Остров Русь 2, или Принцесса Леокады

Он достал свой мобильник, приставил его к губам и артистично объявил:

— Внимание, диспетчерским службам и всем, всем, всем, кто пришел сегодня проводить своих любимцев в турне по дремучим глубинам нашей великой страны! Говорит Вениамин Перескоков. Просьба не путать с Перископовым…

По тому, как от его негромкого голоса завибрировали пуленепробиваемые стекла машины, и по легкому эху, которое пробивалось из-за них, я понял, что его речь транслируется через громкоговорители на всю площадь.

— …Встречайте! Звездный кортеж возглавляет лимузин суперсовременной группы «Тот-Того», и я, Вениамин Перескоков, просьба не путать с Перископовым, ее генеральный продюсер! — продолжил наш скромный конферансье, а затем принялся по очереди объявлять остальных участников тура, въезжавших через служебные ворота на аэродром. Тут, словно припаркованные автомобили, в ряд стояли десятки громадных разноцветных авиалайнеров.

Когда Перескоков закончил, небо над аэропортом озарилось разноцветными огнями, и прозвучал запоздалый треск фейерверка. Неизвестно откуда появились служебные машинки с желтыми мигающими маячками, а вслед за ними, объезжая хоровод лимузинов, прополз очень низкий желтый тягач с большими колесами, тащивший за переднее шасси средних размеров реактивный самолет советского образца.

К нему придвинули трап, и дверь нашего автомобиля отворил улыбающийся стюард в аэрофлотовской форме. Из прохладного кондиционированного воздуха салона мы вышли на пропахший техникой жаркий ветер и зашагали по асфальту.

Раньше всех на трап полезла Клавдия Самогудова, своим зычным голосом перекрывая оглушительный гул самолетных двигателей:

— Я хочу сидеть в кабине!

— Клавочка, я с тобой! — ломанулось за ней длинноносое «дитя порока».

После них на борт поднялся пожилой много раз заслуженный артист Комбинезонов с лицом мафиозного главаря под курчавым париком.

— Костя, я боюсь, — шепнул мне на ухо Стас.

— Я тоже, — кивнул я, чувствуя, что от волнения у меня начинает дергаться глаз. — От этих уродов можно всего ожидать. Надо было нам настоять, чтобы тур был железнодорожным.

— Ага! — возразил Стас. — А ты знаешь, сколько ехать от Москвы до Владика? В нынешней ситуации целый год можно тащиться.

— Да хоть два. Лучше долго ехать во Владивосток, чем быстро лететь на кладбище.

— Типун тебе на язык, — сказал Стас. — Ладно, пилот-то глухой, он нормальный. Да и наши — не самоубийцы все-таки.

— Не знаю, не знаю… — сказал я. — Во всяком случае, нужно сразу выяснить, где лежат парашюты.

…Самолет набился битком — звездами, обслуживающим персоналом и девушками из подтанцовки. Вспарывая облака, мы стремительно набирали высоту. Похоже, пилот у нас был лихач.

— И сколько нам лететь до Владика? — спросил Стас у Перескокова.

— Смотря с какой скоростью, — ответил тот уклончиво.

— А почему нас не инструктируют, как положено, по технике безопасности и не рассказывают, где находятся парашюты? — спросил я заветное.

— Это частный самолет, и никто тут этого делать не обязан. А парашютов на пассажирских самолетах не бывает.

У меня похолодело в животе, а Стас бессильно рухнул в кресло и страдальчески закатил глаза. Самолет потряхивала турбулентность, уши закладывало так, что казалось, их залепили пластилином. Но звезды, не испытывая ни малейшей тревоги, принялись за свои беспечные разговоры.

— Вот что, ребятки, — сказал Перескоков. — Настало время нам хоть немного порепетировать.

— Где? — удивился я. — Здесь, что ли?

— А ты как думал? — усмехнулся продюсер. — Тяжела и неказиста жизнь российского артиста. Айда за мной, — и он потащил нас через салон за какие-то шторки.

