие глаза примадонна. — Пусть самодеятельность репетирует. У нас уже весь материал готов, а к вечеру будут записаны фонограммы. Вам нужно будет только прыгать и открывать рот, короче — делать шоу. Вас в самолете за десять минут всему мой Лелик обучит, он у меня мастер!

Я вспомнил вчерашние разговоры и сказал:

— Лично я мочиться перед всеми не стану.

Несколько секунду длилось тяжелое молчание. Потом Самогудова махнула рукой и примирительно сказала:

— Ну ладно… Звездам капризы положены. Обсудили мы это… Наймем дублеров, что же делать. Ну, может, еще девочки с подтанцовки помогут…

— Вы, конечно, понимаете, насколько мне трудно в этом признаться, — встрял Перескоков, — но лично мне понравилась идея коллеги Шпулькина…

— Ну да… — задумчиво кивнула ему примадонна.

— Что за идея? — спросил Стас.

— Не важно! — встрепенулась прима. — Это все потом! А сейчас — работать! — Она хлопнула о стол пачкой листов: — Вот тексты, выбирайте.

Мы со Стасом взяли по бумажке, я стал читать, и у меня глаза полезли на лоб. Это была длиннющая песня, но мне хватило первого куплета:

Нет свободы молодым, Миф — «свобода», ложь и дым! Но свободе я учусь: Где хочу, там и…

Я поднял мрачный взгляд на примадонну, и она, поймав его, затараторила:

— Это такая тяжелая роковая баллада в стиле Хрипелова. А припев — народный, пипл схавает!

Я прочитал припев. Он действительно был знаком мне с начальной школы:

Хорошо быть кисою, Хорошо собакою…

— Я уже слышала фонограмму! — сообщила Самогудова с воодушевлением, — там в припеве после каждый строчки такой крутой хардовый риф!

И она прорычала:

Хорошо быть кисою, О! Оу! Оу! О!!!

Я глянул на Стаса. Вид у него был перепуганный.

— Костя, — сказал он. — Это кошмар. Послушай:

Расскажу я вам, мальчишки: Мальчик жил, он смелым был, Раз он, расстегнув штанишки, Лес горящий потушил…

— Почему же это кошмар? — возразила Самогудова. — Очень проникновенная позитивная песня. Ведь напрочь куда-то ушла из нашей жизни героика. А кто же будет воспитывать молодежь, если не мы — деятели культуры?

Я схватил еще листочек и прочитал вслух:

Мы друг друга полюбили, Невзирая на ландшафт, Мы еще грудными были, Писались на брудершафт…

— Кто пишет вам эти частушки?! — вскричал Стас.

— У нас целый штат прекрасных поэтов, — отозвалась Самогудова. — Пушкин отдыхает. Тема мочеиспускания раскрыта со всех сторон, она просто выработана, как золотая жила! И всего за одну ночь.

— Но при чем здесь ландшафт?! — рявкнул я.

— Как это при чем? — пожала плечами прима. — А ты сочини рифму на «брудершафт». Поэзия, милочка моя, это великое таинство… Но лично мне больше всего нравится вот это… — Она взяла листочки, немножко покопалась в них, наконец, выдернула один и, по-рэперски жестикулируя, речитативом продекламировала:

Ты помнишь, чувак, мы курили траву, Теперь за траву голову оторву. Ты лучше, чувак, бы отлил бы в нее, Так эк'ологичнее, блин, ё-моё!..

— Смело! Современно! — сама же оценила она.

— Супер! Просто супер! — запрыгал на табуретке Перескоков. — Мы порвем эту страну, как грелку!

Я не знал, что и сказать. Но вовремя пришел в себя Стас:

— Лично я никуда не полечу, — сказал он. — Ни на какие гастроли.

— Я тоже, — кивнул я, как мне казалось, твердо.

Но вечером мы как миленькие погрузились в лимузин Перескокова и двинулись впереди целой автоколонны, везущей звезд эстрады, в направлении аэропорта Шереметьево. Взялся спасать мир, не бойся описаться…

— Но ведь самолеты теперь не летают, — удивился Стас, когда мы медленно-медленно продвигались через окружавшую здание аэропорта толпу народа с флажками и плакатами «We Love Тот-Того!!!», «I love пи-пи!!!» и даже «Тот-Того, мы пи-пи с вами!» Они были всюду, даже на крыше.

— Нам ужасно повезло, — сообщил Перескоков, сидевший напротив нас. — Мой пилот однажды побывал на концерте моей бывшей группы и, естественно, оглох. Ничегошеньки теперь не слышит. Так что он летать не боится.

— А как же он по радио переговаривается? Со всякими там диспетчерами? — спросил Стас.

— А зачем? — удивился Перескоков. — Это было нужно, когда небо кишело самолетами и на посадку неизвестно было куда идти: вдруг там кто-то уже есть. А сейчас и в небе чистота, и взлетные полосы все свободные, садись — не хочу.

— А для чего здесь столько народу? — продолжал расспросы Стас.

— Это ваши фанаты, — пояснил Перескоков.

— Да откуда у нас могут быть фанаты, если мы еще ни разу не выступили?!

— Это все, друг мой, дело техники, — сказал Перескоков, — мы профессионалы или где?