Пройдя небольшой тамбур, мы оказались в тесной музыкальной студии с аппаратурой, синтезатором, прикрепленными к полу высокими стульчиками, микрофонными стойками и, конечно же, баром. Тут уже сидели Грелкин, Шпулькин и самогудовский Лелик.

— Вы готовы? — спросил нас Шпулькин.

— Да мы и песен-то не слыхали, — возмутился я.

— При чем тут песни? — засмеялся Шпулькин. — Ну-ка, — повернулся он к Лелику и Грелкину, — покажите-ка ребятам, что значит настоящее эстрадное шоу, — и нажал на кнопку.

В студии зазвучал бойкий реп на знакомую мелодию. Парочка фаворитов примы вооружилась микрофонами и, приплясывая, запела:

Жили-были на свете два брата — Стас с Костей, И они, то есть мы, прилетели к вам в гости Показать вам, как стильнее стать и умней, Как забить на условности глупых людей! Если кто-то не хочет идти воевать, Нужно вовремя мокрою сделать кровать, А потом докторам заявить наотрез: «Извините, но, блин, у меня энурез!»

Тут эти отморозки расстегнули штаны и стали пританцовывая, причудливо скрещивать пляшущие в воздухе струйки. При этом они горланили припев:

И треснул мир напополам, дымит разлом, Идет священная война бобра с ослом. И меркнет свет, в ночи текут ручьи в узор, Ну, кто сказал, что энурез — «ночной позор»?

Я просто осатанел. Я хотел наконец вдолбить в их дурацкие головы, что МЫ ЭТОГО НА СЦЕНЕ ДЕЛАТЬ НЕ БУДЕМ! Потому что мы этого делать не хотим. А еще потому, что в отличие от заслуженных звезд эстрады мы не умеем делать это по команде и по заказу… Я встал и уже набрал в легкие воздуха, чтобы заявить им об этом уже, наверное, в десятый раз, как вдруг самолет мощно тряхнуло, и я только клацнул зубами.

Все испуганно повскакали с мест. В студию вломилась Самогудова:

— Бегом в салон, уродцы!!! Застегните ширинки, пристегните ремни!

Глава четвертая.

«Последний дюйм» и радушный совхоз

Самолет мощно завибрировал и начал терять высоту. Мы кинулись на места. Ощущение было такое, будто мы летим в оборвавшемся лифте. Голова закружилась, и неприятно зашевелились внутренности. Вместе со всеми, кто не был пристегнут, а таких было большинство, мы со Стасом взлетели к потолку и стали барахтаться в невесомости. Так же внезапно самолет вновь выровнялся, и все свалились — кто в проход, кто на сиденья.

— Мы падаем! Мы падаем! — вопили попсовики.

— Где, где мой замечательный парашютик?! — горестно выкрикнул Перескоков.

Но хоть самолет и потряхивало, он уже не пикировал.

— Спокойно! — командным голосом рявкнула Самогудова, которая прибежала в салон вместе с нами. — Без паники! Это была всего лишь воздушная яма. Пристегнуть ремни, обхватить затылки руками и засунуть головы между коленей!

Все примолкли и, выполнив ее инструкцию, сидели скорчившись, как креветки, а сама Самогудова исчезла. Через минуту самолет натужно застонал и вновь стал рушиться в пропасть. Тут же прима ворвалась обратно в салон и сообщила почти победным тоном:

— А вот теперь мы действительно падаем! Сидите так же, как сидите, а я пойду попробую все-таки разбудить пилота. Хоть и жалко его.

Свет дважды мигнул и погас.

— Прав ты был, Костя, — услышал я тихий голос Стаса, — надо было поездом.

Мне стало даже не столько страшно, сколько грустно. Как глупо все вышло. Мы решили, что умнее всех и знаем, как спасти мир. А в результате дали себя уговорить на это уродское шоу… Так нам и надо.

Я выпрямился и посмотрел в окошко. Теперь, когда в салоне наступила темнота, там, в рассветной дымке, стал отчетливо виден зубчатый силуэт леса. Мало кто расскажет вам, что чувствуешь, когда падаешь в самолете. Так вот, слушайте. Чувство такое, будто катишься на санках с горы к краю пропасти.

Вдруг в моей голове отчетливым эхом прозвучала последняя фраза примадонны. Выходит, мы падаем, а пилот спит?! И, может быть даже, мы падаем как раз поэтому? А старенькой добренькой дуре жалко его растормошить!

Как раз в этот момент в полутьме салона вновь возникла ее фигура.

— Бесполезно! — заявила она. — Но я считаю, унывать не стоит. Давайте-ка споем хором наш новый хит. Как там? «Жили-были на свете два брата — Стас с Костей…»

Не нравится мне это прошедшее время! Придумала, как скрасить нам последние минуты… Затейница. Я поспешно расстегнул ремень и, спотыкаясь от тряски, стал пробираться в кабину. Ударившись головой о косяк, я миновал тамбур, ворвался в студию и увидел в полумраке распахнутую дверь к пилоту.

Она болталась из стороны в сторону и стучала о стену. Секунду я стоял, завороженно наблюдая, как в огромном лобовом стекле мелькают рваные облака. Какое-то странное оцепенение охватило меня. Говорят, так иногда бывает, когда находишься в смертельной опасности. Но длилось это только миг, придя в себя, я бросился внутрь.

В кабине мигал красный аварийный свет. На панели маячила надпись «Взять управление». Пилот храпел, развалившись в кресле. Я изо всех сил хлопнул его ладошкой по лысине. Он сделал такое движение рукой, словно отмахнулся от мухи, и что-то неразборчиво промямлил.

И тут я увидел, что по полу у него под ногами катаются пустые бутылки из-под коньяка и пепси. Господи, да он же в стельку пьян! Он жрал коньяк, а эта добренькая дура пила с ним пепси-колу! И небось песни с носатым орали…

Я схватил пилота за грудки и принялся изо всех сил трясти его. Он приоткрыл глаза и снова что-то промычал. В панике я стал лупить его по щекам.

— Просыпайся! Просыпайся, гад, мы падаем! — вопил я, прекрасно сознавая, что это бессмысленно, ведь летчик-то глухой. — Возьми штурвал, мерзавец!

— Ах, штурман, — вдруг промямлил тот и неуклюже отмахнулся. — Прошу вас, воздержитесь от рукоприкладства.

Тут кабину накрыла тень. Я бросил взгляд в окно и увидел, что мы уже совсем низко скользим вдоль лесистого склона. Рывком я выдернул пилота за грудки из кресла, бросил в проход, занял его место и схватился за тугой непослушный штурвал. По мере того как я, словно вожжи, тянул его на себя, машина стала медленно задирать нос. Меня вдавило в сиденье, я ощутил легкое сотрясение и услышал треск. Самолет коснулся хвостом верхушек деревьев, догадался я.

И тут же случился ужасающий удар. Меня впечатало в штурвал, а нос самолета погрузился в грохочущую тьму. Сквозь разбитые окна в кабину градом влетели какие-то обломки. Перекрывая предсмертный рев двигателей, раздался громовой взрыв, и все озарилось огнем.

Я выпал из сиденья в проход, прямо на пилота, скатился с него и почувствовал, как меня больно прижало боком к каким-то выпуклостям под приборной доской. Я попытался слезть с них, но мне показалось, что я вешу целую тонну…

Вокруг трещало и скрежетало, видно, самолет катился, скребя корпусом о землю. Тряхнуло… И вдруг наступила такая пронзительная тишина и такая легкость, что я было решил, что все-таки умер. Но боль в боку заставила понять, что это не так.

Стараясь не наступать ладонями на ошметки стеклопакета, на какие-то щепки и даже ветки, я пополз по наклонному полу развороченной кабины, так как лежали мы, по-видимому, слегка завалившись набок.

Меня колотила нервная дрожь, в ногах и в животе то и дело возникала сосущая слабость, в голове гудело. Но все-таки мы приземлились и все-таки остались живы. А еще неизвестно, что было бы, не возьми я в последний момент штурвал в свои руки…

Вдруг я услышал абсолютно трезвый голос пилота:

— Ну и кто так садит самолет?

Придерживаясь за сиденье, я поднялся и хотел со злости как следует пнуть его. Но он лежал все так же с закрытыми глазами и просто бредил.

— Это был ваш последний полет, штурман, — не открывая глаз, сказал он саркастически: — Вы уволены…

Через разгромленную студию я осторожно двинулся в салон. Разрушений там практически не было. Похоже, все были живы-здоровы и даже более того, тут, словно в плацкартном вагоне во время посадки, царил приглушенный, будничный базар.

— Ты, главное, Веничка, не расстраивайся! — кудахтала Клавдия Самогудова. — Самолетик был уже старый, потрепанный… С таким проектом, как «Тот-Того», ты себе десять новых купишь!

— Это просто безобразие! — сурово вещал Шпулькин. — Кто отвечает за транспортировку в турне? А если мы все будем так выполнять свои обязанности?

— И какие это у тебя обязанности?! — огрызнулся Перескоков. — Критиковать мы все горазды!..

Кто-то схватил меня за рукав. Я подпрыгнул от неожиданности. Это был Стас.

— Костя, ты в порядке?

— Кажется, да… В башке только звенит и боком треснулся… Надо срочно сваливать отсюда, а то рванет еще!

— Не-не-не, — быстро помотал головой Грелкин. Глаза у него были как два блюдца и еле помещались на лице. — Я в окошко видел: крылья с баками уже отвалились и взорвались раньше.

— Точно? — усомнился я.

— Точно-точно, — снова покивал он взволнованно. — Я полагаю, нам не следует никуда выходить. Нужно оставаться здесь и ждать.

— Чего? — протянул Стас с сомнением.

— А — старателей, бэ — карателей, це — эмчеэсовцев-спасателей! — выпалил тот.

— Це — спасателей! — обрадовался Стас.

— Ответ правильный! — воскликнул Грелкин. — Вы переходите на следующий уровень!

— Да! — сделал победный жест Стас.

— Но ведь за полетом никто не следил, — вернул я к реальности этих перевозбудившихся любителей телевикторин. — Нас могут хватиться только через несколько дней. А то и вовсе не хватятся.

— Хватятся, — уверенно вклинилась в разговор прима. — О нашем гастрольном туре по всем каналам кричат.

— И что, спасатели пойдут искать нас пешком? Вертолеты-то не летают.

— Даже если так, куда мы сейчас среди ночи попремся?

— Осмотреть самолет все равно нужно, — сказал я. — Вдруг баки с топливом горят близко, и пожар может добраться до нас?

— Оглядеться, может, и надо, — согласилась прима. — А то в окнах ни хрена не видать. Только не ты пойдешь, а кто-нибудь не такой важный.

— А вот не надо таких намеков! — вскричал Грелкин.

— Нет, пойду я! — твердо сказал я.

— И я! — поддержал Стас. — Мы вместе пойдем. И даже не спорьте, бесполезно.

— Как мне надоели эти вечные капризы дебютантов! — возвела глаза к небу Самогудова. — Ладно, идите. Но уж, пожалуйста, будьте осторожны. Ведь если мы, к примеру, Лелика потеряем, то и не почешемся, а вот если вас, тогда весь проект — насмарку!

Двери оказались заклинены. Примадонна нашла возле одного из кресел запасный выход, но и его открыть тоже не получилось.

— Может быть, мы завалились на двери? — предположил Стас.

— А с другой стороны дверей нет, — с победным видом развела руками прима. — Так что сидите.

— Мы можем выбраться через кабину, — возразил я. — Там все окна разбиты. Кстати, осмотрите пилота, он вроде цел, но кто его знает.

…Светало. Я думал, что мы рухнули в лес, но оказалось, что самолет, похожий без крыльев на гигантский тюбик, лежит на кочковатой поляне среди кустарника и небольших елок. Далеко позади, на склоне холма полыхал какой-то барак, и от него поднимался столб темного дыма. Пожар освещал часть пробуравленной нами ложбины с поваленным^ по сторонам деревцами. Немного пройдя вдоль нее, мы увидели на фоне пожара силуэты коров